sonne

И встанет солнце над горизонтом, прольет оно свои кровавые слезы, и весь мир, казалось, замрет в ожидании нового дня. Этот год настал неожиданно. Машина шла отлично, идеально сбалансированная, с продуманной аэродинамикой, мощным мотором, готовая к любой гонке. Всё, что нужно было Ландо Норрису, у него уже было, и самое главное — скорость. Скорость выше, чем у соперников. Но после 2024 года всё началось заново. И с этим началом пришли старые демоны, старые страхи, новые раны. Ландо ненавидел медиа-дни. Каждый репортер, каждый вопрос пытался вывести его на эмоции, разбудить в нём то, что он тщательно прятал. Глупые, глупые эмоции. Он был измотан. Усталость прорывалась через все щели сознания. Постоянные мысли, пустота внутри — легко спутать её со скукой, но это было нечто гораздо хуже. Его собственный непрекращающийся селфхарм довёл Ландо до терапевта. Нет, не сам он, а тот, кто стал его якорем, опорой в этом хаосе — его молодой человек, напарник по команде, единственный человек, способный стабилизировать его, давать ту заботу, которая была жизненно необходима: Оскар Пиастри. — Это не лечится, но с этим можно жить, выйти в ремиссию, — как клеймо, выжженное на коже, проговорил кто-то в кабинете. Очень легко рассуждать о чьих-то страданиях, если ты не живёшь в их шкуре. Пограничное расстройство личности Ландо вышло на новый уровень. Слуховые галлюцинации сводили с ума. Единственным спасением были наушники и громкая музыка, поглощающая весь мир. С каждым месяцем дозировки нормалитиков, нейролептиков и антидепрессантов росли. Джон, его физиотерапевт, шутил: — Ландо, считай это витаминами, только для головы. Британцу было не до шуток. Он натянул привычную улыбку, но от Оскара не скрыть было его истинного состояния. Рука Пиастри нежно обвила Ландо, и в глазах австралийца читалось простое, но такое необходимое: всё будет хорошо. Может, и было бы хорошо, если бы они не были гонщиками Формулы-1. Жизнь здесь — постоянное нахождение на грани, и это подпитывало внутреннего паразита Ландо. — Ты не родился таким, в детстве тебя травмировали. — Хахаха, какой именно? — ухмылка, защитный механизм. Смех — универсальный инструмент для тех, кто умеет прятать боль. Никогда не узнаешь, что на самом деле в голове у гонщика. Сегодня он может улыбаться, а завтра его слова и действия могут разрушить всё вокруг. «Я задушу тебя той же рукой, которой накормил» И это не касалось только Оскара. Он был светом в конце тоннеля, ради которого Ландо готов был пройти через всё — терапию, лекарства, каждую форму саморазрушения. Возможно, это тоже было проявлением его расстройства, но пока никто не понимал, насколько это глубоко . Ландо не мог существовать без Оскара. Это знали все во внутреннем мире Формулы-1. Перед летним перерывом его состояние было относительно стабильным. Турнирная таблица за кубок чемпиона не вызывала сильных нервозных всплесков: он был первым, за ним — Макс Ферстаппен, а после — Оскар. Последняя гонка перед летним перерывом. Ландо шёл первым, с небольшим отрывом от Оскара. Всё было идеально, вдохновляюще. Но по радио раздалось: — Ландо, красный флаг, повторяю, красный флаг. Он бросил взгляд в зеркала. Оскара не было. — Кто? — скрипнул зубами под балаклавой. Челюсть была сжата так, что казалось, кости вот-вот треснут. — Макс жестко въехал в Оскара, гонка приостановлена! — тараторил инженер. Информация била пульсирующей болью по вискам. Ландо не знал, что с его парнем. Он был готов бросить болид и мчаться к нему. Сейчас ничего не имело значения. Только Оскар. — Что с ним? — Не переживай, медики уже там. «Страх смерти хуже самой смерти. Ведь страдает от него каждый, кто боится страдать» Оставалось буквально несколько кругов после того, как трассу очистили. Ландо не должен был быть здесь — ему место в больнице. Он никогда не боялся смерти, только остаться один на один с собственной головой, где не будет Оскара. Пеленой накрыло Норриса победное награждение. Все медиа, все вопросы — пустота в голове. Больничный свет, палата. Бледная, словно молоко, кожа Оскара, но та же обезоруживающая улыбка. — Ты в порядке, ты в порядке, ты в порядке, — бормотал Ландо, пытаясь успокоить больше себя, чем Оскара. — Милый, я тут, дыши. У меня всего лишь очередная трещина в ребре, ничего страшного, — пальцы Пиастри скользили по беспорядочным кудрям Ландо. Он гладил своё солнце. Ландо ничего не ответил, уткнулся лицом в бок, держась за руку Оскара. Мысли сжирали его, но хотя бы с Оскаром всё было хорошо. В голове был план, который Пиастри точно бы не одобрил. Ландо сделает всё сам. Никогда не простит Ферстаппену за то, что коснулся его маяка в ночи. «Неспособному мстить остаётся только ненавидеть» Весь летний перерыв Ландо слишком сильно следил за здоровьем Оскара, иногда слишком. Не позволял поднимать тяжести, избегал любых травмоопасных действий. Пиастри закатывал глаза, но смирялся — спорить бесполезно. Оскар не подозревал, что Ландо постепенно снижал дозировки своих препаратов, улыбается ему каждое утро, а сам технично прячет таблетки за щекой, выбрасывая их после. К концу перерыва оба были здоровы, каждый по-своему. Ребро Оскара срослось, Ландо погрузился в своё расстройство, все блоки и стопы были сняты. Август в Монако. Жара. Парни лежат в обнимку на диване. Оскар перебирает кудри Ландо, он тает в его руках. — Прости меня, — шепчет Ландо. — За что? — удивление на лице австралийца, полнейший ступор. — Мне не за что прощать тебя, разве что за излишнюю заботу, — ухмыльнулся Оскар. — Да, именно за это. Обещай, что не оставишь меня одного? — Только если ты сам этого попросишь, — Оскар осторожно прикладывается губами к Ландо, втягивая его в более глубокий поцелуй. Зандворт, домашняя трасса Макса Ферстаппена. Фанаты взревели, оранжевая армия готова встречать чемпиона. В 2024 здесь победил Ландо, но сейчас его план другой. Сегодня отсутствуют все внутренние стопы. Лицо Оскара вызывает искреннюю улыбку, в остальном — только агрессия на Ферстаппена. Ландо готов поставить всё на «черное». Квалификация прошла не идеально, Ландо второй, Ферстаппен впереди. Игра за месть становится острее. — Интересно, выдержит ли напор максовоз, — размышлял Ландо в одиночестве на белых простынях гостиницы. Оскар установил правило: перед гонкой ночуют отдельно. Ландо согласен на всё, лишь бы быть рядом: вчера, сегодня, завтра. Отсутствие совместных ночевок 24 раза в год — мелочь по сравнению с этим. «Не бойтесь своей агрессии — используйте её, чтобы пробить барьеры и открывать новые горизонты» На трассе нет друзей. Только чемпион получает всё. Ландо контролирует эмоции, хладнокровен. Ландо держит Ферстаппена в пределах долей секунды, каждый его манёвр точен и выверен. Он словно читает мысли соперника, играя с его терпением, тестируя концентрацию, заставляя ошибаться даже самого опытного пилота. Каждое движение — вызов, каждое касание педали — стратегический удар, аккуратно и холодно выслеживающий слабину. Макс делает ошибку, пропуская Ландо и Оскара. Подиум — для Макларена. Комната охлаждения пропитана напряжением. Глаза Оскара следят за каждым движением Ландо. — Не вижу ничего особенного в своих действиях. Это просто гоночный инцидент, — сухо отвечает журналистам. Гонки продолжаются в том же ритме: победа или подиум. Воевать с Ферстаппеном на трассе — лучшее наслаждение. Слишком много энергии тратит Ландо на анализ, контроль, молчание. Слишком сложно. — Милый, пил таблетки с утра? — обеспокоенно спрашивает Оскар. Ландо лжет частично: пил, но выблевывал сразу после. Без медикаментов возвращаются четыре «всадника» его расстройства: тошнота, селфхарм, бессонница, отсутствие аппетита. Он может есть только рядом с Оскаром. Оскар — лучший стабилизатор. — Конечно, солнце, — слабая улыбка, опущенный взгляд. Он ненавидит себя, но делает это во благо. «Иногда наш самый тяжёлый бой ведётся не с внешним миром, а с самим собой» Одна из любимых гонок Ландо — Сингапур. После Азербайджана нужно было быстро решать вопросы по бренду в Монако. Пару дней пролетели незаметно. И вот момент, которого он боялся больше всего: ночь, разные часовые пояса, невозможность дозвониться до Оскара, начинающаяся паническая атака. Невозможно обмануть того, кого любишь, и это усиливает ненависть к себе. План созрел: душ и острый предмет. Физическая боль заглушит моральную. Бронзовая кожа разъезжалась под лезвием, алые дорожки стекали по руке, вода смешивала их с потом. Слезы градом катились по лицу. Каждое осознание сделанного разжигало в нём ненависть к себе сильнее, словно огонь, который невозможно потушить, оставляя лишь жгучую боль внутри. Жара. Ночная квалификация. Костюм прилипал к телу, новые раны на теле отзывались болью. В кокпите спрятана их совместная фотография. Поул. Всё идеально. Выпрыгнув, Ландо снимает перчатки. Руки в крови. Никто не замечает. Он подходит к Оскару, привычное пожатие рук. На ладони австралийца остаётся кровь. — Ландо, у тебя кровь… — обеспокоенный взгляд. — Стой, я кого-то позову, — бежит к Джону. — Тут только шить. Глубоко. И никаких ледяных ванн, — констатирует Джон. Ландо молчит, кивок. Слезы на глазах. — Я рядом, ты помнишь это? Всегда, — шепчет Оскар, вызывая ухмылку на лице Джона. Они думают, что никто не знает об их отношениях. Но вокруг люди позволяют им жить в собственной вселенной. — Мне очень больно, Оск… Оскар благодарил всех богов и дирекцию гонки за то, что между этапами у них будет хоть немного времени. Время, чтобы Ландо успел восстановиться после раны, пусть и физическая боль была лишь тенью того, что творилось внутри. Душевная рана оставалась открытой, не залеченной и неприкосновенной, и каждый вдох Ландо давался с усилием, с ощущением пустоты и тревоги. Но где-то в глубине, даже среди хаоса, Оскар видел свет, который мог согреть Ландо, хотя бы на мгновение. «Где-то в твоей ране — есть свет» Гран-при Катара. Все или ничего. Каждая секунда трассы могла стать последней, каждая ошибка — фатальной. Ландо был на грани. Он лидировал в личном зачете, и победа в чемпионате уже маячила впереди, но в этот уикенд для него существовала только одна цель: Ферстаппен. Его план — вывести соперника из равновесия — зрел как яд в голове, и чем ближе старт, тем сильнее становилось его внутреннее давление. Даже находясь в объятиях Оскара перед гонкой, Ландо ощущал навязчивую мысль, которая гремела внутри него, как колокол, требуя действия. Старты. Первые круги. Ландо, обычно осторожный и расчетливый, теперь принимал решения на грани риска. Он входил в повороты на пределе сцепления, обгонял соперников там, где обычно удерживался, сжимая руль так, что пальцы побелели. Сердце бешено колотилось, адреналин выплескивался наружу, а разум жадно ловил каждую возможность использовать малейшую слабость Ферстаппена. Каждая ошибка соперника была шансом, и Ландо не упускал ни одного. Его глаза горели — холодный огонь агрессии и ярости, сливающийся с умением, доведенным до автоматизма. Гоночный инженеры на радио старались удержать его: «Ландо, осторожнее, у тебя износ резины!» — но он не слушал. Его голова кричала: «Теперь или никогда». Каждая кочка, каждый изгиб трассы — возможность, которую Ландо превращал в рискованное мастерство, балансируя на грани катастрофы. Макс поддался панике, выбивался из ритма, и Ландо использовал это мгновение безжалостно. Удивительное упоение собственной агрессии сжигало его изнутри, но давало преимущество на трассе. К финишу Ландо подъехал к подиуму победителем, но тело предавало его. Каждый поворот, каждое усилие выжгли его до предела. Вскоре после того, как камера покинула подиум, Оскар застал Ландо в туалете, наклонившимся над раковиной, с дрожащим телом, бледным лицом и рвотой. Ландо держался за край, пытаясь справиться с физической слабостью и выбросом стресса. Оскар подскочил, мягко обвил его за плечи, но Ландо даже не мог поднять взгляд. Слезы смешались с потом, с остатками адреналина и паники. «Милый… всё в порядке… я рядом», — шептал Оскар, обнимая его, пытаясь удержать его тело и разум от окончательного падения. Ландо дрожал, но держался, хотя его разум всё ещё кипел, мысль о гонке и Ферстаппене не отпускала. «Я… я не могу быть слабым… не могу…» — с трудом выдохнул он. Оскар просто держал его, позволяя сломленной маске британца быть видимой, и впервые за долгое время Ландо позволил себе просто быть рядом с кем-то, кто не требовал силы, не требовал победы, а только присутствие и тепло. Поздно ночью Ландо вернулся в номер. Тишина гостиницы была глухой, только слабый шум кондиционера и едва слышный ветер с катарской пустыни. Каждый шаг отдавался в теле болезненным эхом, мышцы отказывались слушаться, сердце колотилось так, будто его хотели вытолкнуть из груди. Адреналин постепенно уходил, оставляя после себя пустоту и боль, которую невозможно было измерить физически. «Тот, кто борется с чудовищами, должен сам стать пустотой, чтобы не поглотило» Он сел на край кровати, снимая одежду с себя, но руки уже не подчинялись. Каждое движение давалось с усилием, и с каждым вздохом ощущалась тяжесть всего прожитого дня — гоночного напряжения, агрессии, страха, боли, выжатого до капли организма. Ландо попытался собраться, попытался объяснить Оскару, что с ним, но слова застряли в горле. Мысли путались, эмоции сливались в один сплошной клубок, который невозможно было распутать. Оскар вошел тихо, словно ощущая опасность, и увидел Ландо, сидящего на краю кровати, голову опустившего, плечи сгорбленные. Он сделал шаг вперед, не задавая вопросов, просто обнял Ландо. И тогда все сломалось. Ландо не выдержал. Он отдался слезам, рыдая в плечо Оскара, без слов, без объяснений, без попытки держать лицо. Слезы текли, смешиваясь с тихим дрожанием всего тела, с усталостью, с болью, которая не уходила ни с чем. Оскар держал его крепко, поглаживая по спине, шепча: «Я здесь, я рядом, всё будет хорошо». Ландо ничего не мог сказать, не мог объяснить, не мог контролировать эмоции. Он просто позволил себе быть сломленным, быть уязвимым. В этот момент единственной реальностью оставалась рука Оскара, тепло и спокойствие, которое удерживало его от полного коллапса. Он плакал так, как будто с каждой слезой уходила частица всего, что сдерживало его на трассе, в гонке, в жизни. Ландо был сломлен, но именно это позволило ему почувствовать, что рядом есть кто-то, кто принимает его таким, какой он есть — с его страхами, слабостью, болью и разрушительной агрессией, которую невозможно было направить иначе, кроме как в отчаянную гонку на пределе. Солнечные лучи едва пробивались сквозь плотные шторы, окрашивая комнату мягким золотистым светом. Оскар осторожно подошел к кровати, где Ландо еще лежал, сгорбленный и почти полностью скрытый под одеялом. Он присел рядом, коснувшись плеча британца. — Ландо, пора вставать, — тихо сказал он, пытаясь придать голосу спокойствие, которое могло хоть немного рассеять усталость и внутренний хаос. — Завтрак уже готов, тренировка через час… Ландо дернулся, будто его ударили током. Он резко оттолкнул Оскара, голос срывался, глаза блестели от злости и усталости: — Отстань! — прорезал он воздух. — Просто оставь меня в покое! Оскар сделал шаг назад, ошарашенный такой яростью. Он не ожидал такого резкого срыва. — Ландо… — начал он, но Норрис оборвал его, вскакивая на локтях. — Я сказал, оставь! — кричал он, руки дрожали, губы сжаты. — Я хочу побыть один! Я не могу сейчас ни с кем говорить, ни вставать, ни дышать нормально! Оскар замер, понимая, что любое давление сейчас только усилит хаос. Он не стал спорить, просто отступил к креслу, оставив Ландо наедине с самим собой, но при этом оставаясь рядом. — Я здесь, если понадобится, — тихо сказал он, садясь на край комнаты, — но если тебе нужно побыть одному… я оставлю тебя. Ландо скрыл лицо в подушке, рыдания срывались прерывистыми вздохами, кулаки сжимались в одеяле. Он чувствовал, как силы полностью уходят, как всё внутри него сжимается и разрывается, но пытался удерживать хоть что-то от внешнего мира. Единственное, чего он хотел — это быть одному, позволить себе сломаться без чужих глаз, без слов, без прикосновений. «Нет большей муки, чем жить с самим собой и ненавидеть каждое своё действие»