•
7 сентября 2025 г., 19:56
ебанная катастрофа. нам гю ебанная-переебанная катастрофа. он – старлетка, лолита, психичка и монашка в одном лице. он пиздец раскрепощённый, раскрученный, раздолбанный. он нюхает бензиновые дорожки, в крови у него шипят витамины, брызжут, будто пузырьки в тёплой газировке. он разобьёт тебе монтировкой ламбу, если бросишь, но сам сбежит под утро, трусы натягивая уже в лифте, не глядя. нам гю диагностировали пограничку и нимфоманию. два раза лежал в психушке: первый – когда почти вскрылся, второй – когда вскрыл квартиру бывшего и улыбался в глазок полиции. он обожает рейвы, но ненавидит кислоту. слушает женский рэп, принимает только ванну – только горячую, чтоб кожа краснела.
во рту пересыхает, язык липнет к нёбу, а на нём блёстки – потому что он слизнул чужую сверкающую грудь, пока пил текилу. и теперь каждый глоток пахнет дешевым глиттером.
интересно, у кого будет блестящий член?
на нём рваные чёрные бегги и дизайнерский кроп-топ с похабной надписью: «эра пёзд». это пиздец. неон липнет к его ореолу, к рукам, которые взлетают вверх и падают на шею очередного плечистого. у нам гю бешеный тактильный голод. он трогает-трогает-трогает-и-трогает, пока у кого-то не встанет. точно не у него, никогда у него.
он исследует сухие мышцы, скребёт предплечья ногтями с чёрным лаком, оставляет автографы. пальцами тянет мокрую от пота ткань на груди, горячими губами касается кожи у ключицы, выше – к бледной шее. ластится, как мартовская кошка, дрожит в такт музыке. вена на пульсе стучит прямо под зубами, в ритм битов – что-то там про токио. нам гю вгрызается клыками, ощущает стон по вибрации гортани. никаких нежных засосов – только кровь, только гематомы, только привкус металла, ржавого и сладкого.
его жопа слишком маленькая для чужих здоровенных ладоней. плечистый мнёт её, как будто комкает бумагу, как будто готовит костёр. мацает его бока, сжимает и разжимает складочки, жмёт, будто проверяет тесто. рука скользит по потному бархату к животу. щиплет и мнёт, гладит и шлёпает, дёргает и тянет. его тело – пластилин. нам гю – долбаный мячик-антистресс, липкий, мягкий, готовый лопнуть под пальцами.
вжимает бёдра нам гю в свои – до хруста ткани. или костей? блять, неважно. как же у него стоит. нам гю клянётся, он чувствует пульсацию прямо через спортивные шорты, будто вена просвечивает сквозь синтетику, бьётся под пальцами, как провод с током. стоит, наверно, только коснуться губами – и тот взорвётся белыми струями, горячими, липкими, прямо нам гю на лицо. блеск, вспышка, ослепление. как сломанная лампа, брызжет, искрит. теперь его тошнит, сладкой горечью под языком. в голове кипит чачджамён, пенится, переваривается в кислоту. и всё равно – нам гю нравится, когда на него стоит. нравится этот голод, направленный прямо в него. он балуется им, играет, провоцирует.
открывает изгиб шеи и плеча, запрокидывает голову, будто сам себе алтарь. разрешит даже покрыть её мокрыми дорожками, заляпать, как афишу в метро. дышит в губы, мажет щеки, кусает воздух – но поцеловать не даёт, и в глаза не смотрит. слишком прямое попадание, слишком рискованное.
они уже не танцуют – почти трахаются на танцполе, под THANOS feat. Charlie XCX – Machine-gun. нам гю кажется: только сейчас он понял, как он, блять, обожает этот трек. в него летят светло-синие бластеры, неоновый огонь, и он отвечает полу-улыбкой, щербатой, как уличное стекло. руками зарывается в длинные патлы плечистого, цепляется до боли, притягивает ближе, так, чтобы слиться, раствориться в симбиозе из музыки, похоти, спермы и электричества.
малыш, что кончил раньше него?
не, сука. так не пойдёт.
су бон жжёт дыру глазами в этом обоссанном утырке, что лапает его мальчика. fucking unfair. нам гю – ебучая королева драмы. старлетка. цирк, блядь. он утроил спектакль: будто они в ссоре, ушёл танцевать один, твёркая маленьким задом, – и сразу словил на себя какого-то ебососа. как муха на липучку, как бумажка к ботинку, как отброс в водовороте. fuck off, huh?!
су бон глотает редбул с водкой из ебаного стекла, и от этого зрелища у него потеют ладони, прилипают к стакану. ему кажется: оставь он нам гю одного хоть на секунду – и его возьмут силой. изорвут на части, убьют, подвергнут пыткам, развратят, расчленят. кишки натянут, используют как мастурбатор, мягкие части сожрут под соусом терияки. сам чхве начал бы с задницы. сам, если б не любил так сильно. чхве вообще не понимает, как его южная красавица жила до него. как ходил по улицам, как дышал, как возвращался домой один.
нам гю изнасиловали в средней школе.
музыка накатывает разрядами тока, бьёт по нервам, и на нём уже так много отпечатков рук, что он перестаёт чувствовать собственное тело. чужие пальцы расползлись по нему, как татуировки, как ожоги. только светло-синие пялятся в него тупо, прожигают. нам гю ликует, внутри задыхается от радости – наконец-то его пизданутый возлюбленный смог удержать взгляд дольше, чем на три мучительные минуты.
су бон и его ебучее СДВГ. внимание щёлкает, прыгает, как дешёвый стрим: то на него, то на потолок, то на муху, то на рюмку. сто́ит всех приступов тошноты, застрявших в горле. серьёзно. у нам гю руки устают держать телефон с долбаным майнкрафт-летсплеем, пока су бон ему отлизывает. часами. одержимость дыркой нам гю — необъяснимое явление, целая космология. чхве предпочитает её на завтрак, обед, ужин. может ещё и полдник. нам гю же нравятся более белковые истории. меж коленей нам гю ему просто уютно, а вкус его задницы похож то на карамель, то на ванильное мороженое. чхве закинется тремя сразу и уляжется на законное место.
— let me eat your pussy, — пошлит, причмокивая, перед тем как начать, — vanilla kitten.
нам гю трясёт только от воспоминаний. возбуждение накатывает волнами до кончиков пальцев ног. он запрокидывает голову, втягивает воздух через нос и трётся бёдрами о плечистого. он хочет раствориться. прикосновения тают на коже, и нам гю чувствует руки на своей шее, пока чужие губы пытаются поймать его поцелуй. это заводит ещё сильнее. перед глазами фиолетовые искры, и он поджимает губы, избегая настырных касаний, но лицо не убирает. его разматывает с каждой секундой. то ли у него сейчас кровь носом пойдёт, то ли случится истерически-эпилептический припадок. он в слезах и грязи будет кататься по танцполу, пока его не соскребут и не выкинут. он не может позволить себе роскошь попасть в black-list ещё в одном клубе. нам гю сглатывает комок за комком чего-то кислого и снова пытается разложиться на молекулы под всплески светомузыки.
широкие ладони ползут по его узким бёдрам, странно, неуверенно, цепляют край штанов и пытаются проникнуть к заветному. по дыханию нам гю не может понять: он эти свои клешни вообще контролирует? поясница покрывается мурашками, и приходится жевать губу до крови, чтобы не стонать. это какое-то проклятье. чужие пальцы давят на ложбинку над ягодицами, почти больно. скользят ниже. нам гю приходится упереться руками ему в грудь, макушкой чесать подбородок. спина выгибается, изо рта вылетает блядский стон и тут же тонет в оглушительном гуле толпы. придурок будто войти в него прямо через одежду пытается, трёт его дырку, безжалостно, почти механически. в ушах белый шум, и кажется, будто нам гю уже готов излиться себе в бегги.
или его просто начало крыть?
его глаза катятся по образу напротив. взгляд заволок нарко-туман, зрачки дрожат, хоть этого и не видно. его всего колотит. лицо напротив – потное, какое-то слишком уродливое. нам гю резко хочется сорваться, убежать, но рука на пояснице держит, не отпускает. и остаётся только качать задницей в такт и пялиться пустыми, чёрными. он впивается ногтями в чужую кожу так, что это точно больно. его точно стошнит.
— get fucking lost, you useless piece of korean junk!! — голос режет перепонки, как ржавым ножом по проводу, и нам гю видит, как что-то гладкое сверкает в софитном блеске. это стакан. стеклянный стакан. ебучий стеклянный стакан с редбулом и водкой. он на миг будто трезвеет от всего, в чём топятся мозги. глухой удар – словно разбили яйцо прямо в череп, и его чуть не придавливает увесистое тело. но один лёгкий толчок – и потерявшая форму тушка валится на пол. нам гю отряхивается, будто кот после лужи, и поднимает глаза на причину несчастья:
— what the fuck, man? this dumbass asshole almost fuck you here, huh?! yo, what about me, man? what about us, man? our fucked up ass love story, baby?
— корейский, — выдыхает он, переступая через ещё живое, но уже ненужное тело. нам гю надеется, что толпа пьяных и обдолбанных не затопчет несчастного к концу вечеринки. или наоборот, надеется, что затопчет. — меня бесит твой английский. — он подходит ближе, щекой впритык к щеке, и родные руки обвивают его талию змеями. запах этого въелся в кожу, и нам гю жаждет, чтобы су бон слизал его как можно скорее.
— you freaky love my english! — чхве не ругается, хотя секунду назад готов был выцарапать глаза этой маленькой суке. он может придушить его, может сломать кукольную шею, — что это нахуй было? — мат льётся грязью прямо в лицо нам гю, а тот гладит шею, высокие скулы, мягкость щёк под глазами и сжатую челюсть, которую его boy всегда напрягает ради пафоса. надо будет сделать массаж, чтобы лицо не перекосило.
— абстракция, — парирует нам гю, как будто это высокое искусство. су бон думает: нам гю — это и есть искусство. он ластится под касания, ухмыляется криво, и всё вокруг вдруг становится фиолетово-безразличным. каждый раз, когда нам гю рядом, он будто в коконе из чувств и запаха аммиака. руки смыкаются крепче на пояснице, оставляя отметки. су бон думает: давно пора его пометить. прокусить шею, оставить шрам. если нам гю когда-нибудь пришибут за скотский характер – он станет первым подозреваемым.
— страшно? — су бон грубее тянет его к себе, так что их голые животы склеиваются. лицо перекошено – то ли от восторга, то ли от злости. горячие ладони забираются под кроп, ногти царапают спину, пытаясь вдавить в кожу лаковый след. он хочет укусить, но сдерживается.
— хочешь меня убить? — нам гю провоцирует его самим своим существованием. он корчит из себя томную пизду: полуприкрытые веки, надутые губы, ресницы дрожат. вроде обидится, если чхве ответит неправильно. но у су бона нет понимания, какое сегодня настроение у его baby: убить самому или быть убитым. и всё это рулетка с одним патроном.
— бля, baby, no way, мне тогда и себя убить придётся, I’m not ready, — короткий смешок, и су бон слизывает испарину с верхней губы. нам гю наконец распахивает глаза-колодцы и перестаёт ломать комедию. смотрит стеклянно, щурится так, как нравится только су бону.
— покончил бы с собой, если бы я сдох? — голос игривый, значит выстрел холостой, и мозги су бона останутся при нём ещё сегодня. пространство снова заводится, музыка долбит по ушам, а под кроссами – что-то скользкое. только теперь оба понимают, что всё это время кричали, чтобы расслышать друг друга. нам гю лезет в его волосы, сжимает в кулаки, тянет ближе, чтобы мурлыкать в губы: — легендарный танос будет размазанный лежать на асфальте, потому что какой-то торчок откинулся?!
— я бы вены вскрыл! — возражает чхве. ему такая смерть всегда казалась лиричнее. на его запястьях выцарапано: «남규 사랑해요» — и это было пиздецки красиво. кроваво-красиво. шрамы до сих пор блестят алым, хотя прошло почти два года, и иногда чешутся. он был как сид вишес со своей нэнси – в знак вечной любви. до встречи с этой ебанной катастрофой су бон не думал, что он вообще способен быть таким романтичным.
— так банально! — нам гю кромсает словами воздух, всё ещё удерживая его за крашенные волосы. не даёт к губам приблизиться. балуется или издевается. на губах язвы, и су бон знает, что у него во рту пересохло. он снова пытается напасть, но хватка крепкая, удаётся лишь вырвать пару волосков. сука хочет, чтобы он отвечал – придётся.
— you make me cry! не банально, а классика! — связки уже в надрыве, а у су бона впереди концертные туры и промо альбома. нам гю как будто плевать. он снова тянется к его губам, для этого унизительно становится на носочки. оставляет ожоги, сжимает челюсть, шепчет прямо в приоткрытые губы:
— нахуй тебя и твою классику.
легендарный танос точно сядет за убийство.
су бон срывается как зверь, когда хватка на затылке ослабевает. губы в губы, зубы в зубы, звон отдается эхом, будто бьют по пустой жестянке. у нам гю во рту терпко и горячо одновременно – дешевый сахар ванильного ликёра, дешевле ещё дым и кислый джин-тоник. ванильный джин-тоник, любимый коктейль су бона, который теперь пахнет как мыло в грязном сортире клуба. он хочет вылакать всего нам гю досуха, до последней слюны. его мысли. его мечты. его возбуждение, печаль и воздержание. даже его тошноту. даже его ебучую мокроту в лёгких. даже свою сперму из его задницы после того, как кончит.
он хочет выбить на рёбрах нам гю своё имя, как клеймо мясника, хочет написать его на лбу – прямо под терновым венком, вбитым гвоздями в кожу. хочет выкусать его вдоль позвоночника, как будто отгрызает проводку. пока же только шипит в поцелуй, когда нам гю оставляет на его спине новые борозды ногтями – полосы, будто в мясо въелись крючья.
поцелуй со вкусом ягодного мороженого, протухшего от дешёвой жвачки и сигаретного дыма. дым таноса так плотно забился в лёгкие, что кажется – все внутренности покрыты этой чёрной плёнкой, скользкой и липкой, как нефтяное пятно на воде. нам гю кусает губы и гнётся в костях, будто хочет поломать себя ради близости. руки его рвано блуждают по телу – срываются, как спички. царапает коротко выстриженный затылок, влажную шею, потную спину. и вдруг оказывается – футболки на су боне уже нет. когда он успел её сорвать?
язык нам гю рвётся глубже, скользит, пока не упирается в рвотный рефлекс. кажется шершавым, как будто он из наждачной бумаги, и су бон думает – вот сейчас он точно содрёт его горло изнутри.
нам гю бедром чувствует, как член каменеет под джинсами, и трётся об него так бесстыдно, что су бон рычит в поцелуй. тесно, больно, всё сводит. у самого нам гю между ног уже мокро. пот? или он действительно потёк от одних поцелуев, как шлюха на гормонах. будто у него овуляция. су бон часто шутит, что мечтает сделать его беременным. какая дикость, какое безумие – и одновременно самый трогательный комплимент, который нам гю когда-либо слышал. он хочет с су боном семью или просто хочет су бона – разницы всё равно нет.
между ними грязь, липкая и вонючая, и кажется, что больше ничего. но эта грязь – самое сильное чувство, которое нам гю жрал ложками. его сажали на транки, на барбитураты, чтоб приглушить это. но оно всё равно возвращалось. он обожал легендарного репера таноса до фанатских футболок с его лицом, до плакатов на облезлых стенах, до визга фанаток и яростного желания каждой выцарапать силикон из губ. до туалетного траха без резинки, до истеричного «люби меня» в каждой клетке тела. нам гю любил его до скандалов, до ударов по лицу, до полного обесценивания. до того, чтобы свести су бона с ума или сойти самому.
— трахаться хочу! — нам гю бьёт по гласным, звук чёткий, как отбойный молоток: тра-ха-ца. это взрывает улыбку в поцелуй. нам гю глотает её, сминает губы снова, прикусывает – хочет его сожрать целиком. руками жмёт ближе, гладит с яростью, будто хочет залезть не в одежду, а под кожу, в грязную, рваную душу.
— какая ж ты сука ебливая, — выплёвывает су бон, отрывая его с пошлым чмоком. всё, что касается нам гю, – пошло. нитка слюны тянется, горячие рты, глаза, пожирающие его целиком. пальцы сжимаются на подбородке, оставляя синяки, как клеймо. нам гю лыбится, идиотски и жадно, и вцепляется в его запястья. — идём, baby.
танос прёт сквозь пляшущие тела, как будто пинает банки из-под пепси. похуй на субординацию, на правила. он тварь, витринная мразь. на экране рисует сердечки пальцами, шепчет поклонникам «love you». требует лейбл. в сторис – блевотно-милые десертики и сладкий капучино. ночью же – таблетки, пот, сперма, вывернутый желудок и жгучая пустота. липкая показуха, облепленная сахарной пудрой. пахнет протухшим молоком и дешёвой жвачкой.
но "любовь" он хочет шептать только нам гю. языком выводить сердечки на его животе. свое выцарапать из груди и кинуть под его ноги. позволить воткнуть в себя коктейльную трубочку, прямо в артерию – пусть пьёт кровь, пока он дохнет под мефедроном. чтоб приход у нам гю был чище некуда. и если потом он всадит нож под рёбра – су бон не обидится. если при этом он будет его любить.
нам гю плетётся за ним, запутываясь в чужих телах, в руках, в потных лицах. жарко, как в утробе, липко, как в киселе. он идёт за су боном, будто тот светится ржавыми лампочками изнутри. и за этим светом он готов хоть на смерть: передоз, удушье, остановка сердца. его качает волнами: то блаженный экстаз, то резкая ясность, звенящая в висках, будто металл по стеклу. звуки ускоряются, всё липнет к коже, температура взвинчена до сорока. и в этом трипе остаётся только су бон. и невыносимое желание быть распятым, размазанным, отъбанным.
может, мамочка права — он и правда шлюха?
зеркала прыгают, отражения заигрывают, как будто множат его. коридор дрожит, набит стонами и шлепками, вязкими, как мокрое мясо. воздух густой, пропитанный потом и кислым дымом. жжёт слизистую, обжигает лёгкие. особенно если дышать глубоко. нам гю всегда любит глубже – до гланд, до самого желудка, до тошноты. пол в пятнах – то ли блевота, то ли галлюцинация. он старается кроссами не наступать, но всё равно липко.
всё течёт, и он ловит на язык солёный пот, давится воздухом, когда чужие пальцы скользят по коже. танос прижимает его к себе, оттаскивает подальше от случайного траха в углу. липкая картинка, впечатывающаяся в глаз. блять, как же горячо со стороны. он грызёт щёки изнутри, пока рядом девчонка заглатывает пальцы своего. он тоже хочет так. но он знает – су бон не фанат public.
нам гю возбуждают чужие стоны. он дрочит под порно вместо сериалов. трётся о сиденье в тачке, мечтая о грязном сексе на парковке. прижимается к подушке, всё ещё пахнущей су боном. заказывает игрушки онлайн, и пошло стонет в трубку, пока чхве колесит по world-турам. секс, мастурбация, петтинг – всегда мало. всё скользит мимо, он хочет сильнее, жёстче. чтоб руки раскатывались по телу, как волны, и тонули в нём по локоть. чтоб ноги подкашивались, поясница трещала, колени разбегались в разные стороны. он мечтает ебаться, пока не обоссится. пока не потеряет сознание, с пеной на губах и ногтями, впившимися в чужую кожу.
он знает – су бону иногда больно кончать от обезвоживания, когда они вместе, но как тут остановиться. чхве всегда потакал. айс-американо в три утра. дрочка ногами под одеялом. любой каприз. нам гю потом слижет вину, жадно. часами будет заливаться сладкой болтовнёй о том, как любит его, пока не уснет прямо в полуслове. даже сны у него пропитаны сексом: липкие, коматозные, как ночное бельё, забытое в стирке.
он заведен всегда. с пубертата понял – дрочить можно до боли, до содранной кожи, до соли на пальцах. трахал себя бутылочками от маминого крема, дезиками, карандашами, чем угодно, лишь бы глубже. тело слишком отзывчивое, создано под чужие руки. не краснел, когда к нему лезли без спроса – наоборот, воспринимал это как комплимент. его облапали в метро – он завёлся ещё сильнее. пах потом чужим парфюмом весь вечер.
психотерапевт мямлил что-то про «сексуальную травму», про тело, которое реагирует на любую руку, любой запах. говорил тихо, ровно, будто жевал резину, тянул слог за слогом. говорил, что пора перестать продавать себя взглядам. любое прикосновение, по его словам, нам гю превращает в акт. любое внимание – в приглашение. слишком серьёзно, слишком по-научному. будто это диагноз, а не грязь на языке. и всё это пока нам гю скользил губами по его члену, под столом, среди этих правильных слов и сложных формулировок. терапия, мать её. мерзко, липко, но ещё липче слушать. голос вязнет, цепляется, жужжит над ухом. нам гю думал простое, тупое: да плевать. он сам грязь. сам извращенец. сам фрик. так мягче. так безопаснее. так комфортней.
в школе он отдавался всем. жрал чужие руки, как сахарную вату на ярмарке. караоке-бары, клубы, подъезды, школьный сортир. старшие парни с грязными руками. пустили по кругу на выпускном. сперма стекала по ноге, он хихикал, и вытирался скатертью. ему нравилось. он тянулся к грязи как мотылёк к лампочке. всегда. ебанное нездоровое влечение к разврату, к пошлости, к липкой безысходности чужих тел. и теперь всё это свелось к одному человеку. чхве су бон. его пизданутый наркотик. его грязь. его святыня.
они заваливаются в випку. плюшевые диваны пахнут потом и сахарным табаком. пухлые губы сэ ми с блядским вишнёвым тинтом обхватывают мундштук. вкус мармеладных мишек и проёбанной молодости. маленькая грудь вздымается под прозрачной тряпкой, затяжка – и она выпускает кольца дыма в потолок. голубой, как дешевое небо в декорациях. ногтями царапает экран смартфона, длинными и острыми. то ли пишет очередное «die, bitch» под фоткой нам гю. то ли разбрасывается сердечками для подруг-фальшивок. бегает зрачками, расширенными, с синим отливом. она трезва, просто темно внутри.
— señorita, why you out here all by yourself? — танос, взвинченный. он всегда такой. даже когда без кокса, даже когда сонный и млеющий, даже когда боксеры не давят член, и не нужно слинять поскорее. его голос всегда острый, громкий, как битое стекло. режет даже сквозь кальянный дым, сквозь визги за дверью. стоит прямо, только чуть шатает, и смотрит на сэ ми так, будто прямо сейчас полезет в драку. — где, my boy, мин су? — она не поднимает глаз. жмётся к кальяну. нам гю в этот момент размазывается о руку су бона, оставляет мокрые следы. губы цепляют его предплечье, слюна блестит, тянется нитями.
— чё он у тебя такой… размазанный? — некрасиво тыкает в их сторону кальянной трубкой. вопросом на вопрос. сука тупая.
нам гю хочет её убить взглядом. не выходит. хочется больше – выдрать весь ебучий пирсинг, одним рывком, чтоб с мясом. ухо откусить. вилку в горло вогнать. но су бон держит крепко. и дальше фантазий дело не идёт. он всё равно застрял в собственном мирке. скребётся щекой о чужую руку, зубами впечатывается в кожу, как будто десны сводит, чешутся. сжимает ладонь су бона, цепляется пальцами. ноги тянутся, хочет залезть, обвиться, но ловкости не хватает.
сэ ми брызжет ядом, будто ей не похуй:
— смотри, чтоб не откинулся.
нам гю выключает её голос, как радиостанцию с помехами. как выключал мин су, чтоб не взбеситься. он остаётся в своей вселенной, липкой и тесной. только су бон. только его чертова подмышка.
— damn! he chillin’! — су бон машет рукой, откланивается слишком театрально. показушник. актёр недоделанный. хотя, если честно, вся его жизнь – сцена, роли, придуманные им самим. айдол, картинка, фотошоп. реальности в нём – ноль. только нам гю это вывозит. один-единственный. остальные – хлам. — soo-o where da fuck is min suu-u? — он тянет гласные, будто катается на языке металлическими шариками, будто жуёт пломбы. нам гю закипает. ненавидит, когда танос берёт чужие имена в рот, особенно это. нам гю стерва ревнивая, бешеная сука. лучше не проверять, что будет, если влезет в их диалог.
сэ ми корчит рожу, смотрит скучно, сквозь них:
— ему хреново. блевать ушёл.
— huh? poor li’l thing… all fucked up already. yo, and gen su, where the fuck he at? — зубы у таноса лязгают, как пустые бутылки в мусорке.
— не знаю, — закатывает глаза, и в них блестят разноцветные блики. будто неоновый демон. ведьма в чёрном и серебряных цепях. юбка короткая, бисер мелкий по кругу, как нимб. или это глюки у таноса: недосып, прожжённые нейроны. вот-вот сядет на паранойю. его мальчику потом пол-ночи придётся держать его, укрывать от панических атак. вытирать истерику длинными рукавами. not manly. а потом самому дрочить в душе. душем.
— волосы ему держит, походу, — нам гю цедит яд сквозь щели зубов. хихикает. су бон подхватывает, оба ржут как придурки. сэ ми цокает языком, как ножницами. видом даёт понять: ещё секунда — и она кончит диалог, нахуй. ей эти их прелюдии и арт-хаусы неинтересны. она любит цепкость, ясность, точность. прямой укол. поэтому и летает в швейцарию на рождество, будто в паломничество.
она не понимает ни слова из их сцен. это её бесит. су бон ловит сигналы. накладывает руку на рот нам гю, глушит смех.
— we out, baby… goin’ home, — он почти ноет. скулит, как подстреленная дворняга, пока нам гю отчаянно пытается вцепиться зубами в его ладонь. его крыша съезжает с тихим треском, и это видно. смех не утихает, а разрывается нервным сипом, как будто в горле ржавый мотор пытается завестись. его дёргает, ломает, рвёт мелкими спазмами. тело ведёт себя, как будто в нём перебили провода. чхве растягивает рот в жёсткую линию, чтобы не сорваться сам, но глаза – мокрые, пьяные – хохочут, залипают на чужой истерике, как на пламени.
сэ ми морщится. ей бы избавиться от этих двух упорыщей, как от мусора вонючего. она вскидывает бровь – жест быстрый, как щёлкнуть зажигалкой.
— my fucking keys? — су бон тянет слова, сипит, как будто в лёгких песок. звучит укуренно, и правда не помнит, что именно за сегодня в него влезло. точно – слюни нам гю. точно – его сперма с утра. а ещё пара маргарит, шоты с ромом и вареньем, редбул с водкой. дальше мысли идут комками, вялым дымом с блядскими вкусами. самый мерзкий – гуаво-манго, сладкий до тошноты.
нам гю в его руках расползается. крошится, как детский пазл, из которого потеряли половину деталей. или как раздробленный мет. искры, осколки, резкие перепады. нервная система пляшет, как жучки под кожей. смех ломается, перерастает в истерический вой, и он заваливается на су бона всем телом, тянет вниз. захлёбывается собственным дыханием. прижимает ладонь к рту – грызёт костяшки, запястье, будто кот, который любит слишком больно. язык липнет к солёной коже. глаза-колодцы заполняются ртутными слезами, шипят. он снова гуляет по пограничке рассудкая.
су бон чувствует каждой клеткой. его мальчика нужно держать, иначе он потечёт, размажется. он гладит волосы, шепчет «тише-тише», заговаривает судорогу, как будто убаюкивает психоз. взгляд при этом всё равно цепляется за сэ ми, насилует её молча.
нам гю пора бы вернуться на таблетки.
— психичка и её сутенер, — сэ ми морщится, скривив лицо в гримасу мерзости. говорит тихо, но голос звучит хлопком, как крышка шампуня. дешёвого, с резким химозным запахом, будто протухшего под раковиной.
су бон молчит. но он, сука, злопамятный. однажды она будет мокрыми салфетками стирать кровь с лица любимчика мин су – после того, как он развалит ему нос кулаком. похуй, что стервятники-журналюги разорвут. опять придётся платить, чтоб его репутация осталась в пределах «эксцентрика» и «без комплексов». ему плевать, у него достаточно бабла. он сглатывает злость, как прогорклый комок. под пальцами горит кожа нам гю – единственное, что возвращает его к ровному дыханию. он под его ладонями постепенно оседает, перестаёт трястись.
— забирай, — сэ ми протягивает карту с нелепым брелком, и сама будто боится её держать. пальцы выдают раздражение, отвращение, желание поскорее откинуть. — только не начинайте в такси, как в прошлый раз, мне потом, блять, разгребаться с этим, — звучит больше обида, чем злость.
танос обижен на неё в разы сильнее. он уже заранее крутит в голове, как именно сделать назло.
— ’preciate it, my boo. — он нарочито смачно чмокает её костяшки, оставляет на коже мокрый, склизкий след. она передёргивается, скривившись, словно он облил её тухлым вином. нам гю тут же виснет на его шее, сверлит её взглядом снизу-вверх, сжимает его, как удав игрушку. целует су бона мягко, нежно, но показательно, прямо перед ней – акт метки, собственности.
дверь за ними хлопает, оставляя густую волну дыма, перегара, чужой липкой злости. сэ ми закатывает глаза так высоко, что есть шанс — обратно они уже не вернутся никогда.
они пачкают и крошат на стеклянную пыль всё, к чему прикасаются. липкость пальцев остаётся на дверных ручках, на стаканах, на чужих плечах. это вязкость и грязь в цветах неона – как будто свет сам течёт, мутнеет, обжигает кожу. делали это по отдельности. теперь творят хуйню вместе. у них идеальный симбиот. как написано в романах: созданы друг для друга. срослись комплексами, открытыми ранами, пропитали друг друга одиночеством до последней капли. подошли как пазлы, но с острыми краями – складываются и режут руки одновременно.
у су бона никого ближе, чем нам гю, нету. и это ебанный, нездоровый пиздец. он никогда не обожал так маму или отца. родители, исполняющие любую прихоть, меркли на фоне разводов бензина и кожаных ремней, запаха гари и хлёстких ударов. все его девушки выглядели пустыми, пластиковыми куклами рядом с нам гю. все эти подружки, что ласково называли его «зайчик», «котик», «хён» – казались су бону надутыми резиновыми шариками, сдувшимися в дым. скучные, тупые, никчемные. нам гю же однажды назвал его «пизданутой сволочью» – с истерикой, в ярости. потом метнул в него чашку, разбил голову. семь швов в травмпункте. и су бон понял, что влип до самого дна.
танос мечтает сделать нам гю кино-звездой. его фарфоровое лицо на афишах, на билбордах. он знает – тот умеет играть. хочет, чтобы нам гю облизывали софиты, чтобы папарацци бросались под колёса ради кадра, где видно, кого он целует в машине. красные дорожки, камеры, восторженные визги, воздушные поцелуи в объективы. су бон наслаждается этим образом. его мальчик слишком хорош, чтобы прятать. су бон хочет выставить его на показ, но только так, чтобы все знали: конфетка – его собственность. он мечтает быть sugar daddy своей голливудской старлетки.
правда, пока нам гю снимался только в порно.
по салону такси раздаются пошлые чавканья. нам гю присасывается к коже су бона, смыкает зубы, оставляет очередной тёмный отпечаток. следы расползаются, как чернила в воде. танос гладит его коленки, заброшенные на его ноги, играет в гляделки с водителем. тот молчит, потому что чхве пользует такси только s-класса, но су бон чувствует осуждение всей кожей, горячей, загорелой.
ещё один засос, ещё зудящая боль от того, как головка члена трётся о боксеры. неприятно до треска зубов. он щурит один глаз, приподнимает верхнюю губу – будто бросает вызов – и влажной рукой ползёт выше по бедру нам гю. чешет джинсу, костяшками цепляет ширинку. под ней пульсирующее возбуждение. жарко и туго. нам гю разлетается на вдохах, растекается по заднему сиденью, как разлитое шампанское, дрожит, зажимает его ладонь бёдрами. он трётся, требовательный, хриплый, и вгрызается в его плечо.
таксист уводит взгляд в стекло, в чёрный тоннель. лицо каменное. су бон ухмыляется – как будто это победа, как будто весь спектакль играется ради чужого стыда. или, может быть, всё это хуйня и существует только у него в башке. липкая, сладкая, с запахом спирта и железа.
деньги с его карты списываются всегда автоматом. 25.763₩ за какие-то там восемь километров. дорого – пиздец. чхве любит именно так: без общения, без мелочи в ладонь, без этих жалких «спасибо, хорошего дня». коммуникация не обязательна. мир существует для того, чтобы обслуживать его в тишине. они выходят из такси, и су бон нарочито громко хлопает дверью, так что аж лужи дрожат, стекла домов звенят. демонстрация власти. некультурный ублюдок. ядовито усмехается, сжимая в пальцах ладонь нам гю, который завис взглядом в небе.
— baby, там нет звёзд, — он чмокает его в щёку, метит территорию.
в лифте у су бона звенит ремень. пальцы нам гю – быстрые, гибкие, словно хищные щупальца. как в хентае. чхве чувствует каждую присоску. он щекочет по резинке боксёров, скользит под неё, не торопясь, играючи, – и тут же уходит обратно вверх по дорожке из тёмных волос к пупку. танос ловит себя на мысли, что перекрасит их когда-нибудь в фиолетовый, под свой цвет. чужая рука стучит костяшками по низу живота, очерчивает пресс, гладит косые мышцы, будто примеряет их к себе. подонок знает, что от этого у него сносит крышу. губы мокрые, мягкие, разлетаются по челюсти, кадыку, раковине уха, шепчут липкие глупости. язык скользит по коже, как по стеклу в неоновом ливне. танос гадает – это молли его делает таким любвеобильным или сегодня у того просто нужный день цикла.
он наизусть выучил как нам гю нравится. это уже выше простых плоскостей. знает на зубок: что тот любит крылышки KFC и лапшу из круглосуточных, tequila sunrise и херосиму. знает, что любимый запах – chanel №5, пропитавший бельё. что тряпки у нам гю почти все valentino, но трусы – только lv. он знает, как они пахнут: мускусом, сладостью, телом. потому что нюхает их. потому что дрочит в одиночестве, пока его сахарный мальчик где-то проёбывает время. он знает, что нам гю обожает черные кабриолеты со стеклянными крышами. что ездит отдыхать на бали и во флориду. что его бывшие были уёбки. что мама его ненавидела, пока он не вырос. знает даже, когда и с кем нам гю лишился девственности. су бон – его личный сталкер. его ебаный архив, закодированный в крови.
он ведёт ладонью вниз по позвоночнику, по взмокшей пояснице, натягивая кожу, чтобы тот чувствовал это не как ласку, а как предупреждение. пальцы крадутся ниже. нам гю вцепляется одной рукой в широкие плечи, дышит тяжело, влажно, оставляет ожоги дыханием на ключице. всё так же трогает его через ткань – еле, дразняще. и чхве накрывает до дрожи в костях. он залезает в бегги: задница нам гю мягкая, как зефир, упругая, возвращает форму после любого сжатия. пиздатое полотно для его укусов и синяков. наверное, если поджечь – зашипит и вздуется пузырями. но проверять он пока не решался.
на нём танга с пафосным лейблом на резинке и поэтому чхве удобно хватать ткань в кулак. он медлит, тянет вверх, так что она впивается внутрь, проезжает по дырке, пережимает яйца. он знает, тот от этого течёт. нам гю хнычет, переливается в руках, слюнявит грудь, закатывает глаза и выпячивает задницу, будто выкидывает себя в жертву. стонами отбивается от зеркал. дрожит, колотится, как старая стиралка на последнем цикле. слишком горячо. у таноса челюсти сводит – приходится кусать язык, чтобы не кончить только от зрелища.
лифт по его мнению едет пиздецки долго. так долго, что кажется – они уже пробили седьмое небо. время вязнет, ползёт густо, как сироп. стены дрожат, кабина плавится в поту. они растворились в этой жаре и запахе, застряли где-то между 24 и 25. и на утро лифтер найдёт только лужицу спермы и кучку мокрой одежды. crazy. или ему просто ебануто хорошо.
нам гю согнутый и переломанный, бьётся в судорогах преоргазма, мелко трётся маленьким задом о трусы, будто хочет чтобы они его разрезали надвое. су бон держит крепко, слишком крепко. царапает грудь так, что остаются красные полосы, и они идут таносу. ему всё идет. мокрым лбом упирается в кожу, липнет к ней, дышит тяжело, как кошка в жару, срывается на короткие хриплые вздохи. языком лижет металл бусин в сосках, обжигает их теплом, и чхве хлопает созданием, будто проверяет прочность, а сам только воображает – какая у нам гю уже красная дырочка. мясо разогретое, пульсирующее, сочное. он хочет её сожрать. всего его сожрать. до костей.
у них не ласки, а акты каннибализма.
подхватить нам гю на руки, когда наконец звучит заветный номер, – уже ритуал. милый девичий голос сообщает: 28-й этаж. пентхаус с видом на ханган. такой пиздатый, что хочется плакать. лямы долларов. автопарк под домом. комната с игровыми автоматами, личная студия звукозаписи, джакузи, терраса с садом камней. выебоны. но таносу интересен только нам гю. самый дорогой вид этого пентхауса – его голая жопа по утрам. нам гю лухари.
одежда начинает слетать ещё в прихожей. небрежно, рвано, цепляясь тканью за косяки. су бон спотыкается об свои брендовые тяги, оставляет на стенах следы, чешет спиной нам гю об краску. резко подкидывает его выше, и тот дрожит, как наэлектризованный, растягивает искусанные губы в улыбке и показывает ему ладони обеих рук – пустые. не держится совсем, только цепляется ногами за его талию, вжимается коленями. плевать. в чхве достаточно дури, чтобы удержать его хоть одной рукой. кровь гремит в жилах, перемешанная с коксом и ванильной водкой, гонит жаром в виски, наливается в член. так, что уже больно. и танос уверен – нам гю даже в этой позе это чувствует, как будто он несёт его на себе, как бомбу замедленного действия, и если опоздает хотя бы на секунду, то она рванёт.
их качает на разных волнах. су бон хочет его разодрать. хочет его на всех поверхностях. у него глаза бегают, разъебанные зрачки ноют от перенапряжения. шкаф в прихожей? да. холодная столешница? тоже. или растравить ноги прямо на обеденном столе, чтоб тарелки дребезжали в такт толчкам. он хочет нам гю всю ночь, до хриплого «хватит», до настоящей пощады. яйца звенят, будто внутри них натянутые струны, и каждая готова лопнуть от его голода. растянуть бы нам гю по себе, намазать, как сливочный крем. или вычерпать его лицо руками, съесть эту нежность. но на это не хватает терпения.
выбор падает на диван. белый. кожаный. гладкий, как больничный стол, чтоб пятна легче оттирать. он роняет туда возбужденное тело, и нам гю размазывается по обшивке. руками щупает гладь дивана и свои красные щеки, трётся задом, сжимает колени, а сам смотрит из-под ресниц – игриво, как будто провоцирует на убийство. саму невинность играет, но кроп-топ задран, соски красные, выставленные, созданы для ласк.
его тело – пошлость. всё в нём розовое, влажное, будто не кожа, а открытая слизистая. су бон слюной исходит, смотрит голодно, как пёс в бешенстве, и впивается глазами в эту картинку. нам гю хихикает, как будто знает тайну, и ведёт ногой по бедру возлюбленного. выше. ещё выше. босая ступня упирается в тугой бугорок под боксерками, давит. выжимает гортанный стон, как сок из переспелого фрукта. пальцами подцепляет резинку versace и тянет вниз. наконец-то свобода. у су бона стоит – слепящий, с прожилками, красный, как свежая рана. настолько большой, что нам гю пришлось учиться его глотать. он ступнёй водит вверх-вниз, собирая предэякулят, как будто размазывает лак по паркету. снова его блядские игры.
чхве не двигается. даже дышит с трудом. ждёт команду – «апорт», потому что он хороший мальчик. каждая мышца каменная, даже скулы сведены. смотреть на нам гю становится пыткой, глаза сами предают, хотят вцепиться, а он держит себя. он мечтает о толчках, о пенетрации, о ритме, где он будет сносить его напрочь. но нам гю хочет баловаться. растягивать, мучить, доводить до предельной вибрации. тело должно сдаться, сознание отключиться в момент оргазма. он – мазохист. но почему-то страдает су бон. это невыносимая пытка. лучше уж пулю в лоб.
— хочешь меня? — голос хриплый, с насмешкой. не вопрос даже, а издёвка, оседает в су боне прямо на барабанных перепонках. вязкий, липкий, оставляет следы внутри черепа. и это бесит. как будто непонятно, что чхве уже трескается, что сперма готова выходить через поры. тяга к нам гю пульсирует в венах, как ток, которого слишком много. блядь такая. провокатор ебаный. су бон ведь мог бы – просто развернуть его рывком, заломать руки до хруста, выбить суставы, вжать лицом так, чтоб не смог вдохнуть. разорвать одежду, а потом и задницу. ебать его до крови, пока крики не превратятся в визг. заставить скулить своё имя, молиться на искажённый образ легендарного таноса. он сильнее, он может. и всё же – держится. потому что нам гю обидится. и тогда будет хуже, чем смерть.
он сглатывает слизь. горло саднит, пересохшее, будто выжжено кислотой. тело требует никотина, хоть какой-то развязки. он не вывозит. просто не справляется. нервные окончания горят – одна за одной лампочки в темноте, с треском лопаются. это не сравнится ни с одним диким концертом. ни с одним рехабом. даже со сломанными костями рядом не стояло. нам гю доводит его до тупого, до скотского состояния. если тот сейчас прикажет выйти голым на улицу – су бон побежит через весь сеул. его разъебало и покалечило. пограничка, что течёт по венам как зараза. он не думал до этого момента, что она передаётся половым путём.
— definitely. — он хотел ответить красиво, по-поэтичней, но в башке только порно-картинки и спазмы. мысли застряли в члене. нам гю ржёт в голос, смех летит по комнате, как стекло, которое бьют об плитку. он упирается ногой в грудь, отталкивает, держит дистанцию. играет. дразнит. но остерегается. жить-то тоже любит. потому что глаза у его парня сейчас – пустые и жаждущие. агрессивные, как у зверя, которого держат на голодном пайке слишком долго.
— мозг окончился? — нам гю язвит. плюётся горьким пеплом и смешками. то ли цену себе набивает, то ли просто хуйнёй мается. эскортник ебаный. сам же хотел так, что аж трясся, а теперь спектакль разыгрывает. как будто есть шанс убедить чхве, будто он не знает правду. будто сейчас выяснится, что он шлюхой с зависимостями только прикидывался, а су бон не нашёл его на обочине, на свалке среди пустых банок. плохо помнит их первое свидание. нам гю веселится, глаза блестят, — ты точно уверен, что сам текста пишешь? может, это всё-таки гострайтеры? могу слить в какао ток и сорвать джек-пот.
танос фыркает с вызовом. он обожает, когда тот театральничает, натягивая рукава на ладони, как кошко-девочки с дешёвых стримов. его ужимки сладкие, жесты иногда нарочито милые. трясёт коленками, когда счастлив, прыгает на месте, как ребёнок на сахаре. а колени у нам гю почти всегда в синяках и ссадинах, будто кто-то расцеловал их кулаками. сейчас всё это не к месту. он просто дразнит, хотя сам, наверняка, уже ломается – член болит, дырка ноет, просит, чтобы в неё вошли. воображение рисует, как нам гю будет сжимать его внутри, срывать дыхание. и от этой картинки крышу окончательно сносит.
лодыжку своего мальчика он может обхватить одной рукой. легко. и тот дёргается всем телом, как пойманная рыбёшка, даже пытается сьебаться – пиздец, довёл. с лица слетает гадкая улыбочка, когда су бон нависает и дышит влажно. колено прижимает к груди, другой рукой утыкает два пальца в пухлые губы. это страшно. в расширенных зрачках нам гю пляшет животный ужас. как у оленёнка перед волком. его добыча. но язык всё равно двигается. лижет аккуратно, только подушечки, осторожно, как будто целует, как будто любит. и от этого только страшнее. су бон вдавливает его в диван, наклоняется к уху, сипло шепчет:
— нам гю, завали ебало.
и он не может не послушаться. тело трясёт мелкой дрожью, будто током пробивает каждый нерв. его имя на губах су бона провоцирует истому, конвульсии, оргазмы. танос знает и пользуется. у них тут игры обоюдные, вообще-то. хоть на первый взгляд и не скажется. чхве будто полностью в его власти, но всё время кому-то что-то доказывает. превосходство, доминантность, полную само-отдачу, любовь – всё сразу, в одном клубке.
нам гю альфа. хлыстом шлёпает его голого, прикованного к кровати по заднице, разодетый в черное кружево. на коже долго будут держаться сердечки-метки. потом нам гю сдаёт ему позиции. отдаёт пароли. ползёт на разбитых коленях в ошейнике и с вибратором в заднице. сосёт его член до слёз, задыхаясь, а су бон тянет за шелковые пряди, держит крепко. и всё это по кругу. адская карусель. сладкая, липкая.
у них всё по согласию. полотенце. расчёски. зубные щётки. бальзам для губ. тапочки. даже золотая трубочка, чтобы нюхать амф со страниц vogue korea. похуй, что это заражение. похуй, что там осталась запекшаяся кровь нам гю. похуй, что у щётки привкус солёной спермы. таносу плевать – он хочет всё, каждую его венерическую болячку. он будет осыпать тело нам гю розами даже после того, как тот откинется и начнёт разлагаться. целовать посиневшие губы. опарышей лично вытаскивать из сердца. одного за другим, аккуратно, как бусины. там егоместо.
после смерти нам гю он станет некрофилом.
они сливаются в поцелуй. язык у таноса будто покрыт порами – а нам гю щёлкает клыками по губам, и теперь поцелуй имеет вкус стали.
тела сталкиваются, сцепляются, руки срываются. су бон сдирает с него топ, жадно, как кожу. поцелуями покрывает шею, ключицы, плечи. укусы – глубокие, как порезы ножом. зубы оставляют яркие отметины, а потом он тут же зализывает, затыкает раны. голодным ртом ползёт ниже, к возбужденным бусинкам. втягивает в рот, пока тело под ним извивается, рассыпается, ломается на тысячи цветных стёкол. он сосёт так, будто надеется, что пойдет молоко. оставляет пятна, следы владения. засосами напишет на его спине «THANOS». на лобке набьёт тату «принадлежать чхве су бону». или на заднице, на копчике, чтобы это было первое и последние, что увидит тот, кто осмелится стащить с него штаны. потом су бон его убьёт. размозжит голову своей статуэткой golden disk awards.
нам гю рвёт фиолетовые волосы, скручивает себя, будто ломает кости изнутри, каждый позвонок, подставляет себя открытого горячему рту. под молли всё ярче, чувственнее, будто прожектора прожигают кожу. он хочет тепла су бона каждой клеткой. каждой трещиной в теле. тает, как героин в алюминиевой ложке. он хочет трений и касаний, хочет выть имя чхве до срыва связок, стирать локти в мясо об ткань. он хочет его внутри. пиздано хочет, чтобы су бон залил все его дыры – до ушей, до глазниц. самое сладкое извращение нам гю – мечта, чтоб его выебали прямо в мозги, в мягкую теплоту, туда, где мысли.
у них всё ебнуто. извращенцы. с таким сексом дорога только в дурку. и лучше в разные палаты. чтоб не нашли друг друга и не устроили оргию в коридоре между ватных стен. их первый раз был как первый укол крокодила. липкий. гнилой. сладкий. такой, после которого не думаешь про то что ноги сгниют. уже поздно жалеть.
танос так не кончал никогда. для него это был level up. ни одна из его пластиковых подстилок не смогла довести его до оргазма за пятнадцать минут. а нам гю – никогда не брал такого члена. это было пизже всех его игрушек, глубже, больнее, липче. что-то, после чего еще неделю приходилось стоять в метро, даже если были свободные места. он хотел держать айдола как вибратор. школьную мечту миллионов. но сломался – жить без су бона уже не мог.
после того их раза продюсер танос был уверен – всё. передоз. су бон валяется в ванной, вода мутная, кровь разводится в трупный цвет. или вскрылся. тогда можно было бы выставить как суицид из-за травли. красиво. трагично. но су бон просто исчез. неделя. паники было будто месяц. пришлось сносить дверь. пришлось вызывать ментов. позорно, липко и грязно. а у чхве было пари. ебучий долг. он забился, что нам гю не встанет, пока су бон не найдёт все его эрогенные зоны. не вылижет. не доведёт до истерики языком. пока не сотрёт до пустоты.
они трахались, как в петле. как кролики в сезон спаривания. загоняли себя в дрожь, пока не глохли от собственного шума, от собственного дыхания. су бон тогда потерял четыре килограмма – вытекли с потом и спермой. зато нашёл нам гю. и остальное стало неважно. его тогда отчитали, как школьника, пойманного за гаражами с сигаретой. а он только улыбался, как придурок, завернутый в грязную простынь, и кланялся офицерам полиции, чуть ли не в ноги, твердя «простите» на повторе. единственное же, что хотелось – вернуться обратно к нам гю в кровать. танос был готов выпить из нам гю всё, до последней капли. кровь. слёзы. сперму. пот. или самому превратиться в что-то вязкое и алкогольное, и стечь ему прямо в горло. как дешёвый ром. как сладкий сироп с привкусом наркоты. амфетаминовым снегом осыпаться на язык. кровью из носа течь прямо в желудок.
или это в су боне сейчас кокаин говорит?
он выцеловывает бледное тело, сжимает красные соски дрожащими пальцами, тянет, скручивает, пока тот пищит высоким голосом сквозь стоны. им обоим это в кайф. на груди расцветают засосы, как фиолетовые цветы после дождя, а следы зубов ложатся мелкой россыпью, как ртуть на коже. свежие – яркие, ноющие, пульсирующие. старые – уже бледнеют, уходят, но всё равно заметны, как тени. лучшее украшение для нам гю. никакие золотые цепи от cartier и maison margiela не смотрятся так эффектно, как следы свежего траха. ему идёт быть выебанным. особенно выебанным таносом.
руки снова притягивают ближе, губы сталкиваются зубами, мнутся и горят, завтра будут болеть. искусанные и искусные. языки ищут лидерство, скользят, давятся, а слюна размазывается по лицам, липкая, блестящая, как прозрачный лак, течёт по подбородку, капает на шею.
нам гю такой horny. нам гю тащит вниз чужие джинсы, чуть ли не ногами их сдирает, вместе с бельём и последними остатками сдержанности. ему похуй. член су бона ложится в руку идеально. тяжёлый, обжигающий, будто кусок расплавленного металла. он медленно ведёт вверх-вниз, обдирает кожу с собственной ладони, давит пальцами на вену, чувствуя, как она бьётся, как сердце в кулаке. су бон выдыхает жадно прямо ему в рот, стоны и вздохи переламываются, у него они гортанные и низкие. нам гю глотает их в поцелуе. крадет, забирает себе.
чхве тоже освобождает его от ненужного сейчас элемента одежды. штанов, которые нам гю уже решил сжечь после сегодняшней ночи. потому что заебали. ему в общем лучше без них. совсем без одежды. но его блядские танга обтягивают зад, и су бон планирует иметь его прямо в них, потому что сегодня у него такой фетиш. они мокрые от пота и смазки, липнут к коже, блестят. это горячо, до дрожи в зубах. чхве глазами мажет по раскрасневшемуся лицу – влажно и пиздецки довольное, будто само исповедуется в грехе. это вызывает кривую ухмылку. он наверно выглядит точно так же, у них одно лицо на двоих. одно тело, один мозг, даже душу они раздели надвое, чтобы забить пустоту, чтоб не осталось ни одного чистого угла.
— повернись, — су бон говорит со смешком и шлёпает его по ляжке. легко, любовно. вкладывая больше нежности и игривости, чем собственного нарциссизма. он может отходить нам гю по-заду ладонью в любой момент, так чтоб тот горел как фонарь, красный, в полоску, и будет идти потом по коридору и знать – это метка чхве. а такое редко. нам гю облизывает губы, привстаёт, переворачивается с трудом, потому что всё тело нерв, всё ломает, но в коленно-локтевой чхве удобней. нам гю лбом упирается в ручку дивана и уже предчувствует, как к концу у него разъедутся колени в кровь. но пока хорошо.
спина выгибается, будто тот занимается йогой на передозах. обзор для су бона потрясный. самый пиздатый. никто больше на такой не заслуживает. изгиб спины плавно переползает в кругленький зад, обтянутый дорогой тканью. небольшой. идеальный. помещается в ладони чхве, будто был создан богом именно для них. линии гладкие, нарисованные гелевой ручкой на промокшей бумаге. узкие бёдра дрожат от желания, волосы липнут к затылку, шею заливает испарина. чхве, заколдованный, ведёт ладонью от нее до копчика, и нам гю поднимает жопу, расставляет ноги, как кошка в течке. у него по коже мурашки бегут так, что волосы дыбом встают, будто током. ебанный твинк. танос локти готов себе выгрызть из-за него, кости погрызть, мозг ложкой вытащить, протереть, вставить обратно – лишь бы эта картина не заканчивалась. это чистая, бесстыдная похоть, от которой трясёт обоих.
чхве снова натягивает его трусы, сжимая ткань в кулаке, тянет вверх – как будто хочет выдернуть из нам гю позвоночник. превращает танга в грязные стринги, и нам гю дёргается, гортанно простонав, потому что всё тело слишком чувствительное, натёртое, разлохмачено в клочья. он сыпется от ощущений, как стекло из окна. ему нравится эта истома, эта медленная гибель в ласке, но ещё больше ему нравится, когда в нём что-то большое и горячее. так что он не терпит и вглядывается через плечо – ищет глазами, почти молится. лопатки складываются в крылья, будто готов упасть лицом в пол и всё равно взлететь.
чхве играет с его танга. теряет нить, будто специально. потому что тот забавно дёргает тазом, стоит только потянуть ткань вверх. смешно и жалко. пытается сбежать от грубых стимуляций, а сам только глубже вязнет. су бону нравится этот вид – нам гю выгнутый, в липкой ткани, вся его нежность в трещинах и складках. разврат. су бон уже думает, что купит для своего мальчика новые, тонкие, бессовестные, чтобы впивались в жопу намертво. не для улицы — для себя. чтобы любоваться, как тот будет в них ходить по дому, цепляясь за мебель, sexy-апокалипсис, ходячее издевательство.
нам гю жалобно стонет, запрокидывает голову, волосы липнут ко лбу, он пытается их откинуть, но всё без толку. пот капает с носа, и он слизывает его, как будто пьёт самого себя. дует губы, как обиженный ребёнок, будто этим можно отменить чужую похоть.
— су бо-он… — тянет жалостливо, почти скуля.
танос отвечает только тихим шиканием, усмешкой, глазами, в которых нет ни грамма жалости. и нам гю понимает — это не нервный тик, не СДВГ, не случайность. это издёвка. намеренная. тупая. грязная. справедливая. но всё равно режущая, от которой хочется и кричать, и прижаться ближе. сволочь он. нам гю хнычет, кусает губу. лягнул бы его пяткой прямо в рожу, с хрустом. но стоит поднять ногу – с дивана съедет, размазавшись, и тогда всё настроение насмарку. выбирает терпеть. тянуть это сладкое издевательство на себе.
руки оглаживают округлости, липкие, горячие, сдавливающие. ладони цепляются к его заднице так, что кажется – кожа закипает под пальцами. дрожь уходит в позвоночник, в самый низ, тридцатый позвонок бьётся, как молоточек в барабане. лёгкий шлепок – на пробу. звонкий, приторный. нам гю выдыхает сквозь сжатые зубы, плечи подрагивают, то ли от того, что затекли, то ли от желания. он снова поворачивает голову, хочет поймать чхве взглядом. зря. тот смотрит, как мартовский кот. как дворняга в гоне. нам гю – его сучка. дышит тяжело, шумно, слюна едва не капает на поясницу. в глазах ничего, кроме похабщины и голода. заводит пиздецки. лучше бы не оборачивался.
танос примеряется. гипнотизированный смотрит на его зад, будто на святыню. на источник. на чертово место паломничества. дышит глубоко, хрипло, зажимает член у основания, чтобы не кончить раньше, чтобы не обосраться от одного касания кожи к коже. хлопает головкой – сначала по одной ягодице, потом по другой. звук влажный, липкий, как плеть, как мясо на разделочной доске. оставляет пятна смазки, мазки, метки. оттягивает одной рукой. выставляет, расставляет по-блядски. разводит, как в витрине. стволом проезжается между – сначала через мокрую ткань, тянет, натирает, а потом, не выдержав, отодвигает её в сторону. резким движением. вторым. дыхание нам гю ломается, из груди выбивает весь воздух, будто его били кулаком.
это пиздец какой-то. нам гю всего сводит, судороги рвут тело волнами похоти, член дёргается, готовый выстрелить. самый никчемный финал, нелепый, жалкий – в него ведь даже не вошли. зубами вцепляется в обшивку дивана, простонав в нос. глаза, мокрые, красные, закатываются за веки, и он оседает вниз, хочет лечь, утонуть в подушках. почти больно – будто ногтем зацепили нервный комок, и в глазах потемнело. тело потеряло контроль. осталась одна точка осязания – разгорячённая дырочка, дёргающаяся в холоде. чхве успевает подхватить его под живот. ловко, резко. возвращает на место, выгибает, как нужно.
— fuck, я подумал ты кончил, — сипло, будто не из этой реальности, из чужого сна. нам гю отвечает только «мгх» – нечленораздельным, влажным. пытается вернуть телу стойкость. не выходит. поясницу придётся пожертвовать. грудью лечь на диван, холодный, скользкий, обжигающий после жары. стены будто плавятся, воздух крошится от духоты. спину выгибает сильнее, так, чтобы зад был как на витрине, удобно, оттопырен. чтобы су бон не приходилось нависать, ломая их обоих. утром пожелтеет от этой позы. сейчас поебать.
танос обезумел. пульсирующее кольцо мышц греет его сознание, давит, шалит, морочит. блядски развратно. в этом какая-то своя эстетика, своя мразотная красота. су бон хочет вгрызться зубами, ввинтиться языком, пальцами растереть сильнее, оставить следы, метки. покрыть поцелуями, разодрать. съесть. но не хватит выдержки. не сегодня. у нам гю – дыхания.
тот трясётся под ним, словно в горячем бреду. кажется, чхве слышит, как у него щёлкает поясница. стоны уходят в кожу дивана, зубы впиваются в тыльную сторону ладони. пот течёт по бледной спине, как по мрамору. в горле булькает, захлёбывается. он выглядит истерзанным, выжатым. всё пошло раскрыто, раскрыто до дна. всё ноет. весь он сам умоляет. войти. и теперь они квиты.
– смазка, – слово застревает. думать тяжело, во рту сухо, язык приклеен к небу, слюна тянется жгутами, вязкими нитями меж кафельных зубов. будто рвёшь плёнку, будто отдираешь липкий скотч. звуки выходят сухие, шершавые, как если бы он молчал месяцами и вдруг решился на первое слово. связки скрипят. весь рот пустыня. он хочет залить эту сухость нам гю. любым его соком. его потом, слезами, смазкой, спермой – похуй. су бон смотрит и думает: нам гю весь – жидкость. весь – блеск, стекло, пломбир, который хочется слизать до пустой палочки. мазут с рельс, крем с торта, блестящая обшивка тачки под дождём. и оставить борозды. борозды языка. борозды зубов. всю эту гладь – изрезать.
рука нам гю тонет меж диванных подушек. шарит, судорожно, дёргано. ему срочно надо. пальцы дрожат. картинка перед глазами трясётся, разламывается. всё убранство комнаты — калейдоскоп, липкий и мерзко красивый: вывеска «sexhub» горит неоном, розово-кислотным, дизайнерские стены с рябыми плакатами, трещины на штукатурке. всё разъезжается, и проще втыкаться глазами в ручку дивана или в собственное предплечье, там проступают жилы. кровь гонит по ним экстази, тащит эйфорию в мозг, забивает его, как пенопластом, каждый удар сердца – хлопок попкорна. внутри всё лопается. нам гю сжимается, чувствуя, как член таноса давит у самой дырки. и это вгоняет его возбуждение в потолок, в самый пик, туда, где воздух плавит кости.
бутылочка летит в су бона – вслепую, наощупь, и нам гю телом чувствует, как тот дёргается от смешка. потому что да, нам гю слишком нетерпеливый. блять. в ушах шумит, как метро в час пик, но щелчок крышки лубриканта он слышит идеально, будто это ломается что-то у него в голове. хруст веток. треск плёнки. холодный гель стекает меж ягодиц, и нам гю поджимает пальцы на ногах, выгибается так, что позвоночник звенит, и сквозь зубы тянется влажный стон. танос, сука, даже не нагрел. и от этого он дрожит сильнее. контраст дерёт его. холод лубриканта и горячие ладони чхве. ледяной укус и обжигающий жар. пиздец как охуенно.
— су-у бо-он, — нам гю тянет снова, почти жалостливо, и нетерпеливо-призывно трясёт задом, сильнее разъезжается на дрожащих коленях. пальцами рвёт диван. его голос умоляет. его бёдра умоляют. его шея умоляет. всё тело умоляет. нутро умоляет. зрелище на сто из ста. будто он в течке. пахнущий жаром. су бон бы вонзил зубы, оставил клеймо, пометил как свою сучку-омегу, но сейчас только придерживает его за поясницу, будто смазывает штамп чернилами.
— easy, my impatient kitten, — слова су бона как сироп. густые. вязкие. липкие. как лекарство от кашля, от которого вяжет горло. они катятся по нам гю, будто капли смолы по стволу дерева. медленно, горячо. обволакивают. су бон гладит его кожу, играет на струнах, натянутых от шеи до задницы. ведёт ниже. пальцы чертят круги по требовательной дырочке, большим оттягивает в сторону, растягивает её взглядом, дыханием. — fuck, you look so damn hot like this…
он знает, нам гю не нужно готовить. они трахались буквально пару часов назад. нам гю принимает его всегда полностью, до самого дна, до звона яиц. и всё равно скулит в грудь, утыкается лицом в плечо чхве, размазывает слёзы. играет в невинность. будто в азиатском порно. но это ложь, он растрахан. готовый. слишком открытый. только для него. только для су бона. в голове вспыхивает грязная мысль – блядь, а чхве по-кайфу. это ебанно-заводит. свербит в висках, льстит эго, вгрызается в сознание как кокаин в дёсны. он – единственный, кто может его так брать. единственный, для кого нам гю раскрывается до последней жилки, до последнего спазма. для его рук. для губ. для зубов. для всей длины. для жадности. для смерти.
он под ним дрожит. ломается. но танос всё равно окунает пальцы на пробу. два сразу. входят глубоко. легко. их заволакивает мягкий жар, будто в расплавленный воск, где каждая складка готова принять отпечаток. су бон облизывает искусанные губы, ком застревает в горле. вздох гулкий, рваный.
нам гю лбом хлопается об диван, лицо мажется по коже, мокрое, горячее. его сжимает изнутри, как жевательную резинку, наматывает. он подаёт таз назад, выгибается, ищет ещё. ногтями готов разодрать ему шею, зубами откусить член, если тот будет продолжать это блядское мучение. глаза мокрые, размытые. слёзы от похоти, от злости. су бон изнутри гладит его, пальцами чертит узоры на стенках, и нам гю кажется – вот, ещё чуть-чуть, и его живот разорвётся. хочется, чтобы су бон развязал этот узел головкой, вытрахал из него все кишки, достал до сердца, вывернул его наружу.
— да блять! — он срывается, гортанный вскрик распарывает воздух, когда су бон грубыми пальцами стучит прямо по простате. ток хлещет по телу, волосы встают на загривке, мышцы стягивает узлами. будто распяли и тут же воскресили. экстази шепчет – это вершина. высшая точка. но в голосе слышно: мало. судороги трясут, дыхание сбивается, сопит, булькает, сжимается, а ногти всё равно царапают диванную обшивку, вырывают клочья ткани. голод не закрыт. су бон это видит, чувствует. знает: завтра его ждет пограничная пытка молчанием, детский каприз, губы надутые целый день. но он согласен на эту сделку. ради этого. ради того, чтобы держать его таким – раскрепощённым, сломанным, умоляющим. он готов на всё. в тюрьму. за убийство. сожрать помои из канавы. лишь бы жар его кожи остался в ладонях.
чхве перехватывает член у основания. кольцо пальцев – последняя защита от разрядки. больно. головка пульсирует, налитая синевой, почти сверкает, будто на ней вот-вот лопнут капилляры. зрелище грязное. святое. нам гю перед ним разверзнутый, красный, открытый. блядская витрина, от которой фанаты бы ослепли, если показать. лучше любого порно. лучше самой любви.
су бон вгрызается взглядом в его спину, в мягкий изгиб. жилы на руках натянуты канатами, мышцы ходят под кожей, когда он вцепляется в спинку дивана. модель, хищник, насильник в одном теле. нам гю дрожит от этого вида – руки, что могли бы свернуть шею, сейчас держат его. и это лирика. грязная, липкая.
членом чхве упирается прямо в пульсирующее кольцо. нам гю шумно втягивает воздух, рёбра разъезжаются, грудь распирает, плечи тянет назад. готовится к расправе. знает – три рваных толчка и всё, хлынет внутрь горячим кремом. но жаждет ещё большего. зубы су бона скрипят, желваки ходят. он бьёт головкой по входу, отмеряя удары. нам гю под ним дергается, простонав так, будто тело разлетелось в пепел, будто его разорвали и заново собрали.
танос скулит. глаза закатываются за веки. и когда он толкается – это уже не секс. это расплата. распятие. и чистый блядский пиздец.
каждый раз как первый. каждый раз он напрочь забывает, как внутри нам гю. будто тонны травы скуривает за ужином. жар плавит су бону внутренности, мозги в первую очередь. нам гю мягкий и бархатный, отполированный изнутри, выдраенный под него. будто новый. будто его разделали с завода под чхве – каждая дырочка, каждый нерв, каждый мускул заточен только на него. чужие туда не пройдут. чужие туда не влезут. он первый и последний. су бон кончить готов уже от первых толчков, от этой тугой отдачи, от того как нам гю сжимается, как будто выжимает из него всю жизнь.
нам гю жмурит глаза, дышит рвано, будто астматик. потом, су бон точно знает, он за волосы поднимет его голову, заставит смотреть – расплывшееся лицо, измазанное слюнями, раскрасневшееся, измятое стонами. вывернутое изнутри. сейчас не до этого. сейчас движение.
первые толчки рваные. медленные. глубоко. чтобы вколотить его в самое нутро. чтобы нам гю рассыпался мелкой галькой. неоновыми искрами. таблетками с гравировкой «love». су бон проглотит их все. он хочет, чтобы нам гю умолял – трахай, трахай, пока не сотрутся в кровь гениталии, пока не погаснет сознание. и сам тоже умрёт, но продолжит.
су бон ловит себя на мысли – хочет, чтобы нам гю от него залетел. на гормонах он будет ёбнутый, перевозбужденный, бешеный. и это заводит. су бон сегодня точно накачает его спермой. до самого горла. в живот. в лёгкие. в каждую полость. чтобы вытекало потом, по бёдрам, по лицу, по простыням. любимое зрелище. и сам вылижет, как собака преданная до конца.
нам гю в этот момент ослеп. перед глазами вспышки. ядерный гриб распухает в груди, лепестками выжигает лёгкие. внутри – роза, шипами в рёбра. больно. сладко. хочется свернуться. сбежать. уползти. но руки на талии – железо. держат в тисках. и не отпустят. слишком много. чувства текут из ушей. нервы горят. стоны глушатся в ладонях, пальцы сами тянутся рвать кожу на щеках. слёзы текут, как кислота. мозг нагревается, вот-вот вытечет через глазницы. но внутри звучит только одно имя. заезженная плёнка. один трек. один звук. один бог. су бон.
гостиная наполняется пошлостью. хлюпы, шлепки, вязкие звуки тел. яйца су бона лупят по заднице нам гю, будто метроном. ещё не бешеный ритм, но уже оглушительно громко. танос тянет момент, растягивает удовольствие, а нам гю выгибает спину, подставляет поясницу, сам просит глубже. воздух спертый, звуки вязнут в нём, облепляют уши липкой плёнкой. стоны рвутся наружу, накрывают, словно грязный шум в клубной колонке – и хриплые, и жалобные, и сладостные. в перемешку с нервным дыханием, с голодными глотками воздуха, будто оба тонут. симфония. стон, скулёж, всхлип, шлепок. симфония разврата и боли.
дырочка нам гю хлюпает – то ли смазка со вкусом химии и клубники, то ли он сам уже течёт от члена внутри. всё звучит неправильно. слишком пошло. грязно. но в этом есть истина. для су бона нам гю готов быть самой мокрой дыркой. самой развратной девочкой. тесным, дрожащим омегой. сучкой рэпера. игрушкой папочки.
глаза у него закатываются, зрачки рваные, разбитые, дрожат от экстаза. на ладонях – красные, кровавые следы собственных зубов. в бреду он шепчет: «су бон, су бон, су бон». каждый удар члена вглубь – новое имя. каждая ладонь, сминающая ягодицы до фиолетовых пятен – новое имя. каждый поцелуй, мокрый, скользящий по позвоночнику – снова имя. в голове застревает вопрос – как, чёрт возьми, су бон так гнётся? как добирается туда губами? но сейчас некогда думать. сейчас – только имя, бред, удары бёдер. остальное будет потом, когда отойдёт. когда в голове не будет чужого члена.
кости плавятся. трещат. рокочут в ритм. чхве вбивается тазом, будто отбойником, и нам гю слышит этот рокот внутри себя. кожа трещит от ударов, зад горит алым. завтра – будет вспоминать. завтра – боль в горле, засосы на ключицах, синяки под рёбрами, язвы во рту. пока – только гром. связки дрожат, стоны рвут воздух на клочья. он раскалывает комнату, как гроза.
это не секс. не просто грязь. не просто садома. это распятие. это литургия. нам гю вцепился бы в запястья чхве и изгрыз их в мясо, если б мог. течёт всё. всё пиздецки течёт. комната перед глазами плавает. кровь по венам – как неоновые линии метро. пот по поджатому прессу су бона стекает каплями. слезы из глаз. смазка липнет к бедру. нутро вывернуто, распято на чужом члене. каждый толчок короткий и глубокий, без передышки. и нет выхода. нет воздуха. только тиски. только жар.
это нереально. это блаженно. толчки чёткие, резкие стреляют прямо в простату, прямо в мозг, прямо в сердце. как очередь из автомата. потому что су бон – снайпер. блядский снайпер. он знает карту его тела наизусть. знает, куда бить. куда ломать.
нам гю чувствует себя персонажем хентая – ещё чуть-чуть, и его разъёбанные зрачки сложатся в сердечки, заблестят неоном. тогда, может быть, он сможет хоть как-то выразить всю эту любовь к су бону. любовь, которая течёт с ним вместе. любовь, которая липнет, пачкает, прожигает насквозь. если кровь из носа пойдёт – нормально. если в голове не останется ничего, кроме секса с таносом – ещё лучше. тогда он испортится окончательно. сломается пополам. отдаст тело. отдаст разум. отдаст сердце – под ключ. может, тогда хватит смелости царапинами исписать на его коже признание. потому что чхве уже вскрыл себе вены именем нам гю.
нам гю обожает чхве. нимфомания – только чхве. его пограничка, его истерики. его зависимости, его психозы. его галлюцинации, его демоны. губы, руки, дырочка, член. глаза, каждый волосок, каждая ресница. всё это любит чхве. всё это принадлежит чхве.
диван жалобно скрипит. кожа трещит под их коленями. су бон чувствует, как ебейше натирает, и даже если останутся кровавые следы – он примет это в эстетику. потому что секс у них сегодня какой-то безумный. какой-то окончательный. хочется оставить память. что-то большее, чем засосы, чем царапины на бледной коже, чем фиолетовый отпечаток ладони на жопе нам гю. он бы мог татуировку набить. с этой датой. прямо на бедре, там, где сползают боксёры и начинается стыд. где нам гю любит оставлять поцелуи, когда сосёт. вечная метка. чтобы эта ночь не растворилась в каше из остальных. не смешалась с кокаиновыми провалами, с экстазийной эйфорией, с блеском софитов и липким потом клубов. чтобы она осталась. врезалась. в мясо. в память. в смерть.
каждый толчок – будто он вдавливает в нам гю кусок себя. каждый рывок – как подарок. подарок из собственных жидкостей. подарок-яд. его рука широкая, горячая, идёт по спине. по хребту. по бледным, искусанным лопаткам. собирает по пути пот, дрожь, крошки боли. пальцы давят игриво на шею. накручивают мокрый локон на палец. а потом ладонь снова жёсткая, удерживающая. бедра вжимают в нам гю так, что тот складывается пополам. бумажная кукла. хлюпающая, дрожащая. нам гю высовывает язык, захлёбывается воздухом, когда су бон цепляется за его предплечье, сдавливает и тащит вверх. вытаскивает, ломает, растягивает.
взгляд у него ебанутый. глаза сверкают похотью и усталостью. весь такой переёбанный су боном. и чхве сам уже не держится в сознании – всё кипит, всё горит, всё слишком. слишком горячо. слишком пошло. слишком липко. слишком блядски. просто слишком. его крошит, его разрывает на части, но останавливаться он не думает. толчки глубокие, напористые, как вбивание гвоздей. он, блять, хочет нам гю уничтожить.
губы сами находят чужой рот. маршрут знакомый: ухо, щека, алая скула, искусанный уголок. прямо в мягкость, горячую, дрожащую. сжать, вжаться, чтобы нам гю зубами разодрал его губу и оставил шрам. стоны тонут в этой влажной полости, дрожью раскатываются по груди.
пальцы су бона жмут в ключицы, будто вдавливают туда ток. кожа тянется, хрустит на ощупь. яремную ямку он гладит не всей ладонью, а кончиками, цепляя, как иглой. ползёт выше. на шее смыкается рука. не душит, нет. держит жёстко, уверенно, потому что без этой хватки нам гю просто выпадет из мира. лопатки клеятся к чужой груди, будто их прижимает смола.
вторая рука хозяйски царапает изгиб спины, заставляя выгибаться дугой. так глубже. так больнее. так будто член доходит до самого пупка. ладонь тянется ниже – с поясницы до живота. мнёт бок, скользит по влажной коже. пальцы ложатся горячо, с ожогом, давят на низ живота так, что нам гю кажется – член внутри можно нащупать прямо через кожу, через отсутствие мышц, через его голодовку на колёсах. всё дрожит, всё липнет. и это сводит су бона с ума – чувствовать изнутри, а потом снаружи, в одной плоскости.
губы чхве впиваются в изгиб плеча. грызут, зализывают ноющие укусы. оставляют солёный след. дыхание влажное, тяжёлое, в красное ухо нам гю, и тот дёргается в спазмах, закинув голову на плечо. тело ломает между двух векторов — то хочется сжать бёдра и осесть на член, то наоборот – мордой в диван, лишь бы сбежать. но су бон держит крепко.
дрожащие колени пошло разведены, член трётся о ткань, каждый толчок отдаёт электричеством. нам гю кажется, у него всё тело трясётся от переизбытка осязания. пальцы давят сильнее, и он хватается за запястье, ногтями в кожу, прямо в косточку, хочет оттянуть, сорвать хватку. но силы не равны. всё это уже «слишком».
в голове белый шум. неоновые помехи. глаза чёрные, распахнутые, палят в потолок. горло рвётся стонами, больше похоже на полувздохи. воздух застрял, выходить не хочет. он тупо задохнется. и даже не от рук таноса на шее. обидно, пиздецки обидно. но в этом обидном и есть кайф.
— су-у… я кончаю, — имя разваливается на слоги, не собирается в целое. всё склеилось, всё слиплось. пустая голова падает на су бона, как будто её вытрахали досуха. влажные дорожки стекают по его челюсти, язык скребёт по коже, зубы ловят и царапают. шея вытягивается, каждое движение подчёркивает, как адамово яблоко скачет на спазмах. клыки вцепляются в ухо, так что су бон шикать начинает сквозь зубы, а нам гю мокрым языком сразу туда, в раковину. липнет, ластится, под пальцами у таноса бешено стучит пульс, как если бы сердце хотел выплюнуть наружу.
— нет, ещё нет, — хриплый приказ, в плечо. но нам гю тонет в ощущениях, путается в них, как в тесных лямках дорогих купальников. чхве чувствует – он ещё далеко от разрядки, и всё равно горит. оргазмы у его мальчика всегда блядские, голодные, требовательные. он весь покрывается мурашками по хребту, голос срывается на хрип, спина в крови от его ногтей, простыня в клочьях. он млеет и рассыпается, тает прямо на руках. сперма капает и пачкает ткань, особенно под экстази – нам гю кончает так, что прожигает матрас.
— я тебя просто глубоко беру, — су бон поясняет сухо, как будто смысл в учебнике подчеркивает. буднично, спокойно. а нам гю только захлёбывается стонами, цепляется сильнее, царапает предплечье, как требовательный котёнок, что выпрашивает мясо.
они сталкиваются снова. поцелуи рвут пространство. горячие, жадные, липкие. чмоки отдают в горло, в лёгкие, в виски, и нам гю чувствует, как по подбородку текут слюни. язык таноса властвует в его рту – быстрый, ураганный, вылизывающий всё подчистую, будто пытается слизать даже кариес. вылизывает рот так же жёстко, как дырку. рваные толчки пробивают нутро, чхве почти не выходит – он просто вдалбливается, вбивает себя до основания, отбивает ритм прямо по простате.
рука липко скользит с живота ниже. кожа под пальцами горячая, вся в поту, дрожит. ткань кажется чужой, неправильной, мешает. но пальцы идут дальше — к резинке, по хлопку, промокшему насквозь. пиздецки промокшему. если сильно надавить, вязкие нити естественной смазки растянутся прямо сквозь ткань, как паутинка. су бон давит. безжалостно. и нам гю выгибается всем телом, стонет так, будто его сердце прямо сейчас вырвется из груди. протяжный, сорванный крик катится по комнате, разрезает воздух, вибрацией отдаётся в ладонь.
рука сдавливает его член. обхватывает плотно, жадно. кулак закрывается до костяшек. давит, скользит, таскает, выжимает каждую каплю. смазка липнет к пальцам, течёт тягуче, заливает ладонь. нам гю как сучка, дергается, как под током, выгибает спину до хруста, закидывает голову, горло рвётся криком, глаза выкатываются под веки. его дырка судорожно сжимается, буквально всасывает член су бона, заглатывает глубже, жадно, как будто пытается вытянуть его досуха. нам гю весь – открытый, дрожащий, мокрый, готовый разорваться на части.
— fuck, I want you to cum so bad, just ‘cause of me inside you, — голос су бона хриплый, чужой, будто из дешёвого порно, где микрофон ловит каждое дыхание. нам гю от этих слов ломает сильнее, внутри ноет, горит, тело уже не выдерживает этого коктейля – блаженство, боль, изнуряющая похоть. фирменный рецепт чхве. до рези в сердце. — you look so fucking good taking me like that, — и каждое слово бьёт, как толчок, как удар по простате. нам гю хочется заткнуть ему рот прямо сейчас, забить кляп так глубоко, чтобы челюсти свело и глаза слезились. потом ремнём стянуть горло, лишить воздуха, не дать кончить, пока су бон не станет вылизывать его ступни на коленях, дрожать, умолять, как кобель в жару. но сегодня сценарий другой. сегодня карты легли так, что сам нам гю ломается, подчиняется, тает в его руках. глаза-колодцы расплываются в слезах, радужка тонет в чёрной дыре зрачка. он тонет в экстазе, в химии и похоти, в этой вязкой наркоте.
су бон сосредоточен. брови сведены, губы прикушены, на лице шрамы и неровности, которые делают его ещё красивее. никакой глянцевой полировки – голая, живая сволочь. нам гю тащится от этого больше, чем от удачных партий наркотиков. от лица, от тела, от его personality, от того, что су бон сам – красный флаг, ходячая катастрофа. а нам гю всегда тянет именно к катастрофам. он сам такая же.
он целует его щёки – слишком мягко, слишком невинно для этой грязи. мерзко от собственной нежности. но правда любит. не похотью, не голодом, не наркотической жаждой – а той самой ебучей любовью, от которой сносит крышу хуже экстази. как от ПП-рациона. как от бренда, без которого нельзя. как от привычки дрочить в ванной накуренным. и он знает: потом обязательно запишет ему голосовое, с нюдсами, с дрожью в голосе. потому что слова иначе не удержат.
нам гю мелеет. тает, крошится. кожа горит под его пальцами. танос гладит щёку одной рукой, второй дразнит член через насквозь промокшие танга. костяшки едва касаются горячей плоти, щекочут, как будто случайно, но при этом оставляют синяки на внутренней стороне бедра. ярко синие, болезненные, любимые метки. не ласка – пытка. бедра и так изгрызены. искусаны. в отпечатках губ, рук, зубов, смазанных линиях. но таносу мало. пиздецки мало. всегда мало. внутренние бедра – его блядская территория. интимная. личная. только для него. мысль о том, что только его макушка имеет право лежать между этих ног, только его дыхание жарит эту кожу, – торкает сильнее наркотиков.
толчки пиздят прямо в мозг. в кости. в позвоночник. су бон ебашит так, что самому хочется выть. ритм распадается. размазывается. становится то слишком резким, то нарочно замедленным. ебанутый темп. ебанутая музыка их двоих.
нам гю звенит стонами прямо в уши, дрожит под руками, дрожит на члене, дрожит внутри. су бон впивается пальцами в его бедра, держит за кости, будто пытается сломать. грязь. жёсткость. дерёт его как шлюху. ломает спину, пока тот задыхается в слезах и сдавленных вскриках. все стоны су бон глотает лично. слизывает прямо с лица, перекошенного и красного, как если бы они были наркотой. после замедляется, загоняет глубже, грубее. пенетрации короткие, точные, обжигающие. искры вспыхивают в глазах, калейдоскоп неона, похоть перемешивается с чёрным шумом. такую херню не выучишь по порно-практикам и тупым тренингам. это почерк су бона. его подпись. его единоличная техника разрушать.
нам гю сыпется сразу. тупо сразу. минута, секунда – и он всё. смысл утекает из головы, тает как синтетик под языком. он никогда не был логиком, но сейчас тело просто отказывается подчиняться. не синхронизируется. внутри живота горячо, тяжело, будто у него есть матка, и су бон трахает прямо туда. колени горят. бёдра трясутся. ноги косо разъезжаются. член, натёртый влажной тканью, взрывается спазмами, будто вокруг намотали проволоку и тянут всё туже. хочется вытащить хоть головку. не получается. глаза заволакивает ярко-синяя пелена, электричество, всё дрожит. пальцы едва двигаются. надо хвататься за су бона. иначе рухнет без сил. тело сдаётся. голова гудит. вены горят.
главное – не сдохнуть под чхве. главное – кончить так, чтобы кровью брызгало, чтобы вся комната пропиталась его разрядкой.
нам гю начало отпускать.
галлюцинации-блики плывут перед пустыми глазами. люстра взрывается искрами прямо под удары, дикие, в сжатый комок мышц. стены текут неоном. цветы, расплавленные, вырастают из трещин. пол под ногами выглядит ватой – шагни, и увязнешь по колено.
его мутит. выворачивает. кайф тошнотворный, сладкий до рвоты. живот скручивает спазмом. мог бы уйти, блевануть, выбросить из себя химию. но не уходит. пальцы таноса уже заползают в его рот. без приглашения. нагло. костяшки давят язык. десны саднят. зубы оставляют следы – каждую фалангу будут помнить. отпечатки пошлости. нам гю сосёт жадно. заглатывает до сухости. слюной заливает ладонь. а сам уверен – жидкости в нём больше нет. всё вышло. вытекло потом и смазкой. слёзы засохли, остались в уголках, заставляют морщиться и жмуриться. но стон рвётся. долбит в глотку. он близко. он вот-вот разлетится на осколки. на белые брызги. на мокрое пятно.
су бон чувствует всё. каждую дрожь мускула. каждый тик хрящика. как волосы липнут к лицу. как сжимается дырочка, мягкая, послушная. он выцеловывает плечо, шею, всю линию до ключицы. нежно – и мерзко. забота с привкусом садизма.
пальцы долбят податливый ротик. язык скользит по уху, по мочке, по раковине, чтобы нам гю стонал громче. вибрации проходят по коже рук, вибрации становятся музыкой. лучшие ноты для слуха чхве. он мог бы посвятить им альбом. грязный реп, жёсткий бит. каждый трек назван именем его тела. глаза. волосы. губы. руки. бёдра. ступни. спина. зад. су бон хочет нарисовать его лицо на стенах, зафигачить граффити неоном. повесить на винилы, постеры, картины, рвать площади ради него. за таких начинались войны. за таких кровь лилась. убивали нахуй. и он убьёт, если надо.
нам гю вызывает только одержимостью. каждым своим клочком. каждым волоском. каждым звуком. он горит внутри чужих рук. сгорает в чужом ритме. и су бон, в своём безумии, хочет довести его до конца. до капли. до взрыва. до того, чтобы он излился прямо ему в руку.
— cum for me, kitten, — ластится, ладонь накрывает член под истерзанной тканью. уже не ткань даже – тряпка, липкая, изжёванная. не ласкает, не щупает – просто прикрывает рукой, как крышкой. садись, блядь. разрядка близко, но этих касаний мало, как сигареты без никотина.
нам гю хрипит. его крутит, выворачивает. пальцы смазанные вцепляются в су бона, в плечи, в кожу – будто в спасательный буй. крепкая хватка с шеи исчезла, и теперь всё тело ноет, трясётся, но член в заднице не позволяет рухнуть лицом в диван. и это пиздецки больно, так больно, что становится сладко. ногтями он царапает таносу кожу, до порезов, до кровавых полос, рвёт бедра и таз, шкуру на запястьях, предплечьях. хочет схватить его руку, прижать к собственному возбуждению, но силы расползлись, вытекают вместе с потом. су бон боли не чувствует. только нам гю. его дрожь, его горячее нутро. он имеет его грубо, до конца, по всем дырочкам. именно так, как любит сам нам гю, как обожает, особенно когда объёбан, когда валится с попусков.
— я тоже кончаю, — су бон чувствует, как поджимаются яйца, как его член разбухает, тяжелеет, напрягает разодранную дырку до судорог. в голове звенит, как лампы в метро, в ушах гулко колет, кровь пульсирует прямо в виски. вены на руках выпирают под кожей, тонкой, будто зовут, будто светятся. — fuck, нам гю, — голос ломается на рык, вырывается из груди зверем. обидно только одно – снова первый. снова раньше. нам гю сложнее вырвать разрядку. его тело, его голова играют против него. диагноз в справке всё время маячит. хотя сам он вечно ноет, что кончает ещё в середине, что его накрывает пораньше. танос гадает: это сухие оргазмы душат его или он просто драматизирует. скорее второе. но в такие моменты плевать.
су бон слышит выстрел – как будто хруст в воздухе, как жар внутри нам гю взрывается и наполняется хлюпающей влагой. его катает короткими полу-вздохами, полу-стонами, каждый отпечатывается на коже ярким ожогом. звуки становятся ещё развратней, хотя, казалось бы, куда дальше. бёдра липко хлопают о его ягодицы, шлепки кожи о кожу звенят по всей гостиной. влажно, скользко, до дрожи в зубах. по бёдрам нам гю течёт густо, пахнет похотью. блядство. танос будет его долбить, пока член не станет мягким, пока внутри не останется пустая оболочка. хотя в голове у него уже только помехи, пустой белый шум. мышцы корёжит оргазм, по коже бегут муравьи, мозг залит негой, как под тёплой водой. он хочет всем весом привалить его, утопить в поцелуях, но тело двигается как в бреду, по инерции, пытается держать сбитый ритм, взбивая сперму глубже в его заднице. стенки сжимаются, обволакивают, пытаются выдоить досуха. его мальчику тоже надо кончить.
— су… су… су… — нам гю снова теряет его имя во рту, разжёвывает между зубами, разгрызает, мямлит, потому что чужие пальцы всё ещё насилуют покусанные губы. внутри жарит так сильно, что кажется – он сейчас расплавится, дыра в животе расползётся, как бумага под огнём зажигалки. су бон трахнет и туда. всё нутро нам гю заливается, разливается, везде так мокро, что ему уже кажется – кто-то из них реально обоссался, вязкие ручьи катятся по ногам. но это возбуждает, ещё больше.
ему нравится быть облитым белым и липким. без разницы, низкокалорийный йогурт или сперма. нам гю делает селфи после минета, фиксирует, как су бон имя своё выводит белёсыми струями на его коже. сохранял в папку под паролем. если кто-то найдёт – репутации таноса крышка. хотя внутри ему дико хотелось бы вывалить это всему миру, крикнуть, чья он шлюха, чьё тело. но выкладывать запрещено. значит остаётся любоваться ночью, в одиночку. и в этом есть свой интим. своя собственническая нежность. своё «только для него». удобно. ласково. безопасно.
рука чхве ложится на низ живота, давит прямо под пупком, как будто хочет выдавить изнутри весь остаток жизни. ублюдок. и у нам гю глаза закатываются в белое от удовольствия. это уже не стоны — визги, крики, сорванный голос. завтра точно охрипнет, горло будет саднить на каждом слове. его вход горит, жар ползёт к копчику, в позвоночник, дальше выше. всё пылает, всё тело – одна ебучая эрогенная зона. избитые ягодицы горят, натёртая головка пульсирует, растянутый вход пылает красным, истерзанный таз дрожит. бёдра трясутся от судорог, колени сдаются в кашу. нам гю умеет кончать только так: до боли, до крови, до микроразрывов и трещин, до того, что потом будет неделю садиться боком.
колечко мышц судорожно обжимает су бона, будто не хочет отпускать. капризное, упрямое, жадное. как хозяин. вечно хочет, чтобы его обслуживали. чхве стонет ему в ухо, низко, глухо. раскалённый металл. и нам гю кажется, что из него выжимают последние капли жизни, но он кончает, всё равно кончает, с болью, с этой грязью.
у нам гю оргазм разрывается хлопком прямо в голове. воздуха не хватает, он захлёбывается, поэтому стон выходит почти беззвучным — насколько вообще нам гю способен быть тихим. член внутри ещё дёргается, хоть уже и мягче, и это сводит с ума, делает всё ещё хуже. нам гю не стреляет – брызжет. мокрая ткань тянется, но не справляется, сперма течёт поверху, по бёдрам, каплями по коже вниз.
су бон жадно облизывает пальцы, слизывает с него, втягивает в тёплый рот, вылизывает до последней липкой капли. сладко, тягуче. сперма на вкус будто ванильная – таносу не кажется. потом этой вязкой грязью он пачкает припухшие губы нам гю, размазывает по коже липкость, растирает её, как метку. целует так, что у того срывается реальность, проваливается мир, остаётся только дрожь, оргазм, липкая смазка между ног. собственный вкус на губах. обмякающий член в заднице. пустота и спазмы. грязно. пиздецки грязно. именно так, как они оба любят.
губы скользят по губам. влажно, лениво, будто облизываются играючи. передают, без слов, друг другу всю невысказанную нежность через один перегретый рот. эмоциональные качели. блядские американские горки. счастье зашкаливает в такие моменты, а потом рухнет вниз при первой скандальной ссоре. нам гю – серотониновая яма. су бон – разъёбанная психика торчка на рейве. вместе они дополняют, вместе они разрушают. они сожрут друг друга без остатка, до последней косточки.
это не просто синтетика. это химия на гормональном уровне.
толчки размеренно утихают. диван больше не скрипит, воздух перестаёт дрожать. су бон наконец-то замедляется, додавливает остатки себя в нём – глубже, ещё глубже, туда, где уже нечего забивать. чтобы вплести своё ДНК в его нутро. выбить последние стоны, хриплые и сухие, как обожжённые сигаретным дымом. слизать слёзы. оставить горячие поцелуи на щеках. танос – послушный пёсик, его всегда выносит на эмоции после оргазма. он бережно убирает липкие пряди с лица нам гю, гладит его саднящую кожу. и в каждом движении пальцев читается одно – люблю.
роняет его нежно на холодный диван. контраст вызывает дрожь, как удар током. тело наконец-то может расслабиться, и нам гю растекается тёплой лужицей по дорогой итальянской коже. дыхание рваное, хриплое, он пытается вернуть себе контроль после того, как оргазм обрушил всё тело и стер счёт. сколько их было – уже неважно. пустым взглядом утыкается в окно, где над сеулом вспыхивает рассвет, глянцевый, будто с картинок из pinterest. им всё равно – они будут спать до вечера, в спальне с blackout-шторами, прижавшись друг к другу так, будто без этого касания их снова развалит на куски.
су бон трет его поясницу, стирает остатки тяжести и боли после разрушения. ладони горячие, мягкие, послушные – словно не душили его никогда. взгляд тоже лелеющий, с отсветом нежности. он оттягивает алую ягодицу и смотрит, довольный собой, как пес, нашедший сахарные кости. улыбается, будто открыл лекарство от рака. будто выжег на небе новую звезду. нам гю даже закрыться не может – дырочка опухшая, пошло растянутая, всё ещё судорожно дышит. сперма лениво течёт, липкими сгустками пачкает кожу, прилипает к дивану, к воздуху. надо будет потом его помыть. устроить отпуск от траха. как бы тот ни умолял вставить, ограничатся оральными ласками, обнимашками и поцелуями. нам гю будет злиться, капризничать, но су бон не хочет ломать его дальше. ну, не до конца.
лёгкий массаж растянутой спины нам гю – как заминка после марафона. и су бон соскакивает с дивана. в его собственных мышцах судороги. ноги сводит, ляжки дрожат, но похуй. в крови ещё бушует остаточный кокс, вбитый в нос в момент оргазма. приход держит, как подхлёст. этого ещё хватит, чтобы дотащить его мальчика до кровати. главное – быстрее двигаться. босые ступни шлёпают по полу, отзываются гулом, будто клубный бит. он исчезает и возвращается с бутылкой холодной voss. тонкое стекло, прозрачные буквы, мелкие пузырьки, как драгоценности, потому что нам гю любит газировки за то, что они шипят в горле.
тот даже голову с дивана не поднял – слишком пустая, слишком тяжёлая. су бон присаживается на корточки рядом. пятки прижаты к полу.
— попей, — шепчет. снова гладит его щёку, пытается вернуть в реальность, включить хоть чуть-чуть. — нам гю-ю… попей воды. — оставляет поцелуй на солёном лбу. ещё один. ещё. ведёт губами, будто рисует дорожку.
нам гю стреляет в него на убой глазами. приподнимается на локтях. поясница трещит, задница горит, но он всё-таки делает пару глотков. горло работает судорожно, каждый раз будто давится. су бон пьёт следом, жадно, так что капли сбегают по подбородку, размазываются по губам, смешиваются со слюной и солью. жажда жгла его так же, как оргазм. он облизывается хищно. тянется к искусанным губам, срывает поцелуй с чмоком – почти невинный, на вкус как холодный порошок из стиральной машинки. губы расползаются в широкой улыбке.
— ненавижу эту твою сторону, — нам гю фыркает. тоже облизывается, на деле – довольно. глаза – чёрные, вязкие, пялятся с вызовом. лицо пытается держать ледяным, отстранённым, будто они просто поебались и теперь на чхве плевать. будто всё, финита. но выходит у него херово. слишком яркий румянец на щеках. слишком влажный взгляд. губы покусывает, как будто вот-вот разревётся. актриса хуёвая. су бон примет этот бой.
— чего тогда мы вместе? — он балуется. голову клонит на бок, щурится хитро. ресницы слиплись, стреляет ими, как мокрой тушью. нам гю поджимает припухшие губы, закатывает глаза с сучьим цоканьем. отворачивается наглядно, но молчит. потому что знает: правды нет, сказать нечего. чхве никогда не поймёт – как можно оставаться недовольным, когда тебя так сладко отъебали.
это его веселит. он падает с корточек, звонко, на колени. будто кости хрустнули.
— нам гю… ну, нам гю, — вытягивает его имя, насмешливо. — чего ты надулся? не понравилось? не удовлетворил тебя?
его избалованная принцесса крутит головой, уходит от носа, который пытается ткнуться в лицо. и это уже игра. оба знают. по смеху. по тому, как су бон глухо хохочет, грудью, низко. по тому, как нам гю ступнями болтает в воздухе, дерзко, по-детски.
— ты похож на крашеного золотого ретривера, уйди от меня, — его мальчик шипит ядом, рукой отпихивает его лицо, будто хочет согнать с себя, скинуть с кожи. но танос сидит крепко. двигается только чуть, как будто его сдвинуть невозможно в принципе. если бы захотел, мог бы вцепиться, наброситься, прижать его к дивану так, что нам гю визжал бы тонко, девчачье. смешно и жалко. но он не делает. только ловит запястье. заключает его в кольцо своих пальцев – тугое, собственническое. губами скользит по ладони. по каждой фаланге. языком по отпечаткам. медленно. оставляет влажные метки, будто пишет невидимыми чернилами «моё». вся кожа исписана признаниями. он знает: сердце своё уже давно отдал нам гю в руки.
тот смотрит из-под ресниц, в ответ, влажно, тянуще. шея ломается, лбом он упирается в предплечье. тяжёлый вздох разрывает грудь изнутри, горячо растекается. тянется, сладко, почти мурлычет. он весь котёнок, мягкий, ленивый, цепляющийся когтями. кошачий взгляд, кошачьи повадки. но су бон кусается. су бон клыки точит. он может артерию вырвать, если довести. метит территорию зубами, метит запахом. нам гю носит его вещи, пропитанные духами, и это значит больше, чем кольца или клятвы. сейчас он зубами мягко цепляет кожу на его красивой руке. потом зализывает. послушно, липко, как будто сглаживает все укусы. и это вызывает тихий смешок. хочется почесать чхве за ушком.
— лучший оргазм в моей жизни, — сипит нам гю, тянет слова лениво, почти с придыханием.
— ты так каждый раз говоришь, — легко чеканит танос, словно это его собственная валюта.
— это правда лучший, — его мальчик надувает губы, капризно, больше ради жеста, чем по-настоящему. тут же ломается — его прошибает приторная улыбка. будто впервые догнало обаяние су бона, ударило током. — я люблю тебя, — выдыхает почти шёпотом, будто боится, что слово рассыплется. скулы горят красным, зовут к себе. танос тянется мягко, поцелуем. мокрым носом скользит по щеке, оставляя дорожку тепла. в контраст всем страшным, блядским меткам на теле – на лице нам гю остаются поцелуи невидимые. нежность, вязкая, тошнотворная. сладкая до дрожи.
— я тоже тебя люблю, — прямо в губы. слова липнут к ним, цепляются, как горячее дыхание, как обжигающий пар. будто это не тот рот, что минуту назад вылизывал сперму с хрустящим чпоком. не тот же человек, что разрывал его на куски зубами и членом, ломал спину и колени. сейчас танос – пиздецки заботливый. его ладонь широкая, тяжёлая, гладит мокрую кожу, разгоняет боль, переписывает тело: лопатки, плечи, поясница. медленно. тщательно. будто заново вылепливает. они целуются глубоко, лениво, медленно, с тягой до гланд, с жаром. голый нам гю – это всегда пламя. ладони су бона – тоже пламя. воздух между ними натянут, как перегретая плёнка. взгляд горит – чёрный кофе с сердцами на пенке. и никакого другого варианта просто не существует.
нам гю отстраняется с пошлым чмоком. тягучим, как жвачка. большим пальцем стирает су бону слюнки с уголка рта, нежно размазывает по влажной коже. щёку проводит мягко, почти лениво. чхве замирает под рукой, ластится, как животное. он ради таких моментов ещё жив. только ради них. если бы не нам гю, давно бы с этой всей хуйней покончил.
— приготовишь мне сырный рамен? — простая просьба. обыденная, как из другой жизни. но именно она режет его сердце. нам гю – это дом. и от этого су бон почти ловит приступ психоза: как можно выжить рядом с такой нежностью? он снова тянется за поцелуем, жадно, будто последний раз.
— конечно, — слова падают прямо в губы. и ещё один поцелуй, и ещё. всё лицо нам гю заливает поцелуями, зализывает, как рану, как кожу после укусов. будто заклинает: не отпущу. но скрипят кости, он вынужден подняться в полный рост.
нам гю, наоборот, утопает глубже в диван, раскидывается по подушкам. взгляд ленивый, расплавленный, как свеча.
— только не засни, — чхве вытягивается, спину ломает зевком.
— не засну. меня же ждёт рамен, — бормочет нам гю, руку свешивает с кровати. пальцы чуть шевелятся, зовут его обратно.
су бон улыбается криво, любя. во рту солёный привкус его кожи, на языке вязкая нежность. он уходит на кухню, босые шаги липнут к полу. квартира тонет в полумраке. за окнами начинает светать. внутри — тишина, редкое дыхание, запах пота и соли.
— поговори со мной, чтобы я не уснул, — голос нам гю бьётся о тишину и шум раннего города. ленивый, но с надрывом, будто каждое слово держит его в этом мире.
— хорошо, — су бон гремит ящиками и посудой, шуршит пластиком упаковки, — как собираешься провести этот день?
— лухари.
Примечания:
самореклама это не стыдно!
можете так же прочитать эту мою работу по тангю – https://ficbook.net/readfic/0198d921-3d8e-7728-a8c9-2ef5e9a1f8ec – я убила на нее кучу времени и она мне нравится, поэтому хочу гордо всем показывать))
и можете накидать мне коментов для вдохновения T^T
