Месть любимому

***

Идиллия была хрупкой, как старинный фарфор, и такой же красивой. Их совместная жизнь в уютном домике на окраине города казалась Лололошке выигрышным лотерейным билетом. Джон – статный, с обезоруживающими оранжевыми глазами и каштановыми волосами, всегда пахнущий дорогим парфюмом и обещаниями. Лололошка – его противоположность, тихий, немного неуклюжий, с тёмно-синими глазами за голубыми очками, светившийся от счастья просто быть рядом. Он доверял. Слепо, безоговорочно. Роковой день начался как любой другой. Джон, уже одетый в идеально отглаженную рубашку, суетился, собираясь на якобы «срочные переговоры». Его телефон лежал на кухонном столе, забытый в спешке рядом с недопитой чашкой эспрессо. – Джон, ты свой… – начал было Лололошка, но дверь уже захлопнулась. Он взял в руки холодный корпус смартфона, намереваясь отнести его на тумбу в прихожей. И тут экран ожил. Всплыло уведомление: «Ксюша❤️: Не могу дождаться вечера, мой тигрёночек 💋». Ледяная игла прошлась по позвоночнику. «Тигрёночек»? Это же его, Лололошкино прозвище для Джона, данное за полосатую пижаму и хищную ухмылку по утрам. Руки сами собой разблокировали телефон (пароль был днём рождения Лололошки – «как знак доверия», говорил Джон). Переписка с «Ксюшей❤️» открыла миры. Нежные послания, назначенные свидания, обсуждение её нового белья, которое он «обязательно должен сорвать сегодня вечером». Даты. Время. Они совпадали с его «рабочими совещаниями» и «командировками». Лололошка лихорадочно пролистал другие мессенджеры. Маша. Алина. Света. Десятки имён. Десятки ниточек лжи, сплетенных в один большой, удушающий ковёр, которым был застлан их общий дом. Мир рухнул. Не с грохотом, а с тихим, противным хрустом, как ломающаяся кость. Любовь, доверие, все те теплые вечера и смешные утра – всё это оказалось фасадом. За ним скрывалась лишь пошлая, мелкая, бесконечная ложь. Он сидел на холодном кафельном полу кухни, сжимая в руках телефон – этот маленький чёрный ящик, до краёв наполненный доказательствами предательства. Слёз не было. Была только пустота, заполняемая чем-то холодным, тяжёлым и металлическим. Яростью. Не горячей и слепой, а ледяной, расчётливой, как скальпель. План родился сам собой, кристально ясный и чудовищный. Он стёр уведомление, положил телефон на место и принялся ждать. Он стал идеальным партнёром. Ласковым, внимательным, как никогда. Он слушал Джоновы рассказы о «тяжёлом дне на работе», кивал, улыбался. Его тёмно-синие глаза за стёклами очков стали непроницаемыми. Он готовился. Скупал необходимое в разных аптеках и хозяйственных магазинах города, не привлекая внимания. Веревки. Нож. Бензопилу. Мешки для мусора. Дешёвый снотворный препарат, который можно было растолочь в порошок. Кульминация наступила через неделю. Вечер. Они сидели в гостиной. Джон рассказывал очередную небылицу, попивая свежесваренный кофе, который ему приготовил Лололошка. – Что-то я сегодня устал сильно, – Джон потянулся и зевнул. – Голова кружится. – Наверное, переработал, – голос Лололошки звучал ровно, почти нежно. – Давай допей, отдохнёшь. Джон допил свою чашку до дна. Через несколько минут его веки начали слипаться, речь стала заплетаться. Он пытался шутить, но слова путались. Наконец, его голова упала на спинку дивана, сознание отключилось. Лололошка сидел неподвижно ещё минут пять, наблюдая за ровным дыханием спящего предателя. Потом поднялся. Его лицо было каменной маской. Он волоком оттащил тяжёлое, безвольное тело Джона через всю гостиную, вниз по крутым ступеням в сырой, бетонный подвал. Там уже было всё готово. Крюки, вбитые в потолочные балки. Вёдра. Плёнка на полу. Он привязал Джона к старой, массивной металлической раме верёвками, затянув их так, что на запястьях и лодыжках сразу выступили багровые борозды. Закончив, он плеснул в лицо спящему ледяной водой из ведра. Джон очнулся с резким, хриплым вдохом. Он заморгал, пытаясь осознать происходящее, понять, где он, почему он связан. Его оранжевые глаза, обычно такие уверенные, метались в панике, пытаясь поймать взгляд Лололошки, стоявшего перед ним с ножом в руке. – Ло… что… что происходит? – его голос был хриплым от сна и нарастающего ужаса. – Правда, – ответил Лололошка. Его голос был тихим, плоским, лишённым каких-либо эмоций. – Происходит правда, Джон. Или как тебя там? Тигр? – Он сделал шаг вперёд. Лезвие ножа холодно блеснуло в тусклом свете лампочки. – Ксюша, Маша, Алина… они все передают привет. Понимание, медленное и леденящее, отразилось на лице Джона. Он попытался вырваться, но верёвки впились в плоть. –Нет… Ло, подожди, я могу всё объяснить! Это не то, что ты думаешь! Я люблю только тебя! – Молчи, – Лололошка взмахнул рукой. Удар был быстрым и точным. Лезвие разрезало щеку Джона от скулы до подбородка. Кровь, тёплая и алая, брызнула на белую рубашку Лололошки и на бетонный пол. Джон закричал – коротко, высоко, от боли и неверия. Это был только первый аккорд в симфонии ужаса. Лололошка двигался с методичной, почти хирургической точностью. Он не кричал, не ругался. Он молча работал. Он рвал его волосы с корнем, оставляя кровавые проплешины на голове. Он делал неглубокие, болезненные надрезы на руках и груди, рисуя на коже кровавые узоры. Каждый крик Джона, каждое мольбу о пощаде он встречал холодным, пустым взглядом. Потом он взялся за руку. Он не пилил её в истерический ярости. Он работал ножом медленно, целенаправленно, перерезая сухожилия, мышцы, стуча лезвием по кости. Хруст ломающейся кости, хлюпающий звук режущейся плоти, душераздирающие, захлёбывающиеся вопли Джона – всё это наполняло подвал. Когда рука, наконец, отделилась и с мокрым шлепком упала на плёнку, Лололошка отшвырнул её в угол. Джон был в полуобморочном состоянии, его тело билось в конвульсиях, лицо залито кровью и слезами. Но Лололошка на этом не остановился. Он приблизился к его лицу. – Ты смотрел на них этими глазами? – прошептал он. Большой палец его руки в скользкой от крови перчатке грубо надавил на глазное яблоко Джона. Тот забился в новом приступе ужаса. – Лгал им? Палец вошёл в глазницу. Раздался мягкий, влажный хруст. Вопль Джона превратился в немой, беззвучный крик. Второй глаз постигла та же участь. Теперь он мог только слышать и чувствовать. – Говорил им те же слова, что и мне? – продолжил свой монолог Лололошка, его голос всё так же оставался ледяным. Он силой разжал Джону челюсти и схватил его язык. – Целовал их этим языком? Один резкий удар ножа – и окровавленный кусок плоти остался в его руке. Джон издал булькающий, горловой звук. Теперь у него не было ничего. Ни зрения, ни голоса. Только боль, тьма и звук шагов его палача. Смерть пришла к нему не как избавление, а как медленное, мучительное угасание. Он истёк кровью, захлёбываясь ею же, в кромешной тьме, под аккомпанемент мерного дыхания человека, которого он когда-то называл любовью. Лололошка сидел на корточках, наблюдая, как последние судороги проходят по телу того, кто был Джоном. Потом поднялся, снял окровавленные перчатки и вышел из подвала, заперев его на ключ. Он принял душ, отстирал одежду, вымыл пол на кухне. В доме пахло хлоркой и свежесваренным кофе. Труп его парня начал разлагаться в бетонной гробнице под полом гостиной. Тревогу забила спустя несколько дней та самая Ксюша, а затем и старшая сестра Джона, Лора. Он не выходил на связь. Двери дома были заперты, но Лора, как доверенное лицо, имела ключ. Запах ударил в ноздри сразу же – сладковатый, тяжёлый, неоспоримый запах смерти. То, что они обнаружили в подвале, впоследствии снилось им в кошмарах. Распухшее, почерневшее тело, изувеченное до неузнаваемости, плавающее в луже бурой жидкости. Отрезанная конечность в углу. Пустые глазницы. Следователи, прибывшие на вызов, едва сдерживали рвоту. Обнаружили и записи. Лололошка не стал скрывать. Камеры наблюдения, расставленные по дому, зафиксировали всё: его приготовления, перенос тела, его выход из подвала после «работы». На ноутбуке нашли папку с видео, где было запечатлено всё действо, с начала и до конца, в высоком разрешении. Он даже поправил камеру в процессе, чтобы та была под лучшим углом. На допросе он был спокоен. Давал чёткие, лаконичные ответы. Да, это он. Нет, помощников не было. Мотив? Он показал распечатки тех самых переписок из телефона Джона. – Он меня предал, – сказал Лололошка, глядя на следователя своими ясными темно-синими глазами. – Он лгал. Мне и им. Я восстановил справедливость. На вопрос о природе их отношений он лишь покачал головой. – Мы были друзьями. Снимали дом вместе. Он мне изменял не как любовник, а как друг. Обманывал, использовал. Лора и Ксюша, убитые горем, ему поверили. Они оплакивали Джона как жертву маньяка, не подозревая, что их «тигр» вёл двойную жизнь иного толка. Суд был быстрым. Приговор – пожизненное заключение. Лололошка принял его с той же ледяной невозмутимостью. Теперь Лора и Ксюша, две женщины, связанные ложью мёртвого мужчины, каждые несколько месяцев приезжают на кладбище. Они кладут цветы на ухоженную могилу Джона, плачут и вспоминают его как прекрасного человека, зверски убитого сумасшедшим. Они не знают, что под толстым слоем земли гниёт не просто лжец, а тот, чья ложь породила монстра, который теперь молча сидит в камере, глядя в стену своими ничего не выражающими глазами. Справедливость восторжествовала. Но пахла она не свободой, а тлением, хлоркой и пролитой кровью.