Сильнее боли

      Девушку по имени Ю Джимин многие боялись.              Не потому, что она была жестокой, мстительной или злой, пинала учеников, отнимала у них деньги за завтраки и обеды в столовой и строила козни всякому, кто осмелится преградить ей путь.              Не потому, что могла одним словом поставить кого угодно на место, без ножа пригвоздив к земле и заставив на мгновение позабыть, как его зовут.              Не потому, что, в отличие от прочих учеников, о ней не знали практически ничего.              А потому, что в глубине ее раскосых гипнотизирующих кофейных глаз, неизменно подведенных тонкой черной подводкой, скрывалась такая опасная, умерщвляющая, затягивающая в себя глубина, такая хищная первобытная угроза, что даже не знакомому с ней человеку часто становилось не по себе и он поспешно отводил взгляд, словно боясь сорваться и утонуть в неведомых чужеродных пучинах. Скрытная, сдержанная и неконфликтная Ю Джимин никогда никого и пальцем не тронула, ведь стоило ей один раз взглянуть на человека – и его на инстинктивном уровне пронзал иррациональный страх с непоколебимой уверенностью в том, что с этой девушкой шутки плохи.              И сказать, что это играло ей на руку, значило бы ничего не сказать.              Вместе с тем красивая, высокая, стройная и эффектная староста класса ожидаемо вызывала у одноклассников недюжинный интерес, которым жадные до внимания жгучей брюнетки парни старались по максимуму одарить ее. И Джимин без зазрения совести не пренебрегала пользоваться всеми ими. Скупые плотские наслаждения без обязательств и обещаний большего всегда были тем, к чему брюнетка питала слабость, не испытывая при этом ни малейшей симпатии к их поставщикам, а потому абсолютно каждая интимная встреча с очередным окрыленно-влюбленным ухажером неизменно заканчивалась ее холодным уходом к себе домой в ответ на слезную искреннюю мольбу остаться.              Парни утомляли и нервировали Джимин, раз за разом норовя после бурной ночи заделаться к ней в бойфренды, в то время как ей был необходим только секс и ничего кроме. Грубый, бесцеремонный, животный, дикий – до искр из глаз, до потери памяти и полного изнеможения в теле. Ей нравилось обладать и владеть, подчинять и контролировать, обольщать и сводить с ума, заставляя партнеров стонать от нездорового болезненного удовольствия, когда в порыве страсти и подступающего оргазма она душила и била их, оставляя на разгоряченных потных телах синяки и царапины, а после разбивая в довесок ослепленные, доверчивые, ложно бьющиеся в такт с ее собственным сердца.               Ведь лишь так Джимин могла причинить им боль, которую безостановочно и фатально испытывала на протяжении долгих одиннадцати лет сама: каждую чертову минуту каждого чертова дня, сгорая в незримой агонии своего личного нескончаемого Ада и скрывая под плотным ночным пологом кривой безобразный шрам, до которого никому не позволяла дотронуться и даже просто его увидеть. Проклятую метку вечного одиночества, отречения и несчастья, которую она вынужденно приобрела в возрасте семи с половиной лет, когда ее хрупкая, детская, только-только начавшая набирать обороты жизнь резко поделилась на до и после.              Ю Джимин осталась одна и даже сейчас, будучи на девятнадцатом году от роду, в красках помнила тот роковой день, после которого улыбка навсегда покинула ее лицо, а потухший остекленевший взгляд навевал страх даже на самых стойких окружающих.              На одном из уроков корейского в первом классе левую область ее груди внезапно пронзила жуткая боль, и Ю упала со стула на пол, корчась в неимоверных судорогах и захлебываясь невесть откуда взявшейся во рту кровью. Когда в спешке напуганный преподаватель доставил ее на руках в медпункт, школьная медсестра быстро осмотрела ее и лишь беспомощно развела руками. Джимин не знала, не понимала, но чувствовала: случилось нечто ужасное и это что-то больше нельзя было изменить. И когда молодой врач, обняв маленькую, трясущуюся от нестерпимой боли и страха девочку, прижала ее к себе и сообщила, что с предначертанным ей судьбой человеком произошла беда, жестоко пришедшаяся прямо в сердечную мышцу боль вновь ударила по ней с силой накрывшей город атомной бомбы.              – Он умер, Джимин-и... твой соулмейт. Его больше нет. Мне так жаль, солнышко...              Учитывая ее собственные симптомы и их локацию, с наибольшей долей вероятности можно было сказать, что предназначенный Джимин человек скончался от остановки сердца. В результате болезни ли или же несчастного случая, выяснить не представлялось возможным, но причина смерти уже не имела для шокированной, лишенной полноценного счастливого будущего девочки абсолютно никакого значения. Все, что осталось на месте некогда нормально и здорóво бьющегося сердца, – выжженная огнем страдания пустота, апатия и бесконечная ноющая боль в левой стороне груди, усмирить которую были не в силах даже самые сильные анальгетики.              Любовь. Взаимная предначертанность. Красная нить судьбы. Рнанубандхана. Все эти понятия в одночасье утратили весь свой глубокий возвышенный божественно-философский смысл, превратившись в действующий на нервы набор слов, которые девушка по имени Ю Джимин больше не желала никоим образом слышать. В то время пока все остальные с замиранием ждали встречи со своей второй половинкой, должной случиться в определенном месте в определенный час, ей не суждено было ее дождаться, даже чтобы просто узнать, какая она. Как этого человека зовут, сколько ему лет, откуда он и, самое главное, понравились ли бы они при встрече друг другу? В этом странном, несправедливом, ложно уравновешенном наличием второй половинки мире, у Ю Джимин больше не было никого, кого она могла бы в силу установленных законов природы полюбить и назвать своим. Истинный соулмейт всегда был только один, и в случае его смерти второй предначертанный автоматически становился одиноким, неспособный построить крепкий и долговечный союз больше ни с кем.              И единственное, чего Ю Джимин не могла понять, – почему подобная участь, да еще в столь раннем невинном возрасте, имела подлость коснуться именно ее. По какому праву, за какой грех, по каким канонам? Безутешная, сломленная, преданная не судьбой, но злым роком девушка закрылась в себе, пресекая попытки достучаться до нее извне и тщательно скрывая под слоями одежды косой темно-красный шрам, уродливой изогнутой ветвью тянущийся от области сердца вверх аккурат до самых ее ключиц. Знак безвозвратной утраты, горя, вечного одиночества и тоски, навечно пометивший ее постыдным неустранимым браком. Безвременная потеря, стоившая ей литров впустую пролитых в подушку слез и целых двух недель на больничном, превратила прежде общительную, веселую и озорную девочку в суровую, вспыльчивую, озлобленную на весь мир недотрогу, готовую сломать руку или разбить лицо за одно-единственное неосторожное к ней прикосновение, а малейшее затрагивание личных тем подавно выводило ее из себя и провоцировало на бессмысленный, непонятный другим конфликт.              Вблизи улыбающихся, счастливых, уже нашедших своего человека людей ее шрам вспыхивал огнем с новой силой, издевательски напоминая о том, чего у Ю Джимин нет и уже никогда не будет, и она, стискивая сквозь слезы зубы и горстями глотая анальгин, находила смутное утешение только лишь в одной мысли и желании.              Желании причинять эту самую боль другим.              

* * *

             Со странной, нелюдимой и не менее закрытой, чем она, новенькой Джимин впервые столкнулась в забитом шумном коридоре, когда случайно задела ее плечом. Она машинально нагнулась, чтобы помочь ей подобрать упавший учебник, и замерла, стоило кончикам чужих длинных русых волос скользнуть по ее щеке в тот момент, когда незнакомка наклонилась за книгой тоже. Невысокая, бледная и худая, с повязанным вокруг шеи бело-голубым платком в тон идеально выглаженной школьной форме, она казалась потерянной и отстраненной, практически не заметив возникшую на ее пути фигуру.              Несмотря на то, что это Джимин ее толкнула, незнакомка бросила скомканное «извини» и, не поднимая взор, быстро скрылась в гудящей толпе учеников, не дав Ю как следует рассмотреть ее. Все, что та успела тогда запомнить, – большие печальные глаза с редким морским оттенком, мелькнувшие под пышным веером едва дрожащих полуопущенных ресниц. Глаза, в которых лишь на мгновение Джимин узрела нечто отдаленно знакомое, близкое, почти родное, что исчезло, впрочем, также стремительно, как и возникло. Как легкая эфирная дымка над раннеутренним озером, которую ты, по обыкновению проспав, уже не видишь, но точно знаешь, что всего час или полтора назад она там была.              Стряхнув наваждение, Ю поднялась, но незнакомки уже и след простыл, растворившись в душном нагретом воздухе остатком нечеткого призрачного видения.              Чуть позже она заметила ее в классе по математике, сидящую возле окна, в которое Ю обычно смотрела, чтобы отвлечься от нудных лекций. Теперь проем частично закрывала чужая русоволосая голова с плотно повязанным платком вокруг шеи, на котором Джимин, сместившись от изящного женственного лицевого профиля, задержала свой инертный, невыразительный, лишенный всяких эмоций взгляд.              Что это? Дань моде, индивидуальная особенность, попытка выделиться или, быть может, скрыть след от засоса или царапины? В их школе любое отступление от строго регламентированного дресс-кода было строжайше запрещено, и Джимин невольно задалась вопросом, по какой причине незнакомке позволили добавить к нему платок. Не то чтобы он портил вид, нет – скорее, наоборот, дополнял его, – просто сам факт наличия данного аксессуара казался ей избыточным и странным.              Как бы там ни было, она принялась украдкой наблюдать за новенькой, пришедшей к ним в школу почти в середине семестра, но уверенно держащейся так, словно она пребывала в ней ровным счетом всегда. Ким Минджон, как представил ее классный руководитель, переехала в столицу со своей семьей из Пусана. Она хорошо училась, схватывала материал на лету и безупречно отвечала почти на каждом уроке, хоть к ее высокому, тихому, похожему на шелест весенней листвы голоску учителям приходилось без конца прислушиваться. За исключением неснимаемого платка на шее она казалась самой обычной для своих лет: прилежной, старательной, толковой, лишенной амбициозности, высокомерия и посильных попыток выделиться среди других. Но вместе с тем было в ней что-то такое неуловимое и загадочное, что Ю Джимин не видела, но чувствовала всем нутром, а оттого загоралась смутной идеей разгадать.              В отличие от других своих активных и общительных сверстников, Ким Минджон не тусовалась в компании девчонок, избегала парней, держалась особняком и будто бы совсем не стремилась завоевать чье бы то ни было внимание. Все, что ее интересовало, была учеба и, в частности, матанализ, который она посильно изучала поверх основных уроков два раза в неделю. Когда бы Джимин ни замечала ее, девушка сидела за тетрадями, книгами и иногда планшетом, в котором что-то сосредоточенно высчитывала, рисовала и иногда играла в быстрые шахматы.              И наряду с ее неутомимой тягой к знаниям неизменным оставался ее потухший, унылый, будто застывший в одной точке взгляд, почти никогда не поднимаемый от пола или учебников. Словно Минджон тем самым боялась удариться об кого-то или обжечься, сводя любой зрительный контакт к минимуму, отчего Джимин все чаще начинала испытывать раздражение от того, что эта гордая, независимая, не похожая на других девчонка не позволяет ей увидеть ее глаза.              С момента перевода Минджон в школу «Джунгдон» прошло уже около месяца, однако узнать что-либо о подозрительной новенькой с шарфом на шее и взором в пол ей так и не удалось. Одноклассницы, не особо заинтересованные в новых лицах, рассеянно разводили руками, учителя хранили молчание, а сама Ким старалась вести себя как можно тише и незаметнее, быстрой тенью приходя на уроки и еще более быстрой исчезая по окончании них. Вопреки всем прочим новичкам, как правило, стремящимся завязать дружбу со старостой, та упорно не приближалась к ней, и Ю, из раза в раз глядя на склонившуюся над тетрадью макушку, хмурилась от противного досадного чувства, скребущего изнутри и вынуждающего ее находить себя не существующей в поле зрения новенькой от слова совсем.              Не существующей там вместе со всеми остальными.              Интровертная и необщительная, она пыталась заговорить с ней сама в один из дней, когда Минджон, спеша на следующий урок, забыла на своей парте пенал с ручками. Джимин заметила его случайно и, подняв, ухватилась за возможность его вернуть.              – Эй, ты!              Но Минджон, подобно зверьку, почуявшему опасность, ловко скрылась из кабинета прежде, чем Ю успела подойти и передать ей вещь. Конечно, для начала стоило хотя бы окликнуть девушку по имени, о котором Джимин была прекрасно осведомлена, но она попросту не умела общаться и говорить с людьми вежливо, без того буквально каждое слово вытягивая из себя щипцами. В итоге пенал был молча оставлен на парте Ким в другом классе, а сидящая поодаль староста – в дебрях смятения, дисфории и пассивной, жалящей ядом злости на саму себя.              Новенькая – и не подходит! Такого раньше никогда не было. Джимин хотелось поговорить с ней, спросить у нее что-нибудь, банально узнать, как ей новая школа, учителя и класс, но каждый раз, стоило Ю открыть рот, слова застревали в горле болезненным непроходимым комом, не позволяющим выдавить из себя ни звука и завязать хотя бы поверхностный разговор. Ким неизбежно исчезала, теряясь в безликой равнодушной толпе, словно ее никогда и не было, пока Джимин, проклиная собственный коммуникативный блок, вновь и вновь мучительно переступала через себя в бездарных и неловких попытках наладить с Минджон контакт.              В один из дней после окончания основных уроков Ю ненароком удалось помочь ей в библиотеке. Зайдя туда за практикумом по биологии, она обнаружила бродящую между стеллажами Минджон, которая явно выискивала для грядущей контрольной ту же книгу. Пособие обнаружилось на верхней полке дальнего шкафа, но из-за невысокого роста девушке никак не удавалось его достать. Неслышно подойдя к ней сзади, староста сняла с полки увесистый том и передала его ей. Уголки губ дернулись в слабом, но дружелюбном подобии улыбки, и Ким, тотчас залившись краской, чуть слышно поблагодарила ее, по привычке не забыв спрятать глаза за упавшей на лицо челкой.              Короткая спонтанная интеракция зажгла в поломанной беспросветной душе огонек надежды, что, быть может, на сей раз им все же посчастливится поболтать, но Ким Минджон покинула читальный зал прежде, чем Джимин успела построить в голове предложение, мало-мальски отличное от ее обыденных саркастичных фраз. Не иначе как новенькая тоже ее боялась, не рискуя лезть на рожон и связываться с проблемной старостой, и Ю не имела понятия, как стереть со своего обманчиво привлекательного лица образ гнусной эгоистичной стервы.              Несколько раз ей доводилось слышать, как над постоянно носящей по неизвестной причине платки и шарфы девушкой посмеивались ребята из параллельного класса, шутя про то, что Ким – наверняка та еще жгучая штучка, скрывающая под ними следы засосов после бурной ночи. Минджон ожидаемо не реагировала и будто бы совсем даже не замечала подобных гадких предположений, зато их все чаще замечала Джимин, которой всяческие подначивания в сторону новенькой постепенно стали восприниматься чуть ли не как личное оскорбление.              – Такая нелепая и чудная. Может, этот платок – БДСМ-трофей от ее любовника? Ну, типа, знак принадлежности, который он заставляет все время ее носить? Как думаете?              Едва услышав однажды краем уха подобный фарс, Джимин зловещей тенью приблизилась к веселому остроумному Кан Тэджуну, развлекающему за чужой счет своих дружков, и, грубо схватив его за шиворот, развернула и впечатала хамоватого шутника лицом в стену.              – Я смотрю, ты своих издалека видишь, да, Кан? Может, лучше собственными похождениями поделишься? Хотя сильно сомневаюсь, что у такого ушлепка, как ты, они есть!              Парень мгновенно умолк, морщась от прозвучавшего оскорбления и острой проникающей боли, когда Джимин с силой вонзила длинные ногти в его загривок. Он потупился и открыл рот, чтобы выпалить в ответ аналогичную колкость, однако, завидев злой, полыхающий, превращающий его в жалкое насекомое взгляд, проглотил чреватый еще большей проблемой комментарий. Все в школе знали, что Ю Джимин девушка вспыльчивая и непростая, которую лучше не доводить, и попавший под горячую руку Тэджун примирительно поднял ладони вверх, давая понять, что он сожалеет о сказанном.              Мало удовлетворенная его раскаянием Джимин шумно выдохнула и оттолкнула парня от себя. Слепая бесконтрольная ярость набатом стучала в горящих огнем висках, застилая взор мутной багровой пеленой и вызывая неистовое желание крушить, бить, ломать и испепелять, и девушка помотала головой, не в силах понять, что на нее нашло. Ее короткая бессмысленная стычка с одноклассником тотчас привлекла внимание окружающих, и любопытные ученики стали собираться вокруг, гадая, что так сильно вывело обычно невозмутимую грозу школы из себя. Лишь на секунду в толпе мелькнуло знакомое озадаченное лицо, обрамленное длинными русыми волосами, толкнувшее Ю назад в холодную флегматичную реальность, и она, внезапно обнаружив резкий упадок сил, схватилась рукой за стену. Шрам на груди вспыхнул тупой пульсирующей болью, вызвавшей головокружение и тошноту, отчего Джимин рухнула на колени и едва сдержала глухой обреченный вскрик. Тэджун с друзьями брезгливо прошествовали мимо, чуть слышно бросив ей «ненормальная», и по факту Джимин именно такой иррационально и находила себя с того самого момента, как впервые столкнулась с чертовой новенькой в коридоре.              Как впервые взглянула в ее задумчивые, наполненные безграничной тоской и болью глаза с необыкновенным морским оттенком, лишившие ее покоя, самообладания и привычного ритма жизни.              Однако финальным триггером и переломным моментом, окончательно сорвавшим с Джимин трещащую по швам маску безразличия и хладнокровия к ней, стал инцидент на уроке физкультуры. В тот день их класс разбился на две команды для игры в волейбол, должной пойти в конечный зачет по результатам первого семестра. Ким и Ю оказались в разных, к тайному сожалению последней, которая надеялась подстраховать Минджон в случае чего, и она украдкой оглядывала играющих с ней заодно девушек и ребят, мучимая неясным дурным предчувствием. С ними новенькая явно не была в безопасности, и в этом все сильней волнующейся за нее Ю пришлось убедиться совсем скоро.              Первая половина тайма прошла спокойно, хотя Джимин не могла не заметить, что невысокая субтильная девушка ощущает себя неловко среди рослых спортивных сверстниц, в отличие от нее подающих и отдающих мяч с грациозной точеной легкостью. Находясь на дальней защитной позиции, ей с трудом удавалось отбивать летящий к ней на бешеной скорости снаряд, отчего Ю невольно старалась контролировать свой удар, чтобы посылать мяч в ее сторону поверх сетки не слишком сильно. Ее команда шла с опережением оппонентов в три очка, но впервые за все время победительнице и лидеру всегда и во всем Ю Джимин было откровенно плевать на счет. Ее мрачный сконцентрированный взгляд все чаще цеплялся за стоящую позади всех Минджон, потеющую и краснеющую от натуги, задыхающуюся, но не могущую снять свой шарф, что тем не менее выжимала из себя все силы ради команды и поддержания достойной полноценной игры. Плотная хлопковая тенниска с высоким воротником душила и сковывала движения, и брюнетка в который раз задалась вопросом, почему Ким упорно отказывалась надеть что-нибудь посвободнее и полегче.              И, как следовало ожидать, данный вопрос мучил не только одну ее.              После очередной встречной подачи Минджон неудачно отбила мяч, и он, врезавшись в сетку, неуклюже отскочил от нее обратно. Капитан команды противников Учинага Эри недовольно сдвинула фигурные брови и, подняв руку в знак приостановки игры, с укором обратилась к Ким:              – Уже третий пропущенный из-за тебя, Минджон. Соберись давай, иначе мы проиграем! И сними уже наконец свою долбаную повязку! В спорте не место этой ерунде.              Не дожидаясь реакции Минджон, она подошла и, подцепив край ее белого шелкового платка, бесцеремонно сдернула его на глазах у всех. Девушка вскрикнула, отшатываясь и в панике хватаясь обеими руками за обнаженную шею, но было поздно. Спортивный зал замер, глядя, как защитный аксессуар вероломно спадает на пол, грозя вот-вот явить любопытным и жадным взорам то, что так долго было под ним сокрыто, и Минджон, до последнего силясь этого не допустить, в глубочайшем потрясении и обиде выбежала с площадки прочь.              Она стрелой промчалась мимо Джимин, почти коснувшись ее плечом, и Ю с содроганием успеть заметить застывшие в чужих сапфировых глазах слезы.              – Учинага, ты совсем больная? Какого черта ты это сделала? – слова вырвались прежде, чем Ю успела обдумать их, и девушка честно пожалела о том, что прямо сейчас Эри стояла не в радиусе размаха ее кулака.              – Захотела и сделала! Тебе-то что? – тут же огрызнулась та в ответ. Несмотря на высокий риск получить от Джимин по шее, эта девушка была одной из немногих, кто не боялся вступать в ней в открытую соразмерную конфронтацию и смело высказывать мнение, в разы отличное от ее. – Школьные правила едины для всех, если ты забыла, Джимин. Почему Ким позволено нарушать их?              – Может, потому, что это не твоего ума дело?              Эри хмыкнула и скривилась:              – Вообще-то, еще как моего. Пока она играет в моей команде, будет следовать установленным правилам, а если не хочет, я ее не держу!              Не став больше тратить время на глупые пререкания, староста ткнула в японку средний палец и ринулась в раздевалку следом за Минджон. Смутная, колкая, давно позабытая тревога назойливо стучала молоточками изнутри, пробивая некогда прочный эмоциональный барьер и вытаскивая наружу то, что Ю Джимин всеми силами стремилась в себе навсегда закрыть, но она, игнорируя несвойственное ей состояние, нацелилась во что бы то ни стало поймать и поговорить с Минджон.              Сегодня уж точно и наверняка.              Она нашла ее у дальней стены около шкафчиков: беспомощную, дрожащую, маленькую и до беспредела несчастную. Еле слышные всхлипывания прервались, как только за Джимин хлопнула дверь, и Ким еще сильней вжалась в стену, словно пыталась таким образом с ней срастись и навсегда-навсегда исчезнуть.              – Эй... ты в порядке?              Стоящая к ней спиной новенькая не повернулась, и Ю стукнула себя кулаком по лбу, отругав за очередное дерзкое и безликое «эй» вкупе с тупейшим на данный момент вопросом. Конечно, она в порядке, лучше и быть не может! Манерам общения и тактичности ей бы стоило поучиться, и Ю Джимин впервые за долгое время больше не смела оправдывать свою суровость трагедией, произошедшей с ней одиннадцать лет назад. Окружающие были в этом не виноваты, а странная, отчужденная, недавно переведшаяся в их школу девочка и подавно, и Джимин собралась с духом, настраивая себя на то, чтобы хоть с ней вести себя немного помягче.              Неторопливо и осторожно, будто по тонкому льду, она приблизилась к ней, с замиранием глядя на хрупкую, сгорбленную, трясущуюся в безмолвном плаче фигурку. Что-то тяжелое, колкое и гнетущее ожило внутри, ядовитым плющом обвивая и проникая в нервные клетки, и Джимин сглотнула, не в силах справиться с охватившим всю ее, как лихорадка, чувством. Рука застыла в сантиметре от острого вздрагивающего плеча, до которого Ю так и не решилась дотронуться, боясь сделать только хуже и испортить без того сложный момент, второй который ей навряд ли еще представится.              – Минджон...              Девушка вздрогнула, услышав свое имя из уст той, от которой нельзя было дождаться ничего, кроме грубостей или ледяного презрительного молчания. Тонкие дрожащие пальцы поспешно вытерли мокрые раскрасневшиеся щеки, как будто это могло помочь скрыть спонтанный упаднический акт, после чего вновь обхватили оголенную шею, оставшуюся без защиты, судя по всему, важной для нее не меньше, чем сама жизнь.              Но Джимин, сознавая свой шанс узнать правду и хоть на секунду стать к Минджон ближе, мягко коснулась обеими руками ее предплечий. Напуганная посторонним касанием Ким еще больше съежилась и попыталась отпрянуть, когда брюнетка решительно сократила последний оставшийся между ними метр и слегка усилила тактильный контакт, давая понять, что никуда не даст ей от себя деться.              – Не надо... не бойся. Ты можешь мне показать.              Огромные, наполненные прозрачной соленой водой глаза цвета глубокой морской лазури в панике взметнулись вверх, сталкиваясь с притягивающими их карими омутами, и тут же вернулись обратно, будто страшась оступиться, упасть в них и утонуть. Уязвимая и бессильная Минджон просто стояла, ожидая сама не зная чего, и, вероятно, понимая, что эта упрямая, своенравная, странная, без конца ловящая ее взглядом девушка ни за что от нее не отстанет.              – Пожалуйста...              Ким колебалась, наконец насильно разворачивая себя к Джимин. Бледное осунувшееся лицо с искусанными губами, темными кругами вокруг глаз и влажными, сверкающими в холодном флуоресцентном свете дорожками было искажено гримасой невыносимой боли, и Ю терпеливо ожидала дальнейших действий, твердо решив, что, если девушка захочет сейчас уйти, она переступит через себя и не посмеет ее задерживать.              Но Ким Минджон не ушла. Очень медленно, обреченно, нехотя, будто раскрывая что-то из ряда вон ужасное и постыдное, она убрала свои ладони от шеи и приподняла голову, являя затаившей дыхание Ю Джимин то, что та ожидала увидеть на ней меньше всего на свете.              Двойной, болезненный, воспаленный, ощутимо пульсирующий даже на расстоянии шрам резко контрастировал с гладкой и безупречной на вид кожей, буквально вспарывая ее хаотичными коркоообразными штрихами. На вид еще совсем свежий, приобретенный не больше полугода лет назад, он выглядел грозно и устрашающе, и прямо сейчас Джимин готова была многим пожертвовать, чтобы в свои юные цветущие годы еще не знать, что это такое.              Уникальный социальный феномен, при котором человеку с рождения присваивался не один, а сразу два соулмейта. Парная идентичность, дуодестини, «Планида троих» – понятия, схожие со Вторым пришествием или Армагеддоном, в которые некоторые, скептично настроенные люди до старости не верили от слова совсем. Насколько Джимин могла помнить, подобная особенность встречалась всего у одного процента жителей Земли, являясь экзотичной, экстраординарной, выходящей за все возможные рамки редкостью. В этом случае встреча и запечатление соулмейтов происходила в общем порядке точно также, как и у всех остальных людей, с той лишь разницей, что вкупе их было трое, и все бы ничего, если бы не наличие роковой метки, о происхождении и сути которой Джимин в силу собственных жизненных обстоятельств была осведомлена лучше, чем кто бы то ни было еще.              Метки, кричащей громче Иерихонской трубы на весь мир о том, что оба соулмейта, предназначенных судьбой Ким Минджон, были уже мертвы.              Немой, вспарывающий душу миллионом кровавых осколков шок, смешанный с ледяным удушающим неверием, мертвенной маской застыл на ее ухоженном красивом лице, пока Ю, не двигаясь и не мигая, оглядывала пугающий и одновременно прекрасный узор, врезающийся высокочастотными микрокадрами в ее память и отпечатывающийся трагичным нестираемым штампом на внешнем слое сетчатки глаз.              – Это...              – Довольна? – устало вопросила Минджон, вперившись в одну точку куда-то между плечом и шеей одноклассницы. Загнанная в ловушку и лишенная права выбора, сейчас она выглядела так, словно последний, удерживающий ее от безумного напора внешнего мира барьер был сломан, и теперь ей ровным счетом стало все равно, что с ней дальше будет. Рано или поздно о ее тайне и так узнали бы абсолютно все, к чему девушка мысленно давно начинала себя готовить, пока Джимин, снедаемая жалостью и виной, не знала, куда себя деть, и желала опрокинуть саму себя в кипящую раскаленным железом бездну.              Опрокинуть себя туда, куда надлежало отправиться всем зверским варварам, безбожно посягнувшим на то, чего они были не вправе даже видеть, не то что к нему притрагиваться.              – Я... я знала, Минджон. Знала, пожалуй, с того самого дня, как впервые с тобой столкнулась. Не знала только, что это... – она сглотнула и медленно убрала от девушки руки, точно боясь, что так причиняет ей еще больше страданий, – что их было сразу двое... Скажи, тебе удалось... узнать, кто они?              Ким коротко мотнула головой, показывая, что нет, и в этот момент внутри Джимин что-то окончательно треснуло, сломалось, рухнуло и оборвалось, сплющив и превратив охваченные агонией сострадания внутренности в одно сплошное кровавое месиво. Она хотела обнять Минджон, сказать ей что-нибудь обнадеживающее, честное и простое, хотела сделать для нее хоть что-то, но атрофированные увиденной картиной мышцы не слушались, позволяя ей лишь немой застывшей статуей стоять напротив нее и думать, по какому праву она смела всю жизнь считать, что самое страшное наказание в мире выпала неудача нести именно ей.              Зловещее напряжение повисло между ними в воздухе звенящей, натянутой до предела струной, искря по нервам, как током по оголенным проводам, и на вершине этого сложного импульсивного процесса зрело мерзейшее, доселе неведомое Ю Джимин чувство, которое она вопреки непробиваемой стальной воле уже никоим образом не могла ни умерить, ни устранить.              Стыд.              Не желая тратить время на бессмысленные сантименты и обсуждения, Минджон собиралась было отойти к своему шкафчику, чтобы собрать вещи и покинуть школу, но Ю задержала ее, шагнув в сторону и лишь едва коснувшись ее руки.              – Пожалуйста, не уходи... Я хочу сказать, что все понимаю...              – Понимаешь? – горько усмехнулась та, и обиженно блеснувшая в ее больших небесно-синих глазах влага обожгла Ю сильнее серной кислоты. Минджон затряслась пуще прежнего, не способная совладать с разрывающим ее на части отчаянием, и в эту секунду Джимин с ужасом поняла, что она ничего, совсем ничего не знает о настоящей боли. – Понимаешь, что значит не жить, а существовать, умирая в пустоте и холоде день ото дня? Понимаешь, каково это – не знать, что такое любовь и даже не иметь права ее испытывать? Понимаешь, что такое выжженная дотла душа, проклятая вечно страдать на чертовой Земле, как в Аду? Ничего ты не понимаешь.              Злые, прогремевшие раскатом грома в давящей тишине пустой женской раздевалки слова ударили под дых поспешным беспощадным упреком, но Джимин стойко выдержала справедливый ответный напор. Ведь Минджон не знала и знать не могла о том, какую трагедию скрывала Ю под своей одеждой, пускай и гораздо меньшую, чем ее. И когда та предприняла еще одну попытку пройти, давая понять, что разговор окончен, староста резко преградила ей путь и, оттянув воротник футболки, в сердцах раскрыла Ким собственный застарелый шрам, кривой разоблачительной линией тянущийся от центра ее груди к изящным женственным выступам ключиц и шеи.              – Нет, понимаю! Потому что я тоже – тоже потеряла его, черт возьми!              Она сморгнула предательски выступившие на глазах слезы, которых стойко не проливала как минимум в течение последних девяти лет, и, cхватив рыдающую девушку в охапку, порывисто прижала ее к себе. Ким упрямо брыкнулась и выкрикнула «Пусти!» в стремлении высвободиться из назойливых, тесных, пусть и таких необходимых сейчас объятий, но Ю лишь сильнее стиснула ее, как котенка, в своих руках, глуша безутешный надрывный плач и поднимающуюся стеной цунами в грудной клетке истерику.              – Я им ничего не скажу, Минджи-я. Ничего, слышишь? – пуская одинокую скупую слезу, зашептала она в изгиб маленького покрасневшего уха, пока теплые кончики больших пальцев скользили по разгоряченным девичьим щекам, бережно стирая с них соленые влажные дорожки. – Эри заплатит за то, что сделала, и вернет тебе твой платок, обещаю. И я больше не позволю ей тебя обидеть. Никому не позволю даже притронуться к тебе.              Ким выронила какой-то слабый горловой звук, слабо цепляясь пальцами за чужие, лелеющие ее руки, но уже не затем, чтобы оттолкнуть, а затем, чтобы, наоборот, приблизить. Наплевав на скорое окончание урока и вот-вот могущую зайти в раздевалку Эри и других девочек, Ю присела на низкую деревянную скамейку в углу и усадила Минджон на свои колени. Левая рука зарылась в мягкие шелковистые волосы, принимаясь утешающе поглаживать и перебирать их, пока правая крепче прижимала дрожащую фигурку к себе в неистовом желании спасти, оградить и защитить ее от черствого и бездушного мира, знать не знающего, что творится в одинокой, поломанной, лишенной счастья, радости и покоя душе. Горячие обильные капли заструились по ее шее, когда Минджон зарылась в нее лицом, неспособная ни двигаться, ни говорить, ни делать еще что-либо, и разрываемая на части сожалением и бессилием староста промолвила ей куда-то в плечо:              – И я знаю, что не мне тебе это говорить, но все-таки... – она вдохнула, обнаруживая, как резко закончился в легких кислород, а нутро, скованное многолетним льдом отчуждения и дисфории, сдается под натиском обожания и теплоты к этой потерянной, отрешенной, переворачивающей в ней все вверх дном девушке. – Я никогда не смогу встать на место тех, кого ты навсегда потеряла... никогда не смогу тебе полноценно их заменить, но впредь... я готова быть всегда с тобой рядом, чтобы хоть так ты больше не чувствовала, что осталась совсем одна. Если ты позволишь... И если однажды тебе все же покажется, что вокруг больше ничего нет, знай... у тебя по-прежнему есть я.              Она закрыла глаза и прижалась губами к горячей шероховатой метке на чужой коже чуть выше ключиц в слепом безотчетном стремлении взять хотя бы часть испытываемой от нее боли на себя. Несмотря на прожигающий собственную плоть шрам, ни на секунду не перестающий болеть со дня, когда она его получила, теперь Джимин почти не замечала его, всецело поглощенная страданиями сидящей у нее на коленях девушки. Она едва ли обратила внимание, когда в раздевалку спустя какое-то время вернулась Эри и в изумлении застыла, глядя на развернувшуюся перед ней сцену; как стали шептаться и глазеть на них остальные девочки, убежденные, что у старосты с новенькой теперь роман, – ибо да, да, они ведь все видели, как та на нее смотрит; как кто-то осторожно положил на скамью рядом с ними сорванный с Минджон платок и спешной тенью скрылся из виду.              Джимин было глубоко плевать, кто что подумает и что теперь скажет. После того, что ей довелось узнать, чьи-то гнусные злобные профанации казались просто никчемным сотрясением воздуха в их непоколебимом, святом, выстроенном на руинах прошлого пантеоне, и девушка мысленно пообещала себе отныне хранить тайну Минджон любой ценой, даже если для этого ей придется пожертвовать своей собственной.              Она прикрыла ладонью шею Ким, чтобы не дать одноклассницам увидеть пересекающий ее шрам, и бросила один-единственный взгляд в их сторону. Нервные шепотки с глупым девчачьим хихиканьем мгновенно стихли, сменившись хлопком двери, после которого наступила спасительная тишина, укрывшая обеих защитным коконом покоя и умиротворения. Минджон понемногу успокаивалась в руках старосты, затихнув и перестав рыдать, и Ю заботливо стерла с ее лица остатки слезинок, вызвав слабую, вымученную, но все же улыбку.                     ...Пока ты чувствуешь боль – ты жив. Пока ты чувствуешь чужую боль – ты человек. И сколько бы боли ни пришлось вытерпеть держащейся за остатки разумности и человечности Ю Джимин сегодня, завтра и день ото дня в дальнейшем, теперь она точно знала, что сможет выдержать все ради того, чтобы эта девушка снова ей улыбнулась.              Девушка, за чьей улыбкой скрывалось в два раза больше трагедии и боли, чем у нее.