она всех настигнет

      Рождённая из морской пены, самая прекрасная, воздушная, великолепная, в общем, самая-самая во всех эпитетах и прилагательных Афродита появилась таковой на острове Кипр. Упустим некрасивые подробности её зачатия, ведь это настолько противоречит богине красоты и любви, что вспоминать о них просто незаконно.       Собственно, остров Кипр, вернее сказать, его жители подробности эти помнили, а самое главное – помнили место, где происходили они самые. Поэтому киприоты очень гордились тем фактом, что сама Афродита, богиня любви и красоты, была родом отсюда. Они щедро чтили богиню, поклонялись ей, делали жертвоприношения и всё подобное, чем развлекаются в эллинизме. Так Кипр и превратился в очаг разврата всей Греции. Жителям больше нравилось называть это так: Остров свободной любви.       Но не все, не все, конечно, чтили Афродиту должным образом.       Южный портовый город Амафунт во всю праздновал фестиваль Афродизии*. Говоря во всю, имею в виду всех-всех жителей города, кроме одного.       – Добрый странник, не хочешь своими глазами увидеть чудо? Если я тебя достаточно удивлю, буду рад любой плате, – остановил проходящего старика юноша в сиреневом хитоне.       – А ты кто таков? Чей сын? Откуда будешь?       – Я сын тех, кто давно уже бродит по царству Аида**. Зовут Ген. А назвал тебя добрым странником не просто так, ведь помню всех здесь живущих, так как обитаю в Амафунте с рождения, – елейным тоном проговорил юноша.       – Ты что, прорицатель? Или жрец Аполлона? – старик посмотрел на карты в руках юноши, – меня моим будущим не удивишь, я уже вижу себя одной ногой в лодке Харона***.       – Что ты, странник, я обычный тавматург****, – Ген ловко перебросил колоду карт из одной руки в другую, карточки ровным строем перелетели, напоминая стаю птиц, – сивиллой***** была моя покойная мать, от которой мне и достались эти карты.       – Юноша, лучше подскажи старику, где ваш храм Афродиты? Я прибыл на Кипр ради фестиваля. Мне скоро на покой, а я так и не пристроил никуда свою единственную дочь. Соседи посоветовали помолиться Афродите на её родине.       – Конечно, странник, тебе на север от акрополя, видишь? – Ген показал пальцем направление, предварительно спрятав карты в рукав, – впрочем, там сейчас весь город, ты точно не ошибёшься.       – А ты не пойдёшь?       – Нет, я тут ловлю таких же приезжих, как ты, чтобы немного заработать, – грустно улыбнулся Ген.       – Зря ты, юноша, не чтишь Афродиту в её же праздник. Рано или поздно она всех настигнет, послушай старика, – мудрости ему, конечно, не занимать, подумалось Гену. Что же он тогда на старость лет приплыл молиться за свою свободную дочь, спрашивается.       – Разберусь как-нибудь, славный странник, а ты иди, пока основное торжество не закончилось.       Ген проводил старика взглядом и тоскливо присел на валун. Что ему ваша Афродита? Хоть в тишине отдохнёт, пока весь город поёт ей песни и посвящает гимны. Ужасные, ужасные фанатики. Жить в портовом городе – всегда шум вокруг: торговля, бродячие артисты, попрошайки. Весь мусор мира тут, в порту. Но сегодня на берегу наконец-то тихо.       Он сидел и вспоминал, почему так противится богине любви. Был в его жизни эпизод, связанный с пропетидами. Иными словами, с дочерьми Пропетия. Эти девушки были местными революционерами. А как мы знаем по ещё не очень длинной мировой истории, любой бунт наказуем.       Пропетиды возмущались сексуальной распущенностью города Амафунт. Возмущались настолько сильно, что осмелились заявить: культ Афродиты надо убрать и заменить его на культ другого бога. Ревнивая и яростная богиня, естественно, просто так это возмутительное богохульство не оставила. В наказание Афродита наделила девушек вечным желанием страстей и плотских утех, добавляя к этому отсутствие всякого стыда и всякой совести.       Гену посчастливилось (в переносном значении этого слова) стать свидетелем этого наказания. Пропетиды без разбора торговали своими телами по всему острову, а тогда впечатлительный Ген (после такого впечатлительным быть перестаёшь навсегда) испытал такое отвращения от этого бесстыдства, что поклялся никогда не влюбляться и Афродите не поклоняться.       – Любовь грязная, коварная и отвратительная, – сказал юноша, сидя на коленях и смотря в своё отражение на морском берегу, – никакой любви, только фокусы. Точно. Посвящу всего себя фокусам, может, меня наконец возьмут в местный театр.       Так это и произошло. Ген ухмыльнулся из-за воспоминаний, каким же наивным юношей он был: в театр его так и не взяли. Но от своего он не отступил, юный тавматург показывал волшебные комбинации из ловких рук и карт прямо на торговом берегу, где люди были не против потратить свои деньжата. В общем, стал бродячим артистом с большой карточной страстью. На жизнь хватало, дело нравилось – и славно.       – Юный Ген, сын сивиллы, простишь старика за ещё одну просьбу? – тот самый странник отвлёк тавматурга от собственных мыслей. Имени мужчины, откуда родом, чей сын, – всё это он так и не спросил, что было на самом-то деле невежливо. Но как можно называть себя вежливым, когда ты отвергаешь божество собственного острова? Поэтому он лишний раз не церемонился.       – Слушаю тебя, гость нашего острова, – Ген поднялся с валуна, совесть-то и малое уважение к старшим у него всё равно присутствовали.       – Ты случайно не делаешь карты на заказ? Смотрю на руки твои, очень ловкие и, видно, творить умеют. Я бы доченьке своей в качестве подарка с Кипра привёз, она у меня любит собирать всякое, – на слове “всякое” Ген обидно закатил глаза, для него карты были чуть ли не жизнью, но не ему судить, дело явно пахнет деньгами, а в таких случаях клиент всегда прав.       – Делаю, добрый странник, делаю. Ты верно заметил. Переждёшь две ночи? Тогда колода будет готова, а стоимость на твоей совести.       – В моём городе поклоняются Гермесу******, твой хитрый взгляд и твоя манера сделки на мгновение дали мне ощущение дома. Я согласен подождать.       Ген улыбнулся. Ему было приятно, ведь он действительно выживал только благодаря молитвам Гермесу. Этот забавный в какой-то мере бог часто являлся ему во снах и подсказывал, в какой части порта можно выручить больше денег на фокусах. То ли он так мстил самой Афродите за то, что как-то раз она его отвергла, то ли он настолько гиперактивный, что успевал помогать каждому плуту и фату. Кто знает. Ген благодарен в любом случае, причины – уже вторичное.       В небе уже вовсю властвовала Селена*, портовый город притих. Ещё бы. Целым Амафунтом орать песни Афродите, танцевать пошлости, растворяться друг в друге так грязно, что пасть Цербера** покажется чистым ложем. Как тут не притихнуть. А ведь прошла всего неделя. О боги, ну за что Афродизия длится целый месяц. Гену казалось, что пытки в Тартаре не такие жестокие, как виды на фестивале.       – Женщины! Мужчины! – бормотал Ген под нос, выказывая полное отвращение, – хорошо, что у меня появился заказ. Сейчас погружусь в искусство карт так сильно, что дочь странника обомлеет от их красоты и тоже разочаруется в любви. Ведь не будет ничего и никого прекраснее моих карт! Никакой человек! – он сидел в своей обители и работал.       Запрос старика был предельно точен. Дочь его, которую звали как-то на “Г”: Гибрис, Геро или вообще Галатея. Как будто бы Гена это волновало. В общем, та самая особа на букву “Г” очень почитала Деметру*** и любила растения. Собственно, карточки должны были цвести и пахнуть так же, как любимый сад, кажется, всё-таки Галатеи.       Поэтому перед созданием карт Ген прогулялся по городу, и сделал он это, конечно же, в противоположной от храма Афродиты стороне. Вдоволь насмотревшись на эти зелёные, мягкие, щекочущие и привлекающие всевозможных насекомых растения, юноша быстро придумал концепцию колоды. Придумал так же быстро, как замарался его хитон об очередное зелёное чудо Деметры. И как убрать эти пятна? Трава так жестока. Наверное, поэтому Персефона**** спокойно уживается с Аидом.       – Так, верно, здесь надо бы сделать рамку, – Ген старательно выводил рисунки на пергаменте, – стоп… а это что такое?       Юноша готов был поклясться своим ворованным стилусом, что пытался изобразить адонис. Этот цветок у нас был известен своим сияющим жёлтым, как волосы Аполлона, цветом. Но Ген не видел ни жёлтого, ни цветка вообще. Откуда у растения появились нос, губы, глаза, руки, ноги? Откуда? Ген своим собственным мозгом руководил своими собственными руками, чтобы своими собственными глазами увидеть не цветок, а человека? Тут явно что-то не то. Он. Рисовал. Грёбаный. Цветок.       Ладно… Вдох-выдох. Сейчас он всё исправит. Нужно всего-то немножечко замазать лишние линии, а сверху нарисовать уже верные. Не первый заказ, не первые ошибки, он опытный и матёрый в этом деле.       Но попытки всё исправить обернулись очередной неудачей. Юноша вспотел от нервов и непонятного переполняющего его чувства. Вытерев пот со лба рукавами, Ген решил сдаться и раствориться в этом неизвестном вдохновении. Игнорируя и Морфея*****, и Гипноса******, он отдался этому безумию. Тело его источало полнейший энтузиазм, он был полностью поглощён своим творением. Подобно поэтам, которые ведут диалоги с Музами, подобно музыкантам, которые молятся Аполлону, Ген создавал на карточке произведение искусства всей его жизни. На этой маленькой карточке.       Естественно, то были проделки Афродиты. Она была категорически против того факта, что один из самых талантливых и прекрасных молодых людей на её острове отвергал любовь. К тому же, как бы иронично это ни звучало, прибрежная обитель Гена находилась ровно на той же части берега, куда однажды Афродита сошла после своего рождения из морской пены.       Непростительное богохульство – отрицать любовь, живя на таком священном месте. Так рассудила Афродита.       Неизвестно, сколько дней и ночей провёл Ген за одной только карточкой. Известно лишь, что срок сдачи заказа давно прошёл, и стало ясно, что старик – тоже дело рук Афродиты.       Ни пища, ни вода не были тронуты юношей в период этих тягучих и страстных творческих припадков. Лишь тихое напевание под нос и неразборчивые полуслова восхищения можно было услышать от Гена. А руки рисовали и рисовали. Вырисовывали каждую волосинку на голове до божественно реальной точности, каждый блик света и каждое пятнышко тени были спроецированы, будто бы самими богами. Больше всего времени Ген потратил на глаза. Эти глаза… Напоминали тот самый рубин, которыми торговали иностранцы в порту. Гену очень нравился этот камень. Он считал его самым прекрасным, как и теперь глаза, которые он нарисовал.       Очертание бровей, уверенный взгляд, ухмылка. Всё это так легко и естественно выходило из-под пера юноши, будто бы он всю жизнь рос и жил, чтобы создать этого человека.       И вот в какой-то из многочисленных дней, когда Эос* поднималась на своей колеснице и одаривала мир вокруг приятно персиковым цветом, Ген понял. Вот оно. Его главное творение завершено.       Он держал карточку в обеих руках. Они дрожали. Ему впервые удалось взглянуть на общую картину. И именно от этой красоты у него дрожали руки.       Ген был уверен: это не просто его величайшее творение, это величайшее творение в принципе. За всю историю мироздания. Юноша на карточке выглядел настолько настоящим, что Гену хотелось плакать от безысходности. Он чувствовал его красоту. Не видел, а чувствовал, потому что она была внутренней. Она источалась из души юноши, ведь он должен был быть настоящим. Настоящим.       Ген начал плакать. Потом он смеялся. Скакал. Орал. Пел. Выкрикивал во весь голос. Стонал. Показывал все свои эмоции, которые навалились на юношу разом. Всё своё безумие. Безумие влюблённого юноши. Ну конечно, вот они – счастье и боль одновременно. Любовь.       Ген едва осмелился провести по изображению юноши пальцем. Будто бы он – самое чистое, самое неприкосновенное и невинное, что есть в этом мире. Так оно и было, по его мнению. Прикоснувшись, он быстро отдёрнул руку, будто бы осквернил божественный храм.       – Сенку…, – прошептал Ген. Да, именно так и зовут этого юношу, что-то ему подсказывало.       Ген не мог поверить, что юноша ненастоящий. Многие бы подумали, что он не хотел верить, но нет, в том-то и дело, что не мог. Это невозможно. Он должен быть реальным. Должен. Ген видел всю его глубину, видел его суть, его личность. Он это видел. Карта источала тепло. И оно было человеческим. Не божественным, не волшебным, а обычным, человеческим.       Он снова прикоснулся к юноше, но вместо ощущаемого тепла почувствовал лишь шершавость карты. Холодную.       Гнетущее разочарование смешалось с божественной волей Афродиты. Он любил этого юношу, он любил Сенку так, что готов был примириться со своим безумием. Руки тряслись и напоминали взмахи крылышек колибри. И этими дрожащими руками он поднёс карту к лицу. Будет ли это выглядеть чересчур отчаянно? Ситуация настолько безвыходная? Честно, эти два вопроса явно не звучали в голове Гена, когда он аккуратно провёл по карте носом. Пахло просто прекрасно. Божественно. Он поддался ещё большему отчаянию и коснулся губами пергамента.       И этот припадок не был последним. Безумие, охватившее его душу, не исчезало. Оно стало верным спутником вместо Сенку, ведь безумие было реальным. Ген соорудил специальный кармашек на своём хитоне. Возле сердца, конечно. И постоянно носил с собой. Гуляя по торговому берегу, он постоянно спрашивал у Сенку, чего бы тот хотел. Делал ему комплименты. Нежно гладил пергамент. Со стороны Ген стал выглядеть счастливее, будто бы над садом в его душе постаралась сама Деметра.       Однако его страстная и щедрая любовь была безответной. И где-то на задворках своих разума и сердца он это понимал. Понимал, но разлюбить Сенку не согласился бы даже за все монеты мира.       Наступил главный праздник Афродизии. В этот день все молились Афродите сильнее, более искренне, более щедро и максимально честно. Все верили, что подношения именного этого дня точно принесут плоды.       Ген в этот день выглядел мрачнее Зевесовых туч. Он впервые вышел из дома без карты с Сенку. Казалось, на улицах Амафунта собрался весь Кипр, если не вся Эллада**. А ближе к храму Афродиты стало казаться, что тут собрались все страны и все люди мира.       Колонны храма были увешаны гирляндами из цветов, воздух пропах ладаном, а череда коров была героически принесена в жертву. Скромные и не очень вопрошатели молились богине любви. Типичный день Афродиты.       – Дай мне мужа.       – Дай мне жену.       – Пусть он меня разлюбит.       – Хочу, чтоб Атамант перестал мне изменять.       – Забери мои чувства.       – Пошли моему сыну вечную любовь.       Воздух гудел от многократных воплей и просьб.       Ген расталкивал всех на своём пути и проходил толпу с такой скоростью, будто бы на его ногах были сами таларии***. Все просители и не успевали понять, кто именно их подвинул. Возле ворот храма он подкупил охрану, а жриц отвлёк карточными фокусами. Так он и оказался перед статуей Афродиты, в самом сердце храма, куда могли попасть только самые богатые и влиятельные граждане.       Ген пал на колени.       – Великая богиня любви! – прокричал он. На богачей вокруг и их мнения было всё равно, – слышал, что в день своих торжеств ты исполняешь желания рьяных влюблённых, – он сложил руки на холодный и каменный пол храма и уложил туда свою голову в молитве, – исполни желание бедного тавматурга! Молю тебя! Если можно… Если бы только можно было, чтобы Сенку…, – на рукавах хитона появились капли слёз, – молю, Афродита! Позволь мне это, позволь, и я навеки буду твоим рабом и все мои сладкие речи, и все мои фокусы, и все мои карты я буду посвящать воспеванию любви.       Киприда**** слышала эту молитву и хихикала. О да, она знала, что так будет. Она знала и ждала, коварная богиня.       Божественно белый голубь пролетел над Геном, его волосы всполошились, он резко поднял голову и увидел, что птица взмахами своих крыльев зажгла все свечи в храме. Вот оно.       Юноша помчался к берегу, домой. Этот путь он проделал в такой бешеной агонии, что каждый свой шаг забывал спустя секунду. Кажется, он сбил с ног пару человек, возможно, этих пара человек было штук тридцать.       Предательская одышка и, кажется, немного потянутая с непривычки нога чуть-чуть задержали дорогу домой, но вот он. Уже почти подошёл. Он резко отодвинул навесную ткань и…       – А сегодня почему меня с собой не взял? Я соскучился по уютному кармашку.       И снова упал на колени. Это правда? Правда ли это всё? Не гнусные проделки низших существ, не галлюцинации? Он не сошёл с ума, он не спал?       За его столом сидел прекрасный юноша со светло-зелёными волосами, собранными в хвост. Серый хитон и просто до мурашек пробирающие рубиновые глаза. Когда Ген в них посмотрел, осознал: да, это правда. Правда он. Юноша с его карточки. Сенку.       – Долго на коленях будешь? Я вроде не бог какой-нибудь, чтобы передо мной так сидеть, – ухмыльнулся юноша.       – Я бы поспорил, – вновь ожил Ген, потихоньку вставая и уже менее тихонько подбегая к Сенку.       Он склонился поцеловать его тёплые губы. Тёплые, живые, не пергаментные. Самое чудесное в этом было то, что отвечали ему охотно. Безумной яростью влюблённых целовались они, тесно обнимаясь. И каждый из них благодарил богов за это чудо. Особенно Афродиту.       Лишь пару раз за всю историю Эллады смертным любовникам дарили счастливую концовку. Может быть, дело было в настоящей любви или в самой чистой глубоко спрятанной надежде на эту любовь.