Катализатор желания

Лаборатория кафедры органической химии после лекций напоминала поле боя, где победителем вышел… хаос. Пробирки с мутными остатками реактивов стояли невымытыми, на столе валялись смятые бумажки с расчетами, а в воздухе висел стойкий коктейль запахов: резкий уксусный ангидрид, сладковатый этилацетат и… отчетливый аромат жареной курицы. Источник последнего сидел за дальним столом, полностью поглощенный процессом поглощения. Мария Александровна, 24 года, аспирантка, или просто Маша, была живым воплощением контраста. Ее низкий рост, едва ли 160 сантиметров, делал ее массивные формы еще более внушительными. Она казалась плотным, роскошным шаром плоти, обтянутым ярко-розовым трикотажным платьем, которое отчаянно боролось со своей задачей. Платье было коротким, едва прикрывая верхнюю треть ее огромных, как холмы, бедер. Оно туго облегало необъятный живот – настоящий монумент ее любви к еде. Живот был выпуклым, солидным, начинался прямо под пышной грудью (ее размер вызывал уважение даже у самых заядлых сплетниц факультета) и плавно, тяжело ниспадал на бедра, образуя глубокую складку там, где он встречался с тканью юбки. Когда Маша сидела, этот живот лежал на ее широких бедрах, как отдельная мягкая подушка, а нижний край платья задирался, обнажая щедрую порцию полных, покрытых легкой сеточкой растяжек бедер. Ее грудь, огромная и тяжелая, подпираемая тесным бюстгальтером, казалось, вот-вот вырвется из декольте, образуя глубокую, манящую ложбинку, куда сейчас капал жир с куриной ножки. Ее лицо было миловидным, с пухлыми, всегда чуть накрашенными блестящей помадой губами, пухлыми щечками и светлыми, чуть растрепанными волосами блондинки, собранными в небрежный хвост. Ее кожа была светлой, местами особенно на животе и бедрах с той самой характерной апельсиновой коркой в виде целлюлита, которую она ненавидела, но которая была неотъемлемой частью ее пышного великолепия. Маша облизнула жирные пальцы с характерным причмокиванием, ее маленькая ручка с короткими пальчиками потянулась за следующей порцией еды из пакета. Лень была ее второй натурой. Написать отчет? Позже. Вымыть посуду? Надоело. Сходить в столовую? Слишком далеко, лучше заказать доставку прямо в лабораторию, благо статус аспирантки позволял ей находиться здесь допоздна. Капризность была ее оружием и щитом. Стоило кому-то сделать замечание, как Маша надувала губки, ее голос становился писклявым и обиженным: "Ой, ну что вы пристали! Мне же работать надо, силы нужны! Вон как голова кружится от голода!" или "Ну не могу я быстро ходить, ножки болят! Да и стул этот дурацкий – он подо мной трещит, как оголтелый!". Она умело создавала впечатление хрупкой, перегруженной девочки, которую просто нужно оставить в покое с ее курочкой и колой. В глубине души она наслаждалась своей силой – силой заставить других обходить ее широкую фигуру, подстраиваться под ее медлительность, терпеть ее бардак. Она была слегка властной, особенно с младшекурсниками-лаборантами: "Ванечка, милый, подмети тут у меня, а? А то я не могу нагнуться… живот мешает, честно-честно!" или "Катенька, родная, помой эти пробирочки, а то у меня спина болит". И они шли, потому что Маша умела быть обаятельной в своем эгоизме. Дверь лаборатории открылась резко, без стука. В проеме возникла высокая, подтянутая фигура в идеально выглаженном белом халате. Олег Николаевич, 30 лет, доцент, научный руководитель Маши. Его темные волосы были безупречно уложены, взгляд из-под очков – острый, холодный, как жидкий азот. Он был воплощением порядка, педантичности и требовательности. Его лаборатория – его храм, а Маша Сомова была… стихийным бедствием, регулярно оскверняющим святилище. – Сомова! – его голос, обычно ровный и спокойный, сейчас звенел ледяной сталью. – Что это? – Он широким жестом обвел бардак на столе Маши, его взгляд скользнул по грязной посуде, бумажкам и, наконец, задержался на кульке с костями и бутылке колы, стоявшей рядом с колбой, где тихо булькала какая-то реакционная смесь. – Еда? В лаборатории? Снова?! Вы что, правила техники безопасности выучили только для того, чтобы их тут же нарушать? Маша медленно, с театральным вздохом, повернула к нему свою круглую головку. Она не испугалась. Она знала этот танец. Ее губы растянулись в сладкую, чуть вызывающую улыбку. – Олег Николаевич! – ее голос стал медовым, с легкой хрипотцой. – Ну здравствуйте! Я работаю, сил нет! Эксперимент же долгий… – Она ткнула коротким пальчиком в колбу. – Голова кружится, сахар падает. Ну просто упаду в голодный обморок! Вы же не хотите, чтобы ваша лучшая аспирантка пострадала? – Она сделала преувеличенно слабый вид, положив пухлую ручку на лоб. Ее живот при этом движении колыхнулся под платьем, как желе. Олег сжал челюсти. Его взгляд, несмотря на всю ярость, невольно скользнул по ее фигуре. По огромной груди, выпирающей из декольте, по мягкому, податливому животу, четко очерченному тканью платья, по полным, гладким плечам. Он ненавидел ее неряшливость, ее лень, ее наглость. И одновременно… ее тело сводило его с ума. Эта пышность, эта явная избыточность, эта мягкость, контрастирующая с его собственным подтянутым телом и жестким характером. Ее вес, ее объемы – они были для него не недостатком, а объектом жгучего, запретного, почти болезненного влечения. Он ловил себя на том, как оценивал, сколько она весит сегодня, как ее бедра заполняют стул, как тяжело она дышит после малейшего движения. Фуд-фетиш был неотъемлемой частью этого влечения. Вид ее пухлых, блестящих от жира губ, когда она ела, звук чавканья, движение горла при глотании, сама мысль о том, как эта еда превращается в новые складки на ее и без того огромном теле – все это вызывало в нем дикую смесь отвращения и неконтролируемого возбуждения. Ее капризы и ленивая властность лишь подливали масла в огонь – ему хотелось сломать эту манипулятивную наглость, заставить ее подчиниться, увидеть эту пышную королеву покорной и молящей о пощаде… или о продолжении. – Лучшая аспирантка? – Он фыркнул, стараясь сохранить ледяной тон, но его взгляд снова предательски упал на ее грудь, где все еще виднелась та самая крошка. – Лучшая в нарушении всех мыслимых правил! Уберите это немедленно! И помойте всю посуду! И приберитесь! И… – Ой, Олег Николаевич, ну не кричите так! – Маша надула губы, сделав обиженное лицо ребенка. Она медленно, с трудом поднялась со стула. Ее живот качнулся вперед, платье задралось еще выше, обнажив солидную порцию жирных, белых бедер в сеточку растяжек. Она сделала шаг, ее массивные ягодицы, туго обтянутые тканью, колыхнулись, а бедра соприкоснулись с краем стола, сдвинув колбу. – Вот видите! Из-за вашего крика я чуть не уронила реакцию! Нервы мои шалят! Мне бы шоколадку для успокоения… – Она посмотрела на него снизу вверх, ее голубые глаза стали большими и мокрыми. – У вас случайно нет? Олег замер. Эта наглая, ленивая, невероятно толстая девчонка… Она манипулировала им в открытую, используя его… слабость? Интерес? Он чувствовал, как кровь приливает к лицу и ниже. Гнев боролся с желанием. Желание победило. Оно всегда побеждало. – Шоколадку? – Его голос потерял часть льда, стал глуше. Он шагнул ближе, чувствуя исходящее от нее тепло, запах жареной курицы и легких духов с ванильной нотой. Его рука почти машинально полезла в карман халата, где действительно лежала плитка горького шоколада, он держал ее для себя, но сейчас цель была иной. – И за что мне вас поощрять, Сомова? За бардак? За нарушение техники безопасности? Маша улыбнулась, видя его колебания. Она знала, что побеждает. Она протянула пухлую, чуть липкую ручку. – Нууу… Я же потом приберусь! Обещаю! Честно-причестно! – Она кокетливо склонила голову набок, заставляя свою тяжелую грудь сместиться под платьем. – А шоколадка – она мне для мозга! Научный процесс же! Олег протянул плитку. Их пальцы соприкоснулись. Он почувствовал мягкость, тепло ее кожи. Маша быстро схватила шоколад, ее пальчики ловко развернули фольгу. Она отломила большой кусок и засунула его в рот. Закрыла глаза, издав тихий стон удовольствия. Ее пухлые губы облизывались, язык скользнул, собирая капли тающего шоколада. Ее щеки округлились при жевании. Она выглядела как счастливый, очень упитанный котенок. Олег наблюдал, завороженный. Его гнев растворился без следа, сменившись плотным, тяжелым желанием. Он видел, как шоколад пачкает ее губы, как двигается ее челюсть, как ее горло сглотнуло сладость. Он представлял, как эта сладость оседает где-то в глубине ее огромного, мягкого тела, добавляя ему граммы, сантиметры, мягкости. Его пальцы сжались в кулаки, чтобы не протянуться и не стереть шоколад с ее губ самому. Или не схватить ее за этот мягкий, соблазнительный живот. – Спасибо, Олег Николаевич, вы просто спаситель! – Маша проглотила шоколад и улыбнулась во весь рот, демонстрируя белую, но чуть неровную улыбку. – Теперь я готова горы свернуть! Ну, почти… – Она лениво потянулась, заставляя свою грудь выпятиться вперед, а живот напрячься под тканью. – Только вот… – ее голос снова стал капризным, – анаэробную камеру мне нужно освоить для нового этапа. А я туда… ну, вы понимаете… – Она жестом обвела свои формы. – Я туда влезу? Мне же там дышать нечем будет! И тесно! И страшно! Олег вздохнул, предчувствуя, куда это ведет. Анаэробная камера – герметичный бокс с перчатками для работы в бескислородной среде. Она действительно была тесной. – Сомова, это необходимость. Ваш синтез требует инертной атмосферы. Выбора нет. – Ну вот! – Маша надулась еще больше. – Вы же мой научрук! Вы должны помочь! Сидите рядом, контролируйте! А то я там задохнусь, или упаду в обморок от тесноты, или… или реакцию испорчу! И потом, – она снизила голос до конспиративного шепота, шагнув ближе, так что Олег почувствовал тепло ее тела и сладкий запах шоколада изо рта, – если что, вы меня спасете, да? Мой сильный, умный Олег Николаевич? Ее близость, ее слова, ее явная манипуляция – все это ударило в одну точку. Олег почувствовал, как контроль ускользает. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Мысль о том, что эта пышная, капризная богиня застрянет в тесной камере, что ему придется быть рядом, наблюдать ее усилия, ее возможный дискомфорт, ее дыхание… Это было опасно. И невероятно возбуждающе.

***

Эксперимент был назначен на поздний вечер, когда факультет опустел. Лаборатория освещалась лишь несколькими лампами над рабочими столами и тусклым светом из-за стекла анаэробной камеры. Сама камера напоминала небольшой металлический шкаф с толстыми стеклянными дверцами и двумя отверстиями с встроенными толстыми резиновыми перчатками для работы внутри. Маша стояла перед камерой, одетая в свой стандартный защитный халат поверх платья. Халат был расстегнут и едва сходился на ее огромной груди. Она нервно теребила край халата, ее лицо выражало преувеличенный ужас. – Ой, Олег Николаевич, ну я же не влезу! – заныла она, глядя на узкий проем. – Посмотрите на меня! – Она развела руки, демонстрируя всю ширь своих пышных бедер и объемного живота. – Я же там застряну, как пробка! Олег, стоявший у пульта управления камерой, стиснул зубы. Вид ее полной, испуганной фигуры на фоне холодного металла был одновременно комичным и невероятно эротичным. Его фетиш к ее размерам и мягкости разгорался ярче в этом контексте ограниченного пространства. – Влезете, Сомова, – сказал он резко, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Просто не паникуйте. Снимите халат, он лишний. Маша с преувеличенным облегчением сбросила халат на ближайший стул. Теперь ее пышные формы в обтягивающем розовом платье были видны во всей красе. Ее живот особенно выделялся – огромный, круглый, напряженный, он казался почти отдельной частью ее тела. Она неуклюже повернулась боком и, пыхтя и ворча, начала втискиваться в проем камеры. Это был процесс. Ее богатые бедра с трудом протиснулись, живот уперся в край проема, заставив ее громко ахнуть. Олег видел, как ткань платья туго натянулась на ее ягодицы, как напряглись полные ноги в прозрачных колготках. Она пыхтела, ее лицо покраснело от усилий. Наконец, с еще одним громким "Ох!" она втиснулась внутрь. Камера была тесной. Очень тесной. Маша стояла, почти касаясь спиной и животом противоположных стенок. Ее огромная грудь упиралась в переднее стекло, слегка деформируясь от давления. Она тяжело дышала, ее дыхание тут же запотело стекло перед ее лицом. – Видите?! – ее голос доносился приглушенно через переговорное устройство. – Я же говорила! Дышать нечем! И жарко! И страшно! Олег Николаевич, я сейчас точно умру тут! Спасайте! Олег подошел к стеклу. Он видел ее крупно, как под лупой. Видел капли пота на ее лбу, на верхней губе. Видел, как ее грудь поднимается и опускается при каждом вдохе, как живот колеблется под платьем. Видел панику в ее глазах, смешанную с привычной капризностью. Его собственное дыхание участилось. – Успокойтесь, Сомова, – сказал он в микрофон, его голос звучал хрипло. – Контролируйте дыхание. Приступайте к работе. Я здесь. Работа внутри камеры требовала ловкости и терпения. Маша, в силу своей неповоротливости и нервозности, справлялась плохо. Она роняла пробирки (к счастью, пустые), путала шланги, постоянно жаловалась через связь: "Ой, перчатка порвалась!", "Здесь что-то щелкает, это опасно?!", "Мне жарко! Можно воды?". Олег терпеливо давал инструкции, его взгляд не отрывался от ее фигуры за стеклом. Он видел, как пот пропитывал ткань платья под мышками, на спине, между грудями. Видел, как ее мягкие бока выпирали из-под рук при каждом движении. Видел, как ее живот упирался в внутренний столик камеры, образуя еще более глубокую складку. Его возбуждение было почти болезненным. Именно тогда он заметил странное движение. Маша, якобы поправляя что-то у себя под ногами (еетолстые ноги были едва видны в тесноте), быстро сунула руку в карман платья и… достала что-то маленькое и коричневое. Печенье? Она оглянулась на него виновато-дерзким взглядом, словно ребенок, пойманный на краже конфет, и быстренько сунула это себе в рот. – Сомова! – Олег крикнул в микрофон. – Что это?! Вы… вы едите там?! Внутри анаэробной камеры?! Среди чистых реагентов?! Вы с ума сошли?! Маша резко обернулась, широко раскрыв глаза. Она торопливо прожевала и сглотнула. – Ой, ну что вы опять! – ее голос был полон фальшивого возмущения, но в нем слышалась и паника. – Это… это лекарство! От давления! У меня же из-за тесноты скачет! Я просто таблетку приняла! – Ложь! – Олег был вне себя. Нарушение святого святых – чистоты экспериментальной зоны! И эта… эта обжора! Его гнев был искренним, но под ним клокотало нечто иное – азарт, возбуждение от того, что она осмелилась на такое, от ее наглости, от вида ее пухлых, облизывающихся губ после тайной еды. – Откройте дверь. Немедленно. – Не откроется! – вдруг запищала Маша, дергая ручку изнутри. – Ой, Олег Николаевич! Правда! Заело! Я застряла! Спасайте! – Она начала давить на дверь плечом и богатым боком, но та не поддавалась. Ее паника теперь была уже не наигранной. Олег подбежал к камере. Дверь действительно не открывалась изнутри – видимо, заел механизм фиксации. Он попробовал снаружи – тоже безуспешно. Его сердце бешено заколотилось. Маша за стеклом металась, как пойманная птица, ее пышное тело било о стенки камеры, ее дыхание участилось, запотевание стекла усилилось. Она выглядела одновременно жалко и… невероятно соблазнительно в своей беспомощности. – Успокойтесь! – крикнул он. – Есть запасной выход через смежную камеру! Но она тоже герметична. Мне нужно зайти в соседний бокс и открыть внутренний люк отсюда. Смежная камера была еще меньше. Олег, сбросив халат, втиснулся в нее с трудом. Теперь они были разделены лишь металлической дверцей с внутренним люком. Он открыл люк со своей стороны. Перед ним была другая дверца, которую нужно было открыть изнутри камеры Маши. Но до нее можно было дотянуться только через узкий люк. – Сомова! – крикнул он. – Видите маленькую ручку на дверце перед вами? Потяните ее вниз и на себя! – Где?! Я не вижу! Ой, тут же темно! И тесно! Я не могу развернуться! – Маша металась, ее движения были скованы. Олег видел через люк лишь часть ее огромного живота в розовом платье и толстую руку, беспомощно шарившую в воздухе. – Ниже! Левее! – командовал он, его голос сорвался. – Прямо перед вашим… животом! Наконец, он увидел, как ее рука нащупала ручку. Она дернула. Дверца с скрипом открылась. Теперь между камерами был узкий проход размером с люк. Олег видел Машу в полный рост, сдавленную в своем отсеке. Она была в полуметре от него, отделенная лишь узким пространством. Запахи смешались: резкая химия, ее пот, сладкий ванильный парфюм и… все тот же едва уловимый, но узнаваемый запах еды. Теснота была невероятной. Воздух казался густым, обжигающим. – Ну… и как? – Маша смотрела на него широко раскрытыми глазами. Ее лицо было красным от усилий и жары, волосы прилипли ко лбу. – Я… я должна туда пролезть? – Она с ужасом посмотрела на узкий проход люка. – Олег Николаевич, я же не пролезу! Вы видите меня?! – Она жестом обвела свои богатые формы, которые казались еще больше в этом замкнутом пространстве. Олег видел. Видел каждую деталь. Видел капли пота на ее полной шее, на мягком декольте. Видел, как ее грудь тяжело вздымается. Видел, как ее живот почти касается края люка. Видел страх и беспомощность в ее глазах, сменившие привычную наглость. Его контроль трещал по швам. Желание, которое он годами подавлял, вырвалось наружу, подогретое адреналином, теснотой и этой невероятной, пойманной в ловушку плотью. – Пролезете, – прошептал он хрипло. Он не мог отвести взгляд от ее пухлых, полуоткрытых губ. – Но… вам нужно развернуться. Ко мне спиной. И… и постараться пролезть. Я помогу. Маша послушно, с трудом, отпихиваясь богатыми бедрами от стенок, развернулась. Теперь перед Олегом была ее широкая спина в розовом платье, огромные ягодицы, туго обтянутые тканью, и толстые ноги в колготках. Она попыталась втиснуться в проем задом наперед. Ее пышные ягодицы уперлись в края люка. – Не… не получается! – всхлипнула она. – Я же застряла! Олег Николаевич, помогите! Вытащите меня! Олег не заставил себя ждать. Его руки протянулись через проем и схватили ее за мягкие, массивные бедра прямо под ягодицами. Кожа под тонкой тканью платья и колготок была горячей, влажной, невероятно мягкой. Он почувствовал ее вес, ее объем. С громким ворчанием и пыхтением Маши, он потащил ее на себя. Ее ягодицы протиснулись через люк, затем бедра, затем живот (ему пришлось надавить на эту мягкую массу, чтобы она прошла), и наконец, вся она, тяжелая, пышная, запыхавшаяся, оказалась в его смежной камере, прижавшись к нему всем своим огромным, горячим телом. Теснота стала абсолютной. Они стояли грудь в грудь (вернее, его грудь – в ее мягкую, огромную грудь), ее живот упирался в его живот, ее богатые бедра заполнили все свободное пространство вокруг его ног. Они дышали одним воздухом – густым, спертым, пахнущим химией, ее потом, ванилью и… печеньем. Маша обхватила его руками за шею, ее лицо было совсем близко, глаза огромные, испуганные. – Олег… Николаевич… – прошептала она, ее дыхание горячим влажным облаком касалось его губ. Это было последней каплей. Контроль рухнул. Годы подавленного желания, фрустрации, запретного влечения к этой ленивой, капризной, невероятно толстой девчонке вырвались наружу. Он не стал ничего говорить. Он просто наклонился и грубо, жадно прижался губами к ее пухлым, сладким губам. Он чувствовал вкус шоколада, печенья и чего-то неуловимо сладкого – ее. Его руки сами нашли ее огромные бедра, сжали мягкую плоть сквозь платье, потом скользнули выше, к ее ягодицам, заполнив ладони тяжелой, упругой массой. Он прижал ее к холодной металлической стенке камеры, чувствуя, как ее тело поддается, как оно горячо и податливо. Маша не сопротивлялась. Она издала тихий, удивленный стон, который быстро превратился в стон удовольствия. Ее властность, ее капризы, ее ленивая наглость – все испарилось в одно мгновение. Ее руки вцепились в его плечи, она отвечала на поцелуй с неожиданной страстью, открывая рот. Когда его рука скользнула под платье, нащупав горячую, влажную кожу ее бедра, затем плотную резинку трусиков, она лишь глубже прижалась к нему, прошептав сдавленно: – Да… Олег… вот так… Он не слышал ничего, кроме их сбивчивого дыхания и гулкого биения своего сердца, которое, казалось, стучало прямо в ее мягкий, податливый живот, прижатый к нему. Его пальцы, дрожащие от нетерпения, впились в плотную, горячую плоть ее бедер под платьем. Ткань колготок скользила под его ладонью. Он двинулся выше, к центру ее тепла, к резинке трусиков, натянутой на пышные бедра. Он почувствовал влагу сквозь тонкую ткань. – Олег… – Маша вырвалась из поцелуя, ее голос был хриплым, лишенным капризных ноток. Она смотрела на него снизу вверх, ее голубые глаза потемнели, губы запекшиеся, припухшие. – Там… тесно… нельзя… – Можно, – прохрипел он, его рука резко рванула вниз и колготки, и трусики, с усилием стягивая их с ее массивных бедер. Ткань порвалась с характерным звуком. Он видел, как обнажился жирный, белый, идеально округлый лобок, тугой бугорок вульвы. – Все можно. Маша закинула голову назад, ударившись затылком о стенку камеры. Она не протестовала. Напротив, она приподняла одну толстую ногу, с трудом упираясь пяткой в стену, чтобы помочь ему стянуть одежду до колен. Ее живот при этом напрягся, образовав еще более глубокую складку над лобком. Ее ягодицы, освобожденные от ткани, прижались к холодному металлу стенки. Она была невероятно обнаженной в этой тесноте, ее плоть казалась ослепительно белой и мягкой в тусклом свете камеры. Олег не мог больше ждать. Его собственные штаны были тесны от набухшей эрекции. Он расстегнул их одной рукой, освобождая себя, другой рукой грубо раздвинув ее жирные, горячие бедра. Его пальцы скользнули по влажным, опухшим губам ее вульвы, нащупали жгучую, пульсирующую щель. Маша громко застонала, ее тело задрожало. – Давай… – прошептала она, ее голос был густым, как мед. – Давай же… введи его… введи в свою жирную… толстую Машу… Пожалуйста, Олег… Ее слова, ее покорность, ее явное желание быть взятой именно здесь, именно сейчас, именно такой – огромной, потной, запертой – подожгли последние остатки его рассудка. Он приподнял ее за мягкие, массивные бедра, ощутив всю ее тяжесть. Маша обвила его ногами за талию, насколько позволяла теснота и спущенные колготки. Ее живот лег на его живот, ее груди прижались к его груди. Он нащупал вход, влажный и горячий, и одним резким, сильным движением вогнал себя в нее до упора. Маша вскрикнула – не от боли, а от заполненности, от силы. Ее ноги сжались на его спине, ее руки вцепились в его плечи. – О-о-о-о-лег! Да! Вот так! – Она закинула голову, ее тело приняло его, обволокло горячей, влажной, невероятно тесной плотью. Он чувствовал каждую складку, каждую пульсацию внутри нее. Он чувствовал ее вес, давящий на него, ее тепло, ее полную отдачу. Он начал двигаться. Движения были резкими, короткими из-за тесноты. Каждый толчок заставлял ее тело колыхаться волнами. Ее огромная грудь билась о его грудь, ее живот терся о его живот. Ее ягодицы гулко шлепались о металлическую стенку при каждом его движении. Звук был влажным, громким, пошлым. Запахи смешались в невообразимый коктейль: металл, химия, ее возбуждение, пот, ваниль. – Ох, да! Сильнее! – Маша стонала ему в ухо, ее дыхание было горячим и прерывистым. Она была эсовершенно покорна, ее обычная властность исчезла без следа. – Ты чувствуешь… как я толстая?.. Как я вся твоя?.. Еби свою жирную аспирантку! Да! Вот так! Шлепай меня! Шлепай по моей жирной жопе! – Она сама подставила богатый бок, и Олег, захлебываясь от страсти, шлепнул ее ладонью по мягкой, трясущейся плоти бедра. Звук был звонким. Маша взвизгнула от удовольствия. – Да! Еще! Я твоя! Твоя жирная… ленивая… сучка! Используй меня! Засунь в меня весь свой научный гнев! Олег потерял счет времени и пространству. Единственной реальностью были огромные, горячие объятия ее тела, ее стоны, ее влажная, сжимающая его плоть, ее вес, давящий на него. Он шлепал ее по бедрам, по ягодицам, ощущая, как мякоть колышется под его ударами, как она стонет и просит еще. Он кусал ее полную шею, мясистые плечи, оставляя красные отметины на белой коже. Он сжал ее огромную грудь сквозь платье, чувствуя, как тяжелая, упругая плоть заполняет его ладонь, как твердеет сосок. Он прижимался лицом к ее животу, целуя и кусая мягкую выпуклость сквозь тонкую ткань, вдыхая ее запах – пота, возбуждения и сладкой ванили. – Маша… – он рычал, двигаясь все быстрее и жестче, чувствуя нарастающую волну. – Ты… такая… жирная… сладкая… Моя! Вся моя! – Да! Твоя! Твоя жирная Маша! – она кричала, не боясь быть услышанной, захлебываясь от наслаждения. – Кончай в меня! Наполни свою толстуху! Я хочу твою сперму в своем жирном животе! Да! Олег! Пожалуйста! Ее слова стали последним толчком. С громким, хриплым рыком он вогнал себя в нее до предела и выпустил поток горячего семени глубоко внутрь. Судорожные волны наслаждения прокатились по его телу. Маша кончила следом, ее тело сжалось вокруг него в серии мощных, пульсирующих спазмов, ее голос сорвался на высокий, визгливый стон. Она обвисла на нем, тяжелая, мокрая, вся дрожащая, ее живот и груди прижимались к нему, ее дыхание было частым и горячим. Они стояли так несколько минут, прижатые друг к другу в тесной, душной камере, слушая только стук своих сердец и гул вентиляции. Запах секса висел в воздухе густым облаком. Постепенно реальность начала возвращаться. Маша первая пошевелилась, с трудом отлепившись от него. Ее лицо было раскрасневшимся, потным, но выражение на нем было другим. Не капризным, не властным. А… растерянным. Стыдливым? Или удивленным? Она потянула спущенные колготки и трусики (порванные) на место, поправила платье, которое съехало, обнажив плечо и часть огромной грудиф. – Олег Николаевич… – она прошептала, не глядя ему в глаза. – Это… это было… – Невероятно, – закончил он за нее, его голос был хриплым. Он сам чувствовал себя опустошенным и… перерожденным. Он поправил одежду. Его взгляд упал на люк, все еще открытый. – Нам нужно выбираться. И… убирать следы. Маша кивнула. Она вдруг стала удивительно послушной. Он помог ей протиснуться обратно в ее камеру. Механизм двери, как по волшебству, теперь работал. Она вышла наружу, тяжело дыша, ее тело казалось еще более массивным после близости, волосы растрепаны, платье мятое, с пятнами пота. Она не смотрела на него. Олег выбрался из смежной камеры. Лаборатория была пуста и тиха. Они молча начали убирать: он – проверять оборудование камер, она – с виноватым видом мыть посуду и подтирать пол (что для нее было подвигом). Никто не говорил о случившемся. Но напряжение между ними висело густым, сладким туманом. Когда они закончили и погасили свет, Маша стояла у двери, переминаясь с ноги на ногу. – Олег Николаевич… – она снова начала. – Завтра, – перебил он ее, его голос был твердым, но в нем не было прежней холодности. – Завтра продолжим эксперимент. Без еды. – Он сделал паузу, глядя на ее опухшие губы, на след от укуса на ее полной шее. – И… будьте готовы. Работа предстоит долгая. И… интенсивная. В ее глазах мелькнул знакомый огонек – смесь страха, вызова и… предвкушения. Она кивнула и, ковыляя из-за спущенных колготок, вышла в коридор, ее пышные формы колыхались при каждом шаге. Олег смотрел ей вслед, чувствуя, как его сердце бешено колотится. Его жирная, капризная, невероятно покорная в постели аспирантка… Теперь она была его. И игра только начиналась. Угроза разоблачения висела в воздухе, как невидимый, но едкий реагент, но это лишь добавляло остроты. Он думал о завтрашнем эксперименте, о том, как снова будет чувствовать ее огромное, горячее тело под собой, как она будет стонать и подчиняться. И о том, какую шоколадку он принесет ей после, чтобы отпраздновать их новую, пошлую, опасную тайну.