Как довести Тома Реддла

С самого первого курса Мелания поняла: Том Реддл ненавидел прикосновения. Рукопожатие, мимолетное касание в толпе, ритуальный поцелуй в щеку на Йоль — всё это вызывало на его идеальном лице молниеносную судорогу отвращения, тут же тонувшую в ледяной вежливости. Он был как изваяние из черного мрамора. Безупречный, холодный, неприступный. И это сводило её с ума. Однажды на зельеварении их пальцы столкнулись у склянки с толчёным рогом двуглавого телёнка. Том отдернул руку, будто коснулся раскалённого железа. Его губы на мгновение исказила гримаса чистого гадливого шока, но уже через долю секунды он улыбнулся ей своей ослепительной, бессмысленно-красивой улыбкой. Но на Меланию не действовали эти чары. Напротив, превосходный староста безмерно раздражал. Он всегда выглядел идеально, без единой складочки на мантии. Всегда следовал своему строгому распорядку. Когда ел, разделял еду на ровные, не соприкасающиеся кучки. И эта нелепая кудряшка, падающая на лоб из идеальной укладки, будто бы случайно. Мелании хотелось вывести его из себя, разрушить идеальный фасад. Взъерошить волосы, порвать мантию, увидеть на красивом лице настоящие, неконтролируемые чувства. Потому что сама она была его полной противоположностью — воплощением хаоса.

***

До экзаменов оставалось всего две недели. Хогвартс гудел: все были напряжены и усиленно повторяли материал за семь курсов. Это было идеальное время, чтобы вывести Реддла из себя. Она начала прикасаться к нему при каждом удобном случае. «Нечаянно» задевала плечом в дверном проёме, ощущая, как под дорогой шерстью мгновенно напрягались его мышцы. Врезалась на повороте, зарываясь лицом на долю секунды в привлекательный запах сандала. И каждый раз с тайным упоением замечала, как его точеные черты искажаются вспышкой гнева, которую он тут же прятал под маской презрительного спокойствия. Это была её личная, тёмная награда. Однажды, когда Мелания до глубокой ночи корпела над учебниками в гостиной, ей понадобился один фолиант из запретной секции. Недолго думая, она выскользнула в сонную тишину коридоров и тенью направилась в библиотеку. Запретная секция встретила её абсолютной тишиной и кромешной темнотой. Поежившись до невольных мурашек, Мелания зажгла «Люмос» на кончике палочки и углубилась в лабиринт гигантских пыльных стеллажей, ведя пальцем по шершавым корешкам. Но спустя четверть часа её уединение нарушил едва слышный звук чьих-то шагов. Она мгновенно погасила свет, накинула на себя дезиллюминационное заклинание и прильнула спиной к холодному дереву стеллажа. В крови вскипел адреналин, острый и сладкий, как первый глоток игристого вина. Именно поэтому она и любила нарушать комендантский час: чувство опасности было ни с чем не сравнимо. В неярком «Люмосе» в начале ряда появилась высокая фигура в слизеринской мантии. Ну конечно же, гребаный Реддл. На его лице проступила злорадная усмешка. Староста неторопливо двинулся между стеллажами, с каждым шагом приближаясь к ней, сокращая пространство, пока воздух между ними не стал ощутимо горячим. Остановившись, он по-птичьи склонил голову на бок и лениво, интимно прошептал: — Ревелио! Дезиллюминационное заклинание слетело, и она предстала перед ним, недовольно скрестив руки на груди. — Так, так, так… Кто это тут у нас? Сама мисс Монкли, — довольно протянул он, и от этого бархатистого, обволакивающего голоса у неё предательски потеплело внизу живота. Мелании хотелось плюнуть в это надменное лицо, забрать нужную книгу и гордо удалиться. Но вместе со злостью её пронзило азартное, тёмное предвкушение. Он посмел нарушить её планы. Что ж, теперь она нарушит его покой. После того как он ехидно отчитывал её, казалось, целую вечность, староста наконец спросил, понизив голос до вкрадчивого шёпота: — Каким вы видите наказание за нарушение правил комендантского часа? Она ожидала чего угодно, от задержания до доклада директору. Но не… этого. Когда она не ответила, на губах Реддла расцвела фирменная ухмылка, которую Мелания слишком хорошо изучила за годы наблюдений. Том использовал её всякий раз, когда получал именно то, что хотел. — Встань на колени, — скомандовал он низким, глубоким голосом, не терпящим возражений. Сердце Мелании пропустило удар и рухнуло в пятки от острого предвкушения. Чисто из дерзкого любопытства, с вызовом глядя ему прямо в глаза, она медленно опустилась на холодный каменный пол. Шершавая поверхность обожгла колени даже сквозь тонкое платье, которое тут же задралось на бёдрах, открывая край чулок. — А как же ужин при свечах и комплименты? — ехидно протянула она, стараясь скрыть дрожь в голосе за маской насмешки. Он проигнорировал её слова. Взмах палочки — и её запястья сами собой сомкнулись за спиной, сдавленные невидимыми тисками, врезавшимися в кожу тупой, пульсирующей болью. — Что ты делаешь, Реддл? — в её голосе впервые прорезалась тревога, но внизу живота уже разливалось тягучее, стыдное тепло, словно горячий мёд. — То, чего ты так настойчиво добивалась всё это время, — он присел на корточки перед ней. Его пальцы, неожиданно холодные и длинные, обхватили подбородок, запрокидывая её голову и вынуждая смотреть на него. — Разве ты не этого хотела? Губы Тома были в сантиметре от её губ. Его дыхание пахло мятой и чем-то металлическим. — Я хотела вывести тебя из себя, — выдохнула она, чувствуя, как крупная дрожь сотрясает всё тело. Каждое слово царапало пересохшее горло. — О, я уже давно не в себе, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли вежливости, только обнажённая, тёмная правда. — С самого первого дня. С твоей наглой улыбки, твоего похабного смеха и того, как ты смотришь на меня… — Что ты задумал? Ещё один взмах, и на глазах затянулась шёлковая повязка. Мир утонул в кромешной темноте, обострив слух и осязание до предела. Паника ударила в виски тупым молотом. — Ты спятил! Отпусти меня! — она дёрнулась, но невидимые путы только впились в запястья, посылая в пальцы колючие иглы онемения. — Тсс, — его палец лёг на её губы, останавливая протест одним этим властным, бесцеремонным движением. Потом его голос прозвучал прямо у уха, горячий и влажный. — Я устал от твоих игр. Пора переходить к сути. Открой рот. Она упрямо сжала губы, ощущая соль собственной крови от прокушенной изнутри щеки. Послышался сухой треск расстёгиваемого ремня, шёпот сминаемой шерсти. Её накрыло дикой, парализующей смесью ужаса и возбуждения. Том зажал ей нос. Через какое-то время перед глазами поплыли багровые круги. Инстинктивно открыв рот, чтобы вдохнуть, она тут же ощутила на языке упругую, горячую плоть. Гладкую и твёрдую, с пульсацией под тонкой кожей, отдающейся в её собственных висках. Он был огромен, солоноватый на вкус, как морская вода, смешанная с мускусом. — Соси. Укусишь, и я сотру тебя в порошок, — его голос раздался прямо над головой, низкий и предупреждающий, вибрируя в костях черепа. — Расскажешь хоть слово о том, что здесь произошло, и твоя репутация умрёт раньше, чем ты успеешь моргнуть. Его ладонь легла на затылок, не как ласка, а как руководство к действию, контролируя глубину, направляя её голову одним властным движением. Мелания фыркнула. Звук получился приглушённым, влажным, непристойным, заполнившим тишину библиотеки. Ярость вспыхнула в ней с новой, ослепляющей силой. Она ненавидела его каждой клеточкой своего тела. Ненавидела больше всего на свете. И именно в этой ненависти была порочная, невероятная сладость, густая и дурманящая. Она обхватила его губами, провела языком по напряжённому стволу, исследуя каждую венку, каждую выпуклость, наконец нашла языком плотную, тугую головку, с солоноватой каплей терпкой смазки, и слизала её, наслаждаясь его резким, сорванным вдохом, а затем слегка, почти нежно, сжала её зубами. Рука в её волосах тут же рванула назад с такой силой, что слёзы брызнули из-под повязки, прокладывая горячие дорожки по щекам. — Маленькая сучка, — прошипел Том, и в его голосе впервые проступило нечто живое, выходящее за пределы ледяного контроля. Раздражение, смешанное с диким голодом. И для Мелании это звучало как триумф. Он не дал ей насладиться победой. Его бёдра резко качнулись вперёд, и он начал трахать её рот: глубоко, грубо, без намёка на нежность. Она давилась, слюна текла по подбородку, слёзы жгли щёки, а в горле стоял ком болезненного спазма. Мир сузился до ритма его бёдер и отчаянной, животной потребности сделать вдох. Лёгкие горели, в висках бился набат, и каждый раз, когда он наконец выходил, она хватала воздух с позорным, жадным присвистом, зная, что через мгновение он снова лишит её и этого. Том заполнял её до предела, бился головкой о нёбо, и каждый раз, когда мир начинал плыть от нехватки воздуха, ненадолго выходил, позволяя ей захлебнуться судорожным вздохом, лишь чтобы снова ворваться внутрь. Это было унизительно, отвратительно и чертовски возбуждающе. Помимо воли, язык обвил его ствол, горло расслабилось, принимая глубже, и от осознания этого предательства собственного тела её бросило в новый, стыдный жар. Она чувствовала, как её тело предательски отвечало на это насилие — собственная влага смазывала складки, пульсируя в такт жестоким толчкам, делая её скользкой и готовой. Том дышал тяжело и часто, но не стонал. Даже сейчас он сдерживал себя. Эта мысль бесила ещё больше. Его движения сбились с ритма, стали хаотичными, она почувствовала, как каждая мышца в нём напряглась, готовая взорваться… и вдруг его член выскользнул из её рта с мокрым, неприличным звуком. Прежде чем она успела осознать происходящее, сильные руки перевернули её, словно тряпичную куклу, пригнули к краю пыльного стеллажа. Холодное дерево впилось в щёку, а острый край полки оцарапал скулу. Он грубо задрал её платье, шёлковая подкладка зашуршала о бёдра, скользя электрическими разрядами по разгорячённой коже. Его пальцы, крупные и по-прежнему ледяные, впились в плоть её ягодиц, сжимая, растягивая, оставляя отпечатки, которые, она знала, наутро расцветут синяками. Том прижался к ней со спины всем телом, вдавливая в стеллаж. Она почувствовала его горячее, сбивчивое дыхание у себя на шее, влажное и частое. — Ты не представляешь, как ты меня достала, — прошептал он, и в этом шёпоте сконцентрировалась вся его ярость, копящаяся годами и теперь наконец прорвавшая плотину. И он впился зубами в её шею. Не как любовник, а как хищник, помечающий добычу. Мелания вскрикнула от неожиданности и острой, разрывающей боли, почувствовав, как по коже потекло что-то тёплое и липкое. Его ладони, крупные и холодные, пробрались ей под юбку, грубо стянули тонкое кружево трусиков и огладили бёдра, затем ягодицы, сжимая плоть с такой силой, что должно было остаться синяки. Она задрожала от дикого, всепоглощающего возбуждения, выкручивающего внутренности в тугой узел. Том прижался ещё ближе, и она ощутила между своих ягодиц его член. Влажный от её слюны, твёрдый как камень, пульсирующий, обжигающе горячий. Он медленно провёл головкой по её разбухшим, чувствительным складкам, по клитору, собирая влагу, которую она не могла отрицать, и издал низкий, утробный, полный удовлетворения звук. Вибрация этого звука прошла сквозь её позвоночник. — Проси, — приказал он, и это слово упало в тишину, тяжёлое и неотвратимое. — Пошёл ты, — выдохнула она, но голос предательски сорвался на стон. Том усмехнулся, и одним резким, разрывающим толчком вошёл в неё до самого основания. Мир раскололся. Крик боли и шока сорвался с её губ, но он заглушил его своей рукой. Боль была острой, огненной, но почти сразу её начала вытеснять волна плотского, животного удовольствия, затопившая каждую клетку. Он заполнил её полностью, до предела, будто раздвигая изнутри своей каменной твёрдостью. — Чёрт, — хрипло выдохнул Том, прижимаясь лбом к её лопатке, и Мелания с изумлением поняла, что он потерял дар речи. Ненадолго. — Какая же ты тугая. Будто никогда… Он не договорил, сделав пару коротких, пробных толчков, растягивая её, приучая к себе. Боль смешивалась с непристойным удовольствием, заставляя её бессвязно стонать в дерево стеллажа. — Не теряй времени. Тебя уже ждёт следующая? — выдохнула она, собирая последние крохи гордости, чтобы уколоть его. Том замолчал. Потом его губы снова коснулись её уха, обжигая дыханием. — Сегодня только ты, моя дорогая, — прошептал он, и в его тоне снова появилась та ехидная сладость, которая сводила с ума. — Я потрачу на тебя столько времени, сколько потребуется. Ревнуешь? — Я ненавижу тебя, — простонала она в ответ, ненавидя себя за то, что это звучало как признание в любви. Том рванул бёдрами, и на этот раз толчок был такой силы, что стеллаж заскрипел, а книги затрепетали на полках. — Ври дальше, — бросил он. — Твоё тело не согласно. Оно так идеально меня принимает… И он начал двигаться. Сначала медленно, вымеряя каждый сантиметр, заставляя её прочувствовать, как пульсируют его вены внутри неё. Потом быстрее и жёстче. Его руки обхватили её бёдра, пальцы впивались в плоть, помогая задавать безжалостный ритм. Мелания цеплялась скованными руками за край полки, кости хрустели, её тело раскачивалось в такт его яростным толчкам. Боль утихала, растворяясь в нарастающей волне удовольствия, которое копилось где-то глубоко внизу живота, становясь всё нестерпимее, всё ближе. Он наклонился, прижавшись к её спине всей грудью, сквозь ткань рубашки она чувствовала, как бешено колотилось его сердце. Его губы блуждали по её шее, плечу, оставляя новые влажные, саднящие отметины. — Видишь? — дыхание Тома обожгло ухо. — Ты создана для этого. Она хотела возразить, хотела оскорбить его, но из горла вырывались только прерывистые, животные стоны. Его правая рука скользнула вниз, между их сплетённых тел, и большой палец нашёл её клитор, набухший и пульсирующий, нажал на него точно и безжалостно. Это было как короткое замыкание. — Кончай, — приказал он. — Кончай на мой член. Этого оказалось достаточно. Мир взорвался белым беззвучием. Оргазм обрушился на неё с такой силой, что ноги подкосились, и она повисла на его руках, беззвучно крича, в то время как её внутренности судорожно, жадно сжимались вокруг него. Его движения стали хаотичными, он потерял ритм, его собственная выдержка рухнула под напором её пульсации. С низким, хриплым стоном, похожим на рык загнанного зверя, он вогнал себя внутрь в последний раз, застыв. И она почувствовала внутри горячие, пульсирующие толчки его семени, заполняющие её до краёв. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжёлым, неровным дыханием и тиканьем часов где-то вдалеке. Том очнулся первым. Отстранился, и его член выскользнул из неё, оставив за собой ощущение зияющей пустоты и стекающую по внутренней стороне бедра густую, тёплую жидкость. Мелания еле устояла на ногах, её колени ходили ходуном. Верёвка на запястьях и повязка на глазах исчезли с тихим щелчком. Она медленно обернулась, опираясь на стеллаж, чтобы не упасть. Её мантия была смята в комок, волосы растрепаны, а на шее алел свежий след от укуса, уже начавший запекаться тёмной коркой. Том же уже стоял прямо, поправляя свою безупречную одежду. Только тщательно уложенные волосы были слегка всклокочены, а на скулах играл лихорадочный румянец — единственное свидетельство того, что здесь только что произошло. Том поймал её взгляд, и на его губах опять зазмеилась та самая, надменная ухмылка. — Удовлетворила своё любопытство? — ехидно спросил он. Мелания выпрямилась, игнорируя дрожь в ногах и ноющую, сладкую боль между бёдер. Она вздёрнула подбородок. — Скорее подтвердила теорию. Под маской идеала скрывался заурядный извращенец. Его глаза сузились. Ухмылка не сошла с лица, но во взгляде полыхнула опасная искра. Предупреждение и обещание одновременно. — О, поверь, в этом не было ничего заурядного. Моя спальня в следующую субботу, в полночь. Не опаздывай. — А что, если я не приду? — бросила она ему в спину, когда он уже поворачивался, чтобы уйти. Голос прозвучал менее твёрдо, чем ей хотелось бы. Том обернулся, и его взгляд скользнул по её растрёпанному виду, задержавшись на капле его семени, медленно стекающей по внутренней стороне её бедра. Его взгляд был тяжёлым, как физическое прикосновение. — Придёшь, — сказал он просто, с ледяной, непоколебимой уверенностью. И, не дожидаясь ответа, он растворился в темноте библиотеки, оставив её одну с запахом старых книг, секса и собственного унизительного поражения, которое на вкус было странно похоже на победу.