Градостроительство

      — Да, это был хороший вулкан.       — Рад за него, — врёт Малигос. Какой там был вулкан, ему интересно слабо. - Город тут получится?       Нелтарион отзывается низким горловым клокотом вместо понятных слов, спускается горной лавиной вниз, загребая лапищами камни и лёд, стряхивает крыльями и хвостом тонны снега на ничего не подозревающие ёлочки. Малигос надеется, ёлочки переживут нашествие чёрного Аспекта, которому они дай аркана до локтя. Ему бы хотелось при городе садик...       Чтобы оставить деревьям хоть какой-то шанс, он в пару махов крыльями взмывает в воздух, по привычке свистит, на второй ноте понимает, что вокруг нет других драконов, кроме Нелтариона, которого ему в жизни не подвинуть ни на земле, ни в воздухе, но песнь не обрывает, упрямо дожидаясь ответа.       Сложно, конечно, бороться упрямством с равнодушием. Нелтарион, как Малигос ни изгаляется, даже головы своей лобастой не поднимает.       Вулкан у него, понимаете ли.       Слегка оскорблённый, Малигос задевает его когтем крыла за рог, обдувает холодным северным ветром, приземляется невоспитанно близко и врастопырку, так, что земля вздрагивает, отряхивается совсем по-дикарски, припав на передние лапы. Снежные хлопья оседают на Нелтарионовой угольной гриве кратковечной сединой.       Никакой реакции.       — В жерле — получится. На поверхности — только что-нибудь нетяжёлое.       — Например, фиксатор лей-линий?       Нелтарион косится на него. Все считают, у него огненные глаза, как какое-нибудь пламя земных недр, за которое его поставили ответственным, но Малигос повнимательнее большинства сородичей. Огненные — оранжевые, тогда они таких красочных эпитетов ещё не знали, — глаза были у мощного приземистого протодракона, самоуверенного, храброго и умелого бойца, его друга. У Аспекта чёрной стаи, Стража Недр, его друга, глаза совсем другие: многоцветные, золотисто-синие со светло-бронзовой каймой вокруг неизменно внимательных, задумчивых зрачков.       — Он тяжёлый, фиксатор твой?       — Да не особо. Большая его часть будет левитировать.       — Тогда да.       К его кажущейся грубоватой немногословности Малигос тоже давно привык, однако отсутствие ладно уж пиетета, пиетет Нелтарион вообще ни перед чем не испытывает, но хотя бы восхищения перед мастерством и могуществом арканы — его, Малигоса, могуществом! — его по сей день немного задевает.       — Точно. На земле будет приёмное кольцо, а в небе — стабилизирующие линзы, — мечтается легко, он когтем крыла рисует в воздухе полупрозрачный контур, для примера подтаскивает поближе одну хрупкую, молодую совсем лей-линию, ненадолго пропускает её сквозь конструкцию своего сознания. — Как у нас на Островах. Красиво?       Иллюзия отбрасывает на золотисто-синюю радужку аметистовый блик. Красиво, отвечает Малигос сам себе.       — Главное, что не тяжело.       — Умер в тебе художник, дорогой мой. А может, даже и не рождался.       — Зато в тебе, дорогой мой, художества столько, что на двоих хватает, — Нелтарион лениво обивает его задние лапы хвостом, спрятав внушительный острый наконечник в снег, чем сразу перечёркивает собственную насмешку. — Я же не статую тебе возвожу. Город должен простоять десятки тысяч лет, красота в лучшем случае второстепенна, в худшем — помешает.       — Всё-то у тебя распланировано… — хочет посетовать Малигос, но внимание у него пляшет, как дикая аркана: — А ты возвёл бы мне статую?       — Десятки, — заверяет его Нелтарион убедительно низким рокотом, — из чистого сапфира. С цирконом, — он громадным когтем крыла осторожно обводит одну из его татуировок на плече, не задевая даже давно заживший краешек, — с турмалином, — постукивает по давно кристаллизовавшемуся рогу, — и с топазом, — проводит безупречно ровную линию по невысоким гребням на шее, которые Малигос всю жизнь считал просто бледно-серыми, останавливается меж лётных плеч, задумчиво склоняет голову. — А крылья будут из шпинели. Кобальтовой, пожалуй.       Заворожённый, Малигос забывает и про собственную иллюзию, и про город, и про лей-линии — отпущенная им мелочь взмывает куда-то в небо над их головами, вспугнутая его сердцебиением.       — Кто тут… — получается хрипло и с каким-то абсолютно ненужным придыханием. — Кто тут ещё художник?       — Мы же уже выяснили, что ты, — Нелтарион кратко соприкасается с ним щеками, отстраняется первым, но крыло оставляет приглашающе расправленным.       Малигос устраивается поближе: он уютно тёплый, словно разогретый арканный кристалл.       — Десяти ярусов достаточно? Или ещё ниже? — Малигос не успевает ответить, как Нелтарион вдруг напрягает лапы, будто готовясь к прыжку (бедные, бедные его ёлочки!): — Не грохнутся они оттуда?       Проследить за его взглядом — раскалившимся до тревожной белизны — совсем не трудно. Малигос ласково бодает его лбом в плечо, прихватывает прядь гривы зубами, задевая вплетённые в неё бусины, тянет на себя:       — Всё с ними нормально.       Их с Синдрагосой младший выводок оккупировал самый крупный гребень жерла и теперь что-то сосредоточенно там магичит. Они слишком далеко, так что Малигос не может разглядеть точную формулу, не притягивая к детям очередную лей-линию, но тянуть ему, согретому и приятно польщённому, категорически лень, а опасным это занятие не ощущается. В прошлый раз, когда они попытались подорвать старый накопитель, не проверив предварительно, не осталось ли в нём ничего накопленного — ну вроде какой-нибудь радиационной энергии, чтобы папа с мамой одновременно поседели, — ему так загривок защипало, что он до них не лететь бросился, а телепортировался.       С явным трудом Нелтарион, встряхнув головой и набросив часть гривы Малигосу на нос — щекотно, — возвращается к своим невидимым чертежам. В отличие от Малигоса, он в объяснение непросвещённым не верит.       — Как ты за ними следишь, если работаешь? — ворчит он спустя три долгие, недовольные минуты.       — А ты не можешь одновременно две вещи делать?       — Чтобы обе получились плохо?       — Ясно всё с тобой.       Нелтарион фыркает густым чёрным дымом, ну ни дать ни взять раздражённый старейшина. Совсем стал серьёзный, вздыхает про себя Малигос. Как булыжник.       — Мы считаем, им полезнее с родителями на работе беситься, чем просто в гнёздах. Интересно, заклинания новые. А со мной у них мана стабилизируется.       — Нет. У меня всё совсем по-другому.       — Ну ещё бы. Ты же чёрный дракон, а не синий.       Любой другой сородич на такое обиделся бы в лучшем случае, а в худшем — попросту бросил бы Малигоса с его городами и фиксаторами одного (с детёнышами) на крайнем севере, раз он такой умный. Нелтарион только рокочет гулкой понимающей лавиной: в его картине ценностей Малигос дал ему логичный и, следовательно, единственно уместный ответ.       На этом их спокойная беседа окончена, потому что детям надоело магичить, и они шумной оравой с визгами и криками, которые позднее — намного позднее, через долгие и, Малигос отчаянно надеется, что мирные, — столетия превратятся в пронзительные ясные песни, какими его стая приветствует друг друга в небе, принимаются кружить над их головами. Сыновья сразу приземляются ему в лапы, стеснительно выглядывают из-под когтей.       Дочери-близняшки, дав пару крутых поворотов и заложив одну петлю, рискуют.       Нелтарион их не стряхивает, уже хорошо. Не оскаливается предупреждающе.       Если честно, Малигос не уверен, что он их вообще заметил.       — Так всё-таки. Десять или ниже?       До его планов Нелтариону вряд ли есть дело, так что рассуждения Малигос оставляет при себе:       — Ещё на пару ниже получится? — Подземные лей-линии — самые неспокойные и опасные, с которыми синяя и чёрная стая часто работают сообща. При собственной столице, где он планирует гнездиться и работать, ему бы хотелось иметь к ним быстрый доступ, если вдруг какую-то придётся срочно отводить подальше.       — Да.       — Извините, — вежливо спрашивает Вирагоса, потыкав элегантной лапкой Нелтарионово громадное плечо, ровно по соседству с каким-то рубиновым скоплением. Тот на неё, как на Малигоса, реагирует рокотом. — А что будет, если у вас сапфир со спины отломать?       — Вири!.. — смеётся Малигос. — Ну-ка всё, идите обе сюда.       Рави только упрямее цепляется коготками за чёрную чешуйку с половину себя размером. Вира вообще на него не смотрит: не с ним же разговаривает.       Нелтарион медленно, чтобы не напугать, поворачивает к его дочерям громадную голову. Их сине-голубой клубок — они немедленно прижались друг к другу, сплётши хвосты и шеи, — размером примерно с одну из костяных бусин у него в гриве, с небольшим перевесом в пользу бусины. Снисходительно медленно им моргает. Девочки чуть-чуть расплетаются.       — Отломайте да посмотрите.       Дети сияют ярче самых прекрасных звёзд на небосклоне. Нелтарион отворачивается от них, восторженно запищавших, слегка качает головой, но наклоняет крыло, чтобы вмиг осмелевшим сыновьям было проще перебраться из лап одного Аспекта на спину другого.       Алмазная выдержка, дивится Малигос, давит в горле растроганное урчание. И правый бок тоже.       Хм.       — Часто с тебя так камни скалывают?       — Откуда такой вывод?       — В прошлом тысячелетии у тебя здесь, — Малигос ведёт носом вдоль широких ребёр, — изумруд какой-то был.       — Нефрит, — Нелтарион шумным выдохом раздувает бока. — Сложно сказать. Иногда с линькой отваливаются. Пусть ковыряют. Они мне не мешают.       Иногда Малигосу кажется, что ему вообще ничего в жизни помешать не может. Горе же всё равно, что на её склонах пасутся козы и растут сосны. И ёлочки.       Малигос любовно окидывает взглядом жерло давно потухшего вулкана, и ему хотелось бы возвышенно заявить, что перед глазами сами собой встают сложные постройки, ажурные арки и стеклянные переходы, среди которых легко скользят-телепортируются его драконы, но кое-кто — изучающий то же самое жерло совсем другим взглядом, пристальным и сосредоточенным, без грамма мечтательности, — запретил ему строить город на поверхности, поэтому перед глазами встают максимум платформы-лаборатории, и те в воздухе. И фиксатор, конечно.       Его будущий дом. Его Нексус.

***

      Не так уж много лет спустя Малигос идёт по пока что пустым коридорам, периодически отмечает формулой повороты, в которых надо проделать выемки под арканные стабилизаторы, иногда расправляет крылья — просто потому что наконец-то может!       На Просторах, какими бы родными они ни были, ему, как и самым крупным из старейшин, уже пару веков назад стало тесновато.       В какой-то момент он всё-таки задевает Нелтариона крылом за рог.       — Поразительно! — тут же начинает нахваливать его — и правда филигранную, в восхищении нет ни капли нечестной лести, — работу Малигос, пока тот не разворчался. — Я уже забыл, что в коридорах можно спокойно расходиться.       — Будет ещё спокойнее, если ты будешь по ним идти, а не гарцевать, — но гриву Нелтарион распушает, сдержанно довольный. — С потолками всё должно быть хорошо. Если за два тысячелетия осыпаться не начнут, значит, дальше буду проверять каждые десять.       — Хорошо.       — Без согласования со мной новые ярусы не прокапывать.       — Ладно.       — Если ваши дети захотят себе ещё что-то прорыть, то только над обычными коридорами. Просто в стену пусть не сверлят.       Здесь останавливается уже Малигос. Нелтарион, больше заинтересованный какими-то там отверстиями для циркуляции воздуха, продолжает ему рассказывать про фильтры, отвод солёной воды и небольшую эрозию склонов, которая “самое большее несколько метров съест, деревья твои останутся”, и потому совсем не замечает, что по коридору он шагает один, одной мыслью зажигая вокруг себя камни-светильники, могущественный, величественный…       — В чём дело?       — Что прорыть?       — Малигос, что обычно прорывают? Нелтарион нетерпеливо взмахивает лапой, и то, что Малигос считал обычными серыми потолками, на которых он уже видел разноцветную фреску, вдруг оказывается… нет, теми же потолками, но теперь он видит над ними ещё одну сеть туннелей, хитрую и сложную, в точности дублирующую каждый из крупных ярусов: и рабочий, и лабораторный, и жилой, и экспериментальный, и галерейный, и арканный, и тепличный, и тренировочный, и остальные — и выходящую в центральный полый желоб. Она такая же мудрёная и хорошо укреплённая там, где это важно, её так же сложно было провести, как и основную, если не тяжелее, потому что с основной-то всё понятно, под неё Малигос сам планы сдавал и более-менее чёткие требования ставил.       Она просто мельче.       Максимум для дрейков.       — Им же так будет проще, чем у взрослых под лапами путаться, — жмёт плечами Нелтарион.       …Так вот, могущественный, величественный — и добрый.       Малигос без слов — позориться как-то не хочется — нагоняет его парой с виду спокойных — он всё-таки не впечатлительный юноша — шагов, вглядывается в едва-едва тлеющие в полумраке глаза, как всегда сдержанно внимательные, проводит носом по расслабленной челюсти, в конце концов просто сентиментально прячет ему голову под подбородок, зарывает морду в гриву, в которой уже сейчас, не успели минуть даже первые десять тысяч лет их бремени, проскальзывает не снежная, а настоящая седина.       — Очень продуманно.       — Я ничего не забываю, — Нелтарионов бас греет ему уши спокойной, нерушимой уверенностью. — В отличие от тебя. Ни одной несущей стены на три яруса. Двоечник.       Он доверчиво, открывая горло, задирает голову, ещё раз посмотреть на туннели.       Практически слышит, как обрадуются младшие. Шутка ли — исследовать, по сути, целых два новых дома.       — Я не забыл, а понятия не имел, куда её нужно впихивать. К тому же, — Малигос легко хлопает его плавником хвоста по бедру. — Я же знаю, что я всегда могу на тебя положиться.       — Да, — отвечает Нелтарион. После чего, очевидно, считает сентиментальный вопрос исчерпанным: — А теперь слушай дальше про замену фильтров.