Fragments of loss

Оскара едва не трясет. Едва — потому что тело будто запечатывают в плотную непроницаемую пленку, когда он видит Карлоса, придерживающего Ландо за талию для красивой фотографии прессы на каком-то командном мероприятии, где была возможность прийти в компании «плюс один». Норрис сверкает зубастой улыбкой и смотрит на своего спутника — долго, вязко, влюбленно. Так, что всем в помещении становиться понятен новый статус пилота Макларен, а в соц-сетях вскоре возликуют фанаты от воссоединения парочки. Пиастри закусывает губу — разворачивается, возвращая все свое внимание Логану, мило общавшемуся с одним из механиков. Сарджента уже давно воспринимали за своего на любых пиршествах ярко-оранжевой команды, не смотря на все его неудачи в Формуле и позорную замену — относились с пониманием и дружелюбием. Логан был приятным — с ним можно было обменяться короткими репликами о шасси, о стратегии, о машинах, не вкладываясь в суть, не ожидая ценного мнения. Просто было приятно. — Оск, ты в норме? — спрашивает американец, с искренним участием всматриваясь в его лицо и подходя ближе. Его холодные пальцы сжимают запястье, приводя в чувства, цепляясь боязливо-крепко. Оскар кивает, натягивая улыбку. — Тут шумно. — жалуется он, позволяя обхватить себя поперек поясницы. — Хочу проветриться… Парень кивает и тянет за собой сквозь толпу, и чем дальше от напарника — тем легче становиться Оскару дышать. С того утра в отельном номере прошло несколько месяцев. С того утра они не говорили — ни о Ландо, ни о том, что происходило между ними. С того утра они оба делали вид, что Оскар не изменял Логану. Они даже не произносили это слово. Оно было перебором. Балкон огромного здания под аренду выходил на холодный пляж. Февраль выдался выматывающим, и оставалось несколько дней перед началом тестов, чтобы как следует оттянуться и начать сезон. Логан поправил волосы — бриз немного трепал их соленым воздухом. Оскар глубоко вдохнул. — Я видел, как ты смотришь. — с грустным смешком произнес Сарджент, опираясь на холодную стену. Оскар подавился. Подавился тем, с каким принятием парень это произнес. — Он тебя поломает, Оскар. Раздавит своим необъятным эго и оставит. Пиастри оглянулся, вгрызаясь взглядом: неужели Логан отрастил мужество, чтобы сказать свое мнение? Светлые глаза потемнели. Он ждал, ждал, ждал. Прислушиваясь к поднимающемуся внутри зверьку, скалящему зубы в желании вцепиться в парня мертвой хваткой. То ли от всколыхнувшихся чувств, ранее с ним не ассоциировавшимися, то ли от мелочного желания доказать, что он Ландо сам использовал. Тьфу, Оскар. Кого ты лечишь? Логан считывает — впечатывает в стену, сохраняя тонкую грань между собственничеством и уважением к партнеру, утоляя жажду прохладными и сухими от ветра губами. Пиастри поддается — укладывает руки на плечи, массирует сквозь плотную костюмную ткань, словно пытаясь успокоить раздраженного хищника, вот-вот готового сорваться с кончика лезвия в жестокость. Одно плохо — Оскар чувствует непреодолимое желание подтолкнуть его в эту пропасть. — Эй! Ох… Оск? Вы заняты? — Марк, один из инженеров, раскрасневшийся и явно не трезвый, сконфуженно смотрит на слипшуюся парочку. Логан отрывается, поправляет свой костюм. Оскар чувствует отлив крови от головы, все еще смотря на парня перед ним. — Сори, парни, но там… кажись, что-то интересное намечается! Они возвращаются в банкетный зал, и Пиастри готов упасть в обморок прямо тут же. Карлос стоит на одном колене перед Ландо. Его удерживает только крепкая хватка на локте и строгий, совсем не логановский взгляд. Норрис едва не рыдает — а, нет, все-таки рыдает, — бросается на шею не успевшему подняться пилоту Вильямс; Зак по-отечески треплет их двоих и обнимает, таким незамысловатым действием благословляя и закрепляя согласие. Комната заливается поздравительным гулом, хлопками заполнена каждая молекула — он смотрит на Ландо, пытаясь понять, что же в этом всем его лично так тревожит и, сука, заставляет судорожно скулить где-то внутри. Зеленоватые омуты обращаются к нему всего на секунду — этого хватает. Хватает рассмотреть сальный отблеск, сверкнувший всего на секунду. Он чувствует фантомом — чужие губы, влажные и горячие, распаленные похмельем. — Ты… — Оскар не может подобрать приличных слов, а все неприличные не цепляются за язык. Ландо толкает — к приоткрытой двери, оттуда в ванную, замок двери щелкает, закрывает наедине. — Надо поговорить? — с коротким смешком, жалким и горьким, спрашивает Норрис. Он дергает кожанку вниз, в помещении слишком жарко. Оскар глотает комок слюней, прежде чем потянуть край футболки вверх, обнажая светлую полоску волос и пупок. Ландо следит за его пальцами, легко и призывно оглаживающими низ живота. Оскар, Оскар, Оскар!.. — Ненавижу тебя, — кряхтит Пиастри, когда в нем уже два наскоро смазанных кремом для рук пальцев. Какая пошлость — они обычно обходились телесными лубрикантами, без всей этой глупой заботы, которой преданы только любовники. Тело пульсирует в самых сокровенных точках, выгибаясь в похабную дугу. — Ненавижу, не-е-навижу, не… Его затыкают разрешенным — и разрушающим, — касанием к губам шершавым языком. — Логан, — вырывается из иссушенной воспоминаниями глотки. Логан каким-то образом слышит его через шум радостных и немного пьяных голосов, вглядываясь своим тяжелым, как теплое одеяло, взглядом. — Поцелуй меня. Оскар удивляется и выдыхает — не следует никаких вежливых «сейчас?» или «прямо здесь?». Сарджент просто исполняет его прихоть, беря то, что ему позволено и заказано, даже если только с целью перебить этот радостный помолвочный шлейф. Ландо ловит его взгляд с того конца комнаты. Пиастри решает побольше пить в этот вечер. … — Дай мне тоже. Логан вытягивается, прикрывает простынью непубличные места на теле, прежде чем лениво открыть глаза и встретиться с игривым бухим взглядом бойфренда. — Тебе нельзя. — щуриться он, убирая руку с зажатой между пальцами сигаретой. — Тебе тоже. — Оскар неудачно переваливается, хихикает и придавливает Сарджента к постели, все-таки отбирая никотиновую трубочку. Он прикладывается губами к фильтру, розовыми и припухлыми, и Логан не может оторвать взгляда от тонкой струйки дыма, выпархивающей их чужого рта. Парень улыбается очаровательно и зубасто, прежде чем наклониться, больно упираясь в ключицы, покрытые укусами, и выдохнуть в рот американца. — Ты иногда такой зануда. — Я хотя бы не трахался со своим напарником. — Поднимает он брови, сжимая молочную шею, и наблюдая за расширяющимися зрачками Оскара. Пиастри молчит, иногда высовывая стремительно сохнущий язык. Было в этом что-то… возбуждающе аморальное. И непременно не вяжущееся с тем Логаном, с которым он был знаком столько лет. С тем, в которого он влюбился. — Ох!.. — струнки его души надрывно стонут, излагая не очерченную, не толкующуюся никакими словами мелодию, когда Сарджент наваливается на него, прижимая лицом к сбитой простыни, входя быстро и без подготовки. Оскар ловит флешбеки и успевает только слюнявить подкинутую под щеку подушку и прикусывать до алых струек губы, пытаясь помириться с заданным темпом. Это было неправильно. Странно, неправильно, непривычно. До уничижительной степени больно — только вот не там, где ему не уделили внимания. Где-то под потрескивающим сводом ребер. — Лог… можно повернуться? — сиплым от криков голосом спрашивает Оскар и стонет, когда Логан насаживает его бедра на член до самой мошонки, размешивая бултыхающийся внутри алкоголь и запуская его по венам. — Нельзя. — шипит парень, выцарапывая на пояснице нечитаемые метки, складывающиеся в одну угрожающую композицию «мое». Втрахивает еще несколькими длинными фрикциями, глубоко кончает. Подлазит рукой под вскинутый зад, и доводит неаккуратными поглаживаниями парня под собой. Оскар дышит. Сипит, дышит, пытаясь найти силы на то, чтобы вытереть со щеки кровь от укуса и слюну. Не успевает отдохнуть — его одним движением переворачивают на спину, заставляя смотреть в потолок. Его глаза распахиваются, когда Логан собирает сперму с подрагивающих бедер и запихивает обратно в проход, чувствительный и горячий. Пиастри скулит от неудобства, но тут же затыкается, видя ярость в чужом прямом взгляде. Собственничество. Ревность. Разрушительную и непримирительную. — Я тебя не простил. — от этого тона замирает, даже, кажется, весь мир, звенит как тонкий стеклянный бокал. Становится в миг холодно, и он подтягивает колени к себе. Логан откидывается на спинку кровати, потяжелевшей рукой вытирая пот с шеи. — Проблема даже не в этом. Парень поднимается, опирается на руку, подрагивая всем телом. Глядит в тусклый профиль, затуманенный начинающимся похмельем и обидой. Сложные разговоры на пьяную голову — садизм, но он, видно, заслужил и нарвался. — Тебе не хочется, чтобы я тебя прощал. — Логан сжимает руку в кулак, силясь не смотреть на раскрасневшееся лицо. Любимое, желанное. Но такое чужое. — Я не понимаю, чего ты хочешь. Я не понимаю, за что, блять, ты так со мной?.. Он подрывается, чуть пошатывается — стол с настойками он тоже стороной не обходил, — и натягивает спортивки, толстовку; роется в чемодане, выуживает что-то маленькое и прямоугольное, зло запихивает в карман. Оскар силиться подняться — но только жалко распластывается на животе, свешивая голову с края кровати. Нетрезвый мозг сигнализирует лениво, но упрямо, что ему нужно что-то сказать. Как жаль, что нет прямой инструкции со сносками, в какую сторону вывернуть язык. — Мне плохо с тобой. — в ушах начинает звенеть, и Оскар даже не старается ловить скатывающиеся с ресниц тяжелые капли, маленькими озерцами впитывающиеся в ковролин. — Мне блядски плохо, Оск, понимаешь?.. Логан, явно куда-то собравшись, падает на пол, садясь рядом с его макушкой. Дышит неровно, заглушая вздохи ладонью. Голова гудит громко, как здоровый генератор. — …так люблю тебя. — тихо, слишком сухо и обреченно. Потом — скупое поглаживание разгоряченной щеки, короткое, тоскливое касание губ и едва слышный стук дверью. Сарджент свалил, оставив его разбитым, даже веник не подал. Но Оскар сделал все возможное, чтобы это заслужить. Осознание нагоняет заторможенно — и его пробивает уродливыми всхлипами и судорогами во всем теле. Он пытается сжаться в точку, подбирая конечности, будто на силу сложенные, они будут иметь хоть какую-то поддержку. Логан его отпустил. … Солнце неприятно щиплет глаза. Оскар тянет одеяло выше, чувствуя запах чего-то жаренного. Желудок сворачивает, но он лишь жмуриться. — Сколько ты еще собрался так киснуть? — рядом с носом, на кофейном столике, появляется тарелка с яичницей и овощами. Шарль топчется рядом еще некоторое время, прежде чем громко вздохнуть и что-то пробурчав на незнакомом языке, уйти куда-то в сторону кухни. Горло давит непрошенными слезами: впрочем, так теперь начинается каждое утро, потому он сглатывает, вытирая проступившую влагу о чужое постельное, радушно предложенное в пользование. — Hoe lang blijft hij bij ons? — он вздрагивает, до сих пор не привыкнув к чересчур грубому тону Макса по утрам. Тот стоит, щелкая каналы на подвешенном на стене телевизоре, иногда с жалостью глядя на задержавшегося гостя. — Макс, давай потом это обсудим… — тихо просит Шарль, усаживаясь в ноги Оскару, отчего тому приходиться подвинуться и, все же вылезти из пухового убежища. Одна из кружек перекочевывает в руки Пиастри. Пара смотрит друг на друга, будто обмениваясь им одним понятным языком. — Мне не жалко. — морщиться Ферстаппен, будто ему тяжело далась эта фраза. Справедливости ради — он и правда уже все границы вежливости перешел, а хозяин дома до сегодняшнего дня никак не обозначал, что Оскар здесь мешается. — Просто Ik wil alleen met je zijn. — Не будь таким… — Шарль запинается, складывая руки на груди. — Egoïstisch. — Прости. — Голландец проходит мимо и оставляет долгий поцелуй на макушке, совсем не чувствуя скованности при чужом взгляде. — Просто я не вижу, что это помогает. — Макс прав. — Леклер поворачивает к нему голову с сочувственно-извиняющимся взглядом. — Я итак задержался. — Оск, можешь остаться настолько, насколько нужно. — Ферстаппен скрывает недовольное лицо за кружкой и отвлекается на новостную передачу, почесывая бедро. Монегаск берет его за руки, подсаживаясь ближе. В нем столько отчаянного желания помочь, успокоить. Столько родительской заботы. Ровно столько, сколько Оскар не заслуживает. — Мне правда лучше. — Пиастри выдавливает более-менее правдоподобную улыбку. Напоминание о том, почему он не хочет возвращаться домой, появилось перед глазами черно-белым кадром, снова заставило все внутренности жалобно заныть. Шарль недоверчиво хмуриться. — Спасибо, что помогли. Видимо, звучит он слишком уж так себе — раз даже на лице Макса появляется некоторое принятие и сочувствие. Друг мягко прижимает его к себе, позволяя тяжело выдохнуть в плечо. После душа он заказывает такси до аэропорта, прощаясь с друзьями. Макс холодно пожимает ему руку, а Шарль снова обнимает. Пора возвращаться. … Он мокрый и уставший, пытается выцепить ключ из бездонной спортивной сумки. Лондон встретил его дождем и пробками — лучше некуда, но хорошо, что ему все равно. Пальцы наконец подцепляют металлический брелок, и Оскар победно всовывает его в замочную скважину. Ну конечно — пусто. Логан наверняка уже где-то на пляжах Америки, запивает горе литрами нефильтрованного, не желая и думать о нем. Почему-то Оскар был уверен в том, что парень обязательно страдает. Квартира холодная — окна забыли закрыть, и теперь на подоконниках ледяные капли, а по гостинной гуляет сквозняк. Он скидывает свою ношу, пустым взглядом окидывая помещение. Ничего не поменялось. И от этого становилось еще хуже — будто ему оставили еще одну маленькую лазейку, еще один шанс. В этот раз это лишь игра воображения: на столе лежит кусок бумаги, оторванной от календаря. «не забудь закрыть форточки, Осси.« Он захлебывается, глядя в неаккуратные буквы. Глаза жжет, и Оскар долго сжимает несчастную записку, бесполезную на данный момент времени. Просроченную и невыполненную просьбу приходиться выкинуть в мусорное ведро. Еще долго приходиться стоять, прижав руки к сердцу — потому что оно нестерпимо болит. Пиастри валиться на диван, случайно задевая пульт: на экране высвечивается фильм на середине, разрывая тишину резким хлопком. «Чего хочешь ты? Чего ты хочешь?..» «Не все так просто…» «Черт возьми… Чего ты хочешь?» Он зависает, вглядываясь в лица актеров, погруженных в роль до самой глубочайшей и трогательной точки. Слушает их диалоги, с содроганием чувствуя отзвук в собственных мыслях. (Они каждый раз подрывались танцевать, когда в фильме играла музыка) Это любимый фильм Логана. Смотрел ли он его, когда сидел здесь один, ожидая, когда Оскар вернется? (Они любили цитировать диалоги, зарываясь в мягкую постель по утрам) Наверное нет — в любом случае, он не заслуживает даже на лишнюю секунду задерживаться в том мире, который беспощадно разрубили на куски, отравляясь испорченными воспоминаниями. В буфете находятся полусухие вафли — он заворачивается в плед, залипая в экран до самых титров. … — Подвезти? Оскар поднимает взгляд, скрытый темными очками, чтобы сквозь толпу журналистов заметить ярко-салатовый шлем и ревущий мотоцикл. Сомнений в том, кто это, не остается. Шум глушит просьбы менеджеров — и потому он делает вид, что не расслышал, как его зовут в такси. Его тянут в одну сторону — Шарлотта, кажется, — но ноги утаскивают ровно в противоположную. Места на раздумья просто нет — позже себя поругает, сейчас сил не осталось. Ландо кидает ему шлем, откуда-то взявшийся в руках, и он запрыгивает на седло позади водителя, крепко цепляясь за его талию. Сингапур мелькает с двух сторон яркими пятнами — откуда вообще он достал байк, какого черта он вообще делает здесь, если должен быть где-то на другом конце планеты? — все эти мысли выбивает горячий воздух и мягкое урчание двигателя. — Где мы? — вяло спрашивает он, когда приходиться отцепиться от чужого тела и выставить ноги, чтобы сохранить равновесие. — Ландо, отвези меня в отель… Парень стягивает шлем, протягивая руку: — Идем. Оскар долго смотрит, прежде чем принять приглашение. На лице напарника все та же неизменно задорная улыбка. Жаль, что он уже научился читать ее. Вилла стоит в отдалении: такие же белые домики стоять полукругом по всему пляжу, но конкретно у того, что выбрал Ландо, была какая-то супер приватная зона. Зеленый забор уютно отгораживал бунгало от остальных строений. — Зачем мы здесь? — Зачем ты поехал со мной? — встречный вопрос поступает из-за спины, и Оскар сжимается. Он толкает дверь, ступая в плохо освещенную комнату. Дурно от одного только вида на эту огромную белоснежную кровать. Что-то резонно поменялось во всем нем, но настолько масштабно, что разгадать, что откуда течет было практически невозможно. Он вздрагивает, когда горячие ладони скользят по талии, сминая льняную рубашку на боках. Глаза улавливают лунные блески на голубой марине, и он отворачивает голову. — Логан меня… мы расстались. — Оскар попытался сохранить честность в словах. Ландо не отстранился, только вжался носом в изгиб плеча. — Ты слышишь? — Да. — от легкого порыва ветра по спине пошли мурашки. — Ты ничего не скажешь? — Пиастри останавливает разгулявшиеся руки, зло прижимая своими. — А должен? Оскар вырывается из рук, отходя подальше, на самый край личного пирса. Волосы треплет бриз. Сзади слышится вздох, затем скрип досок. — Мне жаль. — не слишком искренне, но заставляет, наконец, посмотреть в глаза. Ландо не выглядит как человек, которому есть хоть какое-то дело до чужих отношений. — Поздравляю с помолвкой. — зло кидает он, быстро вышагивая к выходу. Это было ошибкой, опять он повелся. В груди становиться тесно и душно. — Погоди ты! — его впечатывают в стену, разворачивая к себе лицом и заставляя смотреть. Оскар жмуриться и пыхтит, пытаясь не млеть от знакомых касаний на шее. — Смотри сюда: мне правда жаль, что вы расстались, ясно? Он тяжело дышит, облизывает губы. Пиастри кашляет, отпихивая от себя, но больше не пытаясь сбежать. Ландо потирает лицо, отпускает, но смотрит. Сейчас только Оскар замечает, что, может, Ландо поменялся. В свете тусклого торшера в нем заметна осторожность, которой раньше точно не было. Парень выедает в нем дыру своими глазами, сжимает руки в кулаки — но больше ничего. Те недели, проведенные в полном одиночестве, одним большим камнем наваливаются на мозг, упрямо цитирующий недавние — и совсем древние — касания, саботируя на очередное сожаление в жизни. Наверное, впервые за все время он не ведется — обнимает себя руками и сдерживается. — Оск… — Ландо вздыхает, тоже чувствуя нехватку кислорода в помещении, оттягивает ворот футболки до треска. — Хватит уже драматизировать. Он вскидывается: что это недоразумение сейчас ляпнуло? Пиастри подходит вплотную, хватает за грудки: ему никогда еще не хотелось никого избить, но, сегодня ночь первых разов. Рука конечно не поднимается — он скрипит зубами, смотря на чужие пальцы, окольцовывающие его запястья успокаивающими, мучительно медленными движениями. Ярость трескается, когда Ландо, Ландо, блять, прижимается губами к его костяшкам, поглядывая из-под ресниц. Он видит Логана — в его вечно скрывающейся от посторонних нежности и чувственности, и тоска берет свое слишком уж бескомпромиссно. Оскар дышит сбивчиво — Норрис изменяет своей садистической манере, выцеловывая сантиметр за сантиметром на выгибающемся теле, медленно и смакуя. Потолок скачет в кадрили, кровать скрипит вежливо, и становиться практически спокойно. Если бы не одно но, которое кляксой портит неплохой кадр фильма на старой пленке. Глаза закатываются — закрываются, Оскар мычит не то от того, как чужая плоть скользит в нем без сопротивления, не то от невозможности во весь голос излить тоску по любимому. Пальцы зарываются в волосы, сжимают загорелое плечо и получают поцелуй. — Если хочешь — плачь. — шепчет чужой голос сквозь удары сердца в виски. Оскар рыдает, топя звуки в сгибе локтя и мечась по кровати от ускоряющихся толчков. Можно ли это назвать терапией, он сомневается — но после вязкого окончания голова становиться пустой и легкой. … Утро наступает на уши трезвонящим мобильным и шумом волн. Оскар тяжело разлепляет глаза: Ландо сбрасывает звонок, включает режим самолета и сонно откидывает его на пол. Солнце светит сквозь распахнутые двери, ведущие на небольшую террасу, любовно освещая чужое лицо лучами. Он чувствует под ладонью, как вздымается грудь напарника, и поддается невозможности момента, мягко поглаживая, привлекая тем самым внимание. Ландо поворачивает голову, улыбаясь. — Ты красивый по утрам. — зачем-то говорит он, а Оскар зачем-то сглатывает. Холодные пальцы проводят по молочной коже на щеке, вызывая волну мурашек. Потом — он долго еще винит себя за это глупое предложение, — ляпает что-то такое, что с любым другим человеком в подобной обстановке было бы вполне уместным. — Ты можешь видеть меня таким хоть каждый день. — Ландо сводит брови и кривит губы в какой-то непонятной неприятной улыбке. Он отстраняется, садиться на кровати. Оскар тоже привстает, пытаясь поймать чужой взгляд. — Оскар, у меня скоро свадьба. — глотка сжимается, но Пиастри не показывает, насколько больно сводит под лопатками, лениво прикрываясь простынью. — Я люблю Карлоса. Ураган, поутихший после ночи в объятиях, закручивается с новой силой: Оскар бешено натягивает одежду, до крови закусывает губу, чтобы не давать никаких поводов себе начать скандал, никому в этой комнате не нужный. В голове эхом раздаются слова Логана, и как бы ни было тошнотворно это признавать, но то была фраза, точно бьющая ровно в цель своей проницательностью. — Ты обижаешься? — вопрос заставляет замереть в проходе и широко распахнуть глаза. Мгновение тянется бесконечно долго — ровно до звонкого шлепка, разрезающего пространство. Ландо держится за щеку, но смотрит понимающе. Неужели у этого человека проснулась совесть? Легче от этого конечно не становиться. — Иди к черту, Ландо. … После его последних слов они долго молчат. Оскар сводит колени, смотрит на пол. Что бы ни произошло дальше, он готов. Он был уверен, что только им и получиться исповедаться. Шарль хмурит брови, выдыхает через рот и смотрит в потолок, готовясь уже что-то произнести, но вновь застывает. Макс предпринимает более активные действия — встает и уходит в другую комнату. — Я бы хотел сказать что… что понимаю тебя. — начинает Леклер, складывая руки на груди. В его взгляде сквозит тщательно профильтрованная неприязнь. — Но это… Я даже и представить не мог, Оскар… Он кивает. Этого стоило ожидать. — Ты не обязан быть лояльным. Я не заслуживаю этого. — виниться он, открывая сердце еще больше. — Я просто рад, что вы выслушали и все еще не вышвырнули меня за дверь. — Никто тебя не вышвырнет, расслабься. — Макс звякает бутылкой из темного стекла по столу, тяжело садиться на прежнее место. Друг кивает в подтверждение реплики партнера. — Это спорно. Сложно. — Тянет монегаск, смотря за тем, как Ферстаппен наливает темно-бордовую жидкость в стаканы. — Но жизнь в принципе сложная. Оскар чувствует — как отпускает, как мысли перестают жужжать. Проталкивает первый глоток алкоголя в горло и вздыхает. — Никто не виноват, но виноваты все. — произносит Макс, будто тост, и осушает заполненные на два пальца бокал в один присест, не моргнув. — Но вопрос не в этом… Пиастри поднимает наконец взгляд: друзья вклиниваются, пытаются влезть в его шкуру и понять, и это ласково обжигает исстрадавшееся сердце. — Мой вопрос: чего ты сам хочешь? Кого ты хочешь? — Я хочу… — он стукает гранью стакана себя по лбу, будто это поможет прийти к правильному ответу. — Черт, да я не знаю… Макс хмыкает с такой вселенской мудростью, что становиться смешно от собственной молодости, сумасбродности, не позволившей зацепиться за человека, готового на все ради него. Оскар смеется сардонически, ощущая, как закрывается целая глава, а на следующей странице — пустота. — Тогда начни сначала. — говорит мужчина, ища поддержки во взгляде возлюбленного. Шарль кивает, наконец умудрившись пересилить неприязнь и отвращение к ситуации и улыбнуться искренне и поддерживающе. Они остались на его стороне, несмотря ни на что. Внутри прорастает тоскливое и приятное ощущение, что он не один, каким бы идиотом он ни был. Оскар жмуриться: Что-то хорошее и правильное впереди его точно ждет.