Практика взаимности

Обычный день в колледже: бесконечное количество скучных пар, бессмысленные разговоры на задних рядах и тоскливое безделье в перерывах. Ничего не предвещало изменений в унылой рутине. Но этот день был особенным. Правда, не для всех. День Святого Валентина. В этот праздник роблоксианцы с радостью и любовью дарят друг другу яркие валентинки, милые безделушки и сладости, пытаясь выразить то, на что не хватает смелости в обычные дни. Воздух в кампусе был пропитан сладковатым ароматом дешёвого парфюма и притворного веселья. День был просто прекрасным. Не так ли? Но только не для Ноли... Ох уж этот подлый и коварный праздник, ежегодного констатирования его одиночества. Из года в год Ноли не получал ничего — лишь украдкой брошенные сочувствующие взгляды, молчаливое жаление и тихие, шепчущие за спиной насмешки. Он не получил ни одной валентинки... Никогда. Его шкафчик оставался девственно пустым, а дверца — отвратительно незаполненной. От этого внутри него всё сжималось в тугой, колючий комок горькой обиды и жалости к себе. Неужели его и вправду никто не любит? Даже самые заклятые задроты, просто уродцы или, на худой конец, сталкеры? Неужели никого? Когда этот проклятый день унизительных страданий наконец-то подошёл к концу, хмурый Ноли, засунув руки глубоко в карманы старой худи, побрёл в свою комнату в общежитии. В ней обитал его хороший друг... Ну, хоть что-то должно было порадовать его сегодня. Может, они сыграют в какую-нибудь дурацкую игру? Или посмотрят третий раз подряд тот самый пиратский фильм, как обычно? Эти простые, привычные мысли понемногу разгоняли тоску, суля иллюзорное расслабление. Но едва он звякнул ключами и отворил дверь, его встретила непривычная, подозрительная тишина. Когда Севен на месте — тихо не бывает никогда. Обычно комнату заполняли звуки яростного клацанья клавиш клавиатуры или грохот колонки. Но решив не зацикливаться на этом, Ноли прошёл вглубь маленькой, заваленной хламом комнатушки, бросив в пространство тихое: «Я вернулся». Его слова были встречены таким же тихим, рассеянным «Угу». Значит, в комнате всё же кто-то есть. Пройдя на звук, Ноли уже готовил фирменное приветствие вроде: «Как ты, жучара?» или что-то подобное. Не суть. Но его глаза узрели самую несправедливую и ужасную картину, какую только можно было представить: Севен развалился на общем, пошарпанном диване, лениво перебирая целую гору разноцветных валентинок, конвертов с кружевными краями и маленьких коробочек в форме сердец. На вид ему было абсолютно всё равно, его лицо выражало лишь скуку и легкое презрение, но кто знал, что на самом деле творилось у него в голове. Ноли застыл на месте, будто все его нервные клетки обдало электрическим зарядом. СЕВЕН. Тот самый Севен. Тупой гик, кибер-фрик и социальный засранец, который получил немеренно — нет, даже оскорбительно! — огромное, невообразимое количество признаний? Внутри Ноли что-то болезненно сжалось и оборвалось. Скорее всего, его гордость и старая добрая, ядовитая зависть. Пока он стоял в ступоре, из его груди вырвался тихий, жалобный звук, нечто среднее между вздохом и стоном, который тут же привлёк внимание Севена. Хакер повернулся к другу, окинув того оценивающим, острым взглядом. — Можешь представить? — фыркнул Севен, размахивая одной из открыток, словно веером. На карточке виднелось алое сердце. — И они думают, что мне это интересно. — в конце фразы он коротко, сухо хохотнул и отшвырнул от себя ненужную, по его мнению, макулатуру. Внезапно, Севен промычал, будто вспомнил что-то важное. Он взял одну из коробок конфет в виде сердца, помахав ею в воздухе, явно желая привлечь внимание Ноли. — Если хочешь — угощайся. У меня скоро от одного взгляда на эту слащавую дрянь диабет начнётся. Ноли мог только молча наблюдать и не понимать. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Неужели ему настолько всё равно на эти знаки внимания, что он так с ними обращается? Это, конечно, Севен, но всё же... Ноли был бы счастлив получить хоть одну. Всего одну. Самую простую и невзрачную. Словно прочитав его мысли, Севен снова откинул голову на спинку дивана, наблюдая за своим подозрительно молчаливым и напряженным другом. —А ты что? Сколько у тебя там поклонников набралось? — с лёгкой, заинтересованной, почти хищной ухмылкой протянул Севен, явно ожидая какого-то определённого ответа. У Ноли в горле встал колючий, горящий ком. Что сказать? Правду? Солгать? А что будет, если он признается?... —Ну... достаточно... — начал он, яростно изучая трещинки на линолеуме. — Я их все... оставил в шкафчике. Смотреть даже не стал. Глупости это всё... — попытался прозвучать уверенно и презрительно Ноли, но его голос дрогнул и выдал всю неубедительность и жалкость этой лжи. Севен слегка наклонил голову набок, и его постоянная насмешливая ухмылка немного спала с лица. Он смотрел прямо на Ноли, будто пытался просверлить взглядом дыру. Будто уже знал правду, видел её насквозь, несмотря на все жалкие попытки соврать. Не выдержав этого пристального, изучающего, почти рентгеновского взгляда — Ноли побеждённо опустил голову, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Чёрт... Зачем он вообще начал это вранье? — Ну ладно... Нету у меня ни одной. Такое чувство, что вообще никто не замечает... — опечаленно, почти шёпотом выдохнул он, ковыряя носком кроссовка отстающий кусок линолеума. Как же было невыносимо стыдно это признавать. Он абсолютный неудачник... На это Севен полностью замолчал, его пальцы замерли на глянцевой открытке. Он что-то задумчиво обдумывал, его взгляд стал серьезнее. Честно говоря, он был не мастером сладких подбадриваний, поэтому решил сказать первое, что пришло в голову — грубо и без сглаживаний. — Да ты что, — недовольно фыркнул он. — По-моему, ты куда лучше этих расфуфыренных сучек. У тебя хоть мозги есть. От этих грубых, неотёсанных и неожиданно искренних слов у Ноли перехватило дыхание. Неужели Севен и вправду так о нём думает? Неужели он не станет смеяться, не станет язвить и даже не подколет? После его слов в комнате повисла тишина, но уже не неловкая и гнетущая, а какая-то... тёплая, спокойная, обволакивающая. С облегчением вздохнув, Ноли направился к дивану и плюхнулся рядом с Севеном, бессильно распластавшись на потрёпанной обивке, пахнущей пылью и печеньем. — Ну и ладно, — пробормотал он в потолок, закрывая глаза. — Нафиг они сдались, эти валентинки... Всё равно это какая-то детская ерунда... Севен молча наблюдал за ним, отложив в сторону последнюю, блестящую открытку. Его пальцы принялись барабанить по колену, выбивая какой-то сложный, хаотичный ритм. — Детская? — переспросил он, и в его голосе снова зазвучало знакомое, опасное озорство. — Ну, не весь. Некоторые «взрослые» штуки без базовой подготовки не сделаешь. Теорию без практики не освоишь. — Например? — устало, автоматически спросил Ноли, всё ещё не глядя на друга, уставившись в потолок. — Ну, я не знаю... — Севен сделал паузу для драматического эффекта, наслаждаясь моментом. — Целоваться, например. Ты умеешь целоваться? Вопрос повис в воздухе таким нелепым, абсурдным и оглушительно неожиданным, что Ноли резко повернул голову, уставившись на Севена широко раскрытыми, недоумевающими глазами. Тот смотрел на него с невозмутимым, почти научным, экспериментаторским интересом. — Ч-что? — выдавил Ноли, чувствуя, как постепенно нагревается лицо, а уши наливаются свинцовой тяжестью. — Ты о чем вообще? — Вопрос простой и конкретный. Целоваться. Умеешь? Да или нет? — настаивал Севен, его губы тронула проворная ухмылка. — Я... Ну... С кем мне там практиковаться-то? — пробормотал Ноли, полностью смущённый, растерянный и пойманный врасплох. Его сердце принялось бешено колотиться где-то в районе горла. — С этим умением же не рождаются! Севен внимательно, не отрываясь, выслушал его, а потом медленно, плавно, как хищник, придвинулся чуть ближе, повернувшись к Ноли почти что вполоборота. Его взгляд стал пристальным. — Ну, это упущение легко исправить. — заявил он так же буднично, как если бы предлагал чипсы. Мысль родилась не совсем спонтанно, а под влиянием всего того времени, что они провели вместе. Он бы никогда не предложил такое кому-то простому и незначущему в своей жизни. Для Ноли, он сделает это только потому, что где-то в глубине, под слоями сарказма и цинизма, жило странное, тёплое чувство к этому нескладному, растерянному парню. — Я могу быть тренером. Ноли только и мог что смотреть на него, полностью ошеломлённый, парализованный. Его мозг отказывался обрабатывать эту информацию, выдавая лишь белый шум. Он не мог решить, издевается ли Севен над ним или говорит на полном серьёзе. — Ты... что? Ты сейчас серьёзно? — это было всё, на что он оказался способен, его голос сорвался на шепот. — Абсолютно. — парировал Севен, и в его глазах мелькнула искра. — Ну, представь, что я та самая, или кто тебе там вообще нравится, — невозмутимо продолжил он, жестом предлагая сократить расстояние между ними. — Просто закрой глаза и представь. Включи фантазию. Услышав совет, Ноли еще как-то пытался покопаться в своем сознании, пытаясь найти хоть кого-то, кто бы вызывал в нем чувство «бабочек в животе», но выдуманные образы были размытыми и невыразительными, пока он снова не поднял взгляд на темные, прищурившиеся глаза напротив. И вот тут Ноли понял самую страшную и самую прекрасную вещь. Ему не нужно было никого представлять. Вообще никого. Потому что единственный человек, чьё внимание, одобрение и взгляд он жаждал всем своим существом — уже сидел напротив, смотря на него с лёгкой, ободряющей ухмылкой и каким-то невыносимо тёплым, новым, глубоким блеском в глазах. Сердце Ноли бешено заколотилось, готовясь выпрыгнуть. Он замер на мгновение, полностью захваченный этим осознанием, а потом неуверенно, почти невесомо кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и медленно, будто во сне, пододвинулся ближе. Его веки дрогнули и послушно закрылись. Он чувствовал тепло, исходящее от Севена, его знакомый запах — смесь дешёвого энергетика, простого стирального порошка и чего-то неуловимого. Чисто его. Ноли нервно облизнул пересохшие губы и, не зная, как правильно — по-детски нелепо выпятил их вперёд, готовый к робкому, скромному, невинному «чмоку». Севен, который, судя по всему, представлял себе этот процесс куда более страстным и уверенным, на мгновение застыл в лёгком, почти комичном недоумении. Но потом тихо, сдавленно фыркнул — не насмешливо, а скорее с удивленной, размягченной нежностью. Он видел эту наивную, трогательную, совершенно искреннюю неумелость, и она растрогала его, пронзила где-то глубоко внутри, больше, чем любое искусное, натренированное мастерство. — Не так, глупыш. — прошептал он так тихо, что это было похоже на дуновение ветра, на шелест страницы. — Расслабься. Он не стал ждать, пока Ноли сообразит, как надо. Вместо этого Севен сам сократил оставшееся между ними ничтожное расстояние. Его рука мягко, почти невесомо легла на щёку Ноли, чтобы удержать того на месте, а губы коснулись его губ — сначала легко, вопросительно, а затем более увереннее, будто боясь спугнуть. Это не был жадный, властный или требовательный поцелуй. Это был урок-инструкция. Мягкое, но настойчивое, объясняющее движение, приглашающее ответить. Скопировать. Отдаться. Довериться. Ноли вздрогнул от неожиданности, всё его тело напряглось, как струна. Это было совсем не так, как он представлял в своих наивных фантазиях. Это было в тысячу раз страшнее и в миллион раз лучше. Через секунду первоначальный шок сменился медленным, густым потоком тепла, разлившимся от губ по всему телу, до самых кончиков пальцев. Он неуклюже попытался повторить движение, его собственные губы скользили в ответ дрожаще и неловко. Он представлял, как смешно и глупо это, вероятно, выглядит со стороны, но Севен не отстранялся. Не смеялся. Наоборот, его пальцы мягко вцепились в волосы Ноли на затылке, притягивая его ближе, увереннее, углубляя поцелуй, давая понять без слов: «Всё хорошо. Ты всё делаешь правильно.» И Ноли продолжил. Уже не думая ни о чём — ни о насмешках, ни о пустом шкафчике, ни о валентинках, ни о своём вселенском одиночестве. Был только тёплый, мягкий, уютный диван, сладковато-кислый привкус клубники от съеденных Севеном конфет, стук собственного сердца в ушах и он — единственный человек, чья «валентинка» имела для Ноли какой-то настоящий смысл. И она оказалась не из бумаги, не из картона и фольги, а из чего-то гораздо более реального, ценного и долговечного. Из взаимности.