Полон омут бога

Руки Рагнара оцарапал самодельный крест. Вымученный узами дружбы, походами по соленым водам, горячей пеленой гневного сопротивления. До кровавых ссадин, оставленных последней слезой Этельстана, узревшего свет чужого присутствия – на земле, где его никто не желал, никто не верил ни в слепящее марево, ни в очищение холодными водами, ни в проявление чистой любви, избавленной от жертвенной крови, сгустившейся под ложем древесного алтаря. Ладони оцарапал крест угрюмый, раскосый, кисти сжало удерживающее вервие, как сердце объяла вдруг боль от потери, ибо знал он, что не быть зарубленному в Вальхалле, и не быть ему там, куда ведут золотые лестницы и где звонят тревожные колокола. Но Этельстан ушел в свой чертог без страха, без мольб и оскала волчьего – Рагнар знал, и помыслы о неприступном сокровище Сены охладило пыл. Полон был омут бога гневом; когда руки укутывали остывшее тело в белые лоскуты. И не сжечь его было, и не пустить по волнам притихшим фьорда сберегающего – только земле предать, ставшей ему пристанищем на зимы, вскормившей медом и закалившей буйством варваров. Она не была ему родной, не была ему мягким ложем, не была любимой, но жаждой открытий и свободой, окрыляющей дух, точно ветры морозные, Тором в увеселительной брани рожденные. Этельстан не ушел, как в сердцах желал, и платил за желание конунга жизнью, за дружбу крепкую кровь лил, за преданность хватал ладонями гвозди ржавые, что знак прощения на берегах саксонских; и Рагнар целовал те шрамы от дыр, слизывая остатки соли. Этельстан не держал зла, не ведал гнева, и потому был любим – богом своим, норманнским конунгом. Полон был омут бога печалью, мукой, как обозначали, выводя буквы, в чужих писаниях, где слов духовных, святыми писанными, ему не различить. Рагнару не жаль павших в боях, ибо им сужден пир в пределах Вальхаллы, где присутствие Всеотца и благостные дары Фрейи, утешение Фригг, нескончаемое мясо рубленое да мёд золотистый, точно золото с волос Сиф угодило в него. Рагнару печалью хлестнула по ребрам судьба Этельстана, что выплел ему бог - есть свет и безголосость – не более, чем ощущение касания к затылку и кончикам отросших волос. То безмолвие, вне сомнений, завопит о запрете поднятия по лестницам, укушенным растекшимся золотом, а Этельстан рассмеется тому развернувшемуся полотну: смрадный варвар окажется позади ворот, словно заплутавший в полях пёс, взмокший и печально глядящий, будто бы на отобранную хозяином кость. Или человеческую руку, надкушенную, точно в желании хлеба, алчными саксами, носящими на шеях драгоценные кресты. Полон омут бога слёз скопившихся, не пролившихся за хрупкие линии ресниц; и не тающие льды глаз Рагнара, что кровля волн, кора водам, беда обреченным, взметнулись к рассветной пасмурности, захватившей свободу ясного неба. Утомленные очи, влагой наполненные, не столь сильны были, чтобы разглядеть чужую личину, свет уловить сквозь завесу хмурую, его землям сужденную. Он один, и не стало над ним ни знака, ни свиста птичьего, ни капли бури разгневанной – один, как пустующий крест за ключом водопада. — Ты знаешь, Этельстан, - он прислоняется, опирается, глядит куда-то сквозь поникшую листву, примятую его поступью, его грустью напитавшейся, — как мне тебя не хватает. Я скучаю по тебе с того мига, как ты ушел. Как бы молвили те, кто шли под крестом? Я скорблю по тебе, я люблю тебя и желаю у бога обратно – так ли следует просить, преклонив колени в грязь? Этельстан молчит, скрывает присутствие, явившегося по его дух, по помыслы о неслучившихся завоеваниях дальних берегов. Этельстан не во льдах подземных, но в земи станет укрыт, мерзлыми червями станет целован, крылами стай мушиных будет убережен от злого слова-проклятия. Этельстан не надавит боле на плечи ладонями живыми, теплыми, шрамами увенчанными как трофейными благами, не прижмется ко лбу в испарине, не успокоит, не поведает о чудесном – исцеляющем и целующем трупы до того, как они восстанут от дрём. Рагнар прижимается к кресту, не слыша хруста связанных дерев, не слыша зов стекающей воды позади сгорбленного, склоненного тела; а ноги его грязны стали от влажной земли и росистой травы. Виски царапают мелкие сколы коры, торчащие из обрубленных веток, и Рагнар жалеет, что не воплотить их в золото, не заменить серебром, да не вбить камни драгоценные, какие украшали святыню-Линдисфарн в миг, когда он обрел прислужника-монаха. «Осквернители», говорили они, испуганные и гневливые напротив учений своего бога, душегубам-язычникам, и воды принимали их очищенными от крови, выпитыми до капли. Полон омут бога любви и вожделения, когда Этельстан стал осквернен, и в темном углу от развернувшегося пира был обласкан конунгом своим и взят в нетерпении среди разлившихся медовых полей – липких и сладких, как их собственные тела, как сплетенные языки в порыве грязных, слишком грязных слов, опороченного дыхания как безмолвия. Как любил он в чаще лесной в нашествии, в окружении притаившихся саксонских крыс, как в покрове серпа лунного вбирал, покуда не известил о солнце не свет, но детский плач, и в ложе своем, разделяя тепло и доверия близость. Дыхание их становилось одним-единым, кровь – одной, слова – одним, взгляд – одним, движение – одним, они – единым, неразрывным, постоянным, сужденным совсем не волей тех, кто выше них. Полон гордости омут бога за бесстрашие, за рассветы багровые, за ветры перемен, но привязанности и верности встреченные, что с тоской, что с восторгом варварским, что в погоне за неизведанным, как волк за колесницей небесной, сменяемой одна другую. Этельстан был с ним даже в миг, когда не разделял с ним крыши, не ходил по одному берегу, не оказавшись распятым на соседнем кресте. Этельстан не уходил от него, стоило блеску глаз ужалить омраченный Каттегат да предательски манящие угоды Уэссекса. Этельстан ушел, стоило чужому лезвию коснуться груди, где однажды проводили его ладони и переплетенные шнуры-обереги, где поцелуи оставляли и ухом прижимались, чтобы биение услышать и журчание улыбки после сказов. Не желалось верить ему до той самой поры у самодельного креста, что Этельстан взаправду ушел – он более не дышит, не принадлежит миру, где люди влекут существо, не восхищается безвольной жертвой Имира, не чтит великих Трех, не служит своему свету, не прижимается к конунгу поутру, не держит ответа пред злостью и слезами скопленными от того, как горько стало. — Прости меня, - Рагнар не привычен в извинениях; лед в глазах трещит, и проливается меж трещин его нечто совсем темное, — за то, что я собираюсь совершить. Без тебя. Как много я хочу с тобой – но нет, не будет тебя ныне, ибо мой бог передал твоему последний уголь. Как холодила земля, как дрожала она, словно тосковала, учуяв приближающуюся стаю оголодавших кораблей. Как печальны были асы – или чужой бог-единый, что без щита и ярости брошенного клича, - как горячи были стремительные капли дождя, точно стекал выплавленный воск. Рагнар не целовал его, как делал до того, ибо был укрыт белым саваном да предан чужой земле, где воспитан был и переменен. « — Это как переродиться, - тихо говорил-говорил Этельстан, раскинувшись у него под боком, нежно касаясь распаханной груди, точно стесняясь добраться до варварского сердца, стужей облитого. — Как… снова вылезти из материнской утробы? - Рагнар отчего-то знает, как глуп его вопрос, и все равно заполняет личину недоумением - для того, чтобы узреть улыбку божественного прислужника. — Коснуться света и позволить провести по нагому телу. Это… как слышать неслышимое и видеть недоступное. И много мыслей - они есть, бегут ручьями кровавой воды, и вот! Как вдруг их нет, и тебе доступно каждое таинство. Как… возвышение того, с кем летели смольные вороны, если желаешь». Рагнар не целовал креста, хотя скорбел, и молитв не нес за собой, ибо не помнил их в этот миг, и расплывались слова от его поступи грязью после дождя. Он прощался, оказавшись в словах любовных, признавших прощение и одиночество; нить для них, выплетенная Норнами в корнях, оборвалась раньше, чем ему ожидалось, - они вручили лезвие хитрое рукам соратника и любимцу божественных промыслов. Рагнар улыбался тому бездумно, наблюдая за своим отражением в являвшихся кругах на воде: лик отрешенный, заросшие клубы битв в лазурных глазах да неровное дыхание, бередящие ноздри, словно волчьи. Лезвие коснулось корней волос и кожи также несдержанно: как переродиться, твердил восторженный голос маленького монаха в каменном соборе, в покрове срезанных шкур, хранивших звериную вонь и запах соития соскучившихся в разделении тел. Металл оцарапал кожу, и кровь залила все, стекая стремительно ко льдам в глазах, к истоку под согнутыми коленями. Царапины на ладонях от креста зажили, и никогда не смогли собраться в одно раны распятого Этельстана; хоть он не видел рун, как случилось то с Одином, но всякая мысль текла прочь вместе с кровавой водой, и стало больно от ран, от пустоты, от рождения. — Ибо без слова Господня наступит тьма, - ибо это было то, что молвил ему Этельстан в первую их неизбежную встречу; несчастье оказывалось на пути многим чаще счастья. И серебряная цепь казалась еще холоднее северных вод и зацепилась за персты Рагнара точно имела твердость намерения, и крест, какой держала она, выкованная под его тяжесть, привлек внимание Рагнара и укрепил желание в том омуте. И как бы не желалось ему сейчас, но не сталось гроздей ни гневных, ни любовных, ни сожалеющих, и сокрушались его берега терпеливости от нагрянувшей бури. И пусть не подкошен был воздвигнутый крест, и поднятое со дна серебро оберега, точно прощание Этельстана, не оцарапало рук, не успокоило сердце. Но, как и прежде, остался полон омут бога боли.