Литература

Кабинет литературы в Луизианской старшей школе пах старыми книгами, мелом и легким ароматом кофе, который молодой преподаватель, мистер Хартфелт, всегда приносил с собой. В двадцать лет Аластор был самым молодым учителем в школе, свежим выпускником университета, полным идеалистичных представлений о том, как привить детям любовь к слову. Его стол был завален томами Диккенса и Хемингуэя, конспектами и стопками непроверенных работ. Он с энтузиазмом что-то помечал на полях в детских тетрадях, когда дверь в кабинет открылась без стука. Звук заставил юношу вздрогнуть и случайно выронить ручку, которая вскоре медленно покатилась по поверхности стола и с противным звуком упала на пол. Аластор ещё не до конца освоился на новом месте, а потому был растерян и немного напуган. В дверном проеме возникла внушительная фигура Вокса, завуча и, по совместительству, учителя информатики. В свои сорок он был воплощением авторитета: безупречный костюм, галстук, слегка взъерошенные волосы брюнета, ровное лицо, с которого никогда не сходила уверенная, слегка снисходительная улыбка. — Аластор, дорогой мой, — его голос был неестественно ровным, с бархатными, едва уловимыми нотками, как будто голос этот был создан не для преподавания, а для вещания на телевидении, — Всё еще за работой? Такое рвение восхищает. Аластор вздрогнул и поднял голову, поправив очки. — Мистер Вокс, добрый вечер. Да, вот, пытаюсь разобрать сочинения по теме творчества Эдгара По. Вокс мягко закрыл дверь и вошел, бесшумно скользя по полу. Его присутствие казалось слишком большим для этого уютного кабинета. — Перестань называть меня «мистер Вокс», мы же коллеги. Вокс. Просто Вокс, — он подошел вплотную к столу, не сводя с Аластора загадочного взгляда, — Ты просто светишься энтузиазмом. Прямо… заряжаешь энергией. Его рука в безупречном манжете легла на стопку тетрадей, а затем намеренно, почти невесомо коснулась руки Аластора. Тот отдернул ладонь, будто обжегшись. — Спасибо, — пробормотал Аластор, чувствуя, как по щекам разливается краска, — Я просто стараюсь делать свою работу. — И делаешь это блестяще, — Вокс наклонился чуть ближе, нарушая личное пространство. Аластор уловил запах дорогого одеколона и крепкого кофе, — Я слышал, студенты тебя обожают. Такой молодой, яркий, полный идей. Настоящий глоток свежего воздуха для нашей душной системы. Он обошел стол и теперь стоял сбоку, так что Аластору пришлось неловко выворачивать шею, чтобы смотреть на него. — Я… я не знаю, — юноша потупил взгляд, чувствуя себя школьником, которого отчитывает директор. — Я знаю, — Вокс мягко, но настойчиво положил руку ему на плечо. Пальцы слегка сжали мышцу через тонкую ткань рубашки. Аластор замер. Прикосновение было тяжелым, властным, не предполагающим отказа, — Ты многого добьешься. И я с радостью тебе в этом помогу. Мое покровительство может многое упростить, — полушёпотом сказал мужчина, — Или многое усложнить… Добавил он, и его рука медленно поползла вниз по спине Аластора, касаясь торчащей сквозь ткань лопатки. — Спасибо, но я… я думаю, мне нужно справляться самому, — попытался возразить Аластор, его голос дрогнул. — Пустяки. Не скромничай, — Вокс наклонился к самому его уху, понизив и без того неестественно приторный голос до интимного, сладкого шепота. Его губы почти касались мочки уха Аластора, — Такая яркая внешность, такой острый ум… Многие ли могут этим похвастаться? Я ценю такое. Очень. Его дыхание было теплым и ровным, а слова заставляли шатена чувствовать себя неловко. Аластор ощущал, как по спине бегут мурашки. Неприятные, колючие. — Мне правда надо закончить проверку сочинений, — выпалил он, отодвигаясь и вставая из-за стола. Стул противно заскрипел по полу. Аластор смотрел на собеседника кариими и недоверчивыми глазами, в которых читался заметный испуг. И шатен тщетно пытался его скрыть за маской неприступности. Вокс выпрямился, но его улыбка не дрогнула. Он смотрел на смущенного юношу с видом собственника, который просто дает своей добыче немного побегать. — Конечно, конечно, не буду мешать твоему вдохновению, — он сделал паузу, довольный произведенным эффектом, — Заходи как-нибудь ко мне в кабинет. Обсудим твои перспективы. Как профессиональные, так и… личные. Он повернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, оставив после себя тяжелое молчание и запах одеколона. Аластор медленно опустился на стул. Его руки слегка дрожали. Он чувствовал себя загнанным в угол, смущенным и даже немного униженным. Комплименты, которые должны были льстить, жгли, словно это были не слова, а раскалённое железо. Прикосновения, к которым он не был готов, оставляли на коже невидимые, но липкие следы. Он посмотрел на дверь, за которой исчез Вокс, потом на тетрадь какого-то ученика, что продолжала покоиться на столе с красиво написанным сочинением внутри, на портрет Шекспира на стене. Романтические идеи о преподавательстве вдруг сменились холодным, липким страхом. Он понял, что самый сложный урок в этой школе предстоит выучить не его студентам, а ему самому. И учебником к нему будет навязчивое внимание человека, от которого зависел его комфорт на месте работы, а ещё, похоже, и сама работа.

***

Каждый будний день, когда Аластор появлялся в школе, Вокс не оставлял его в покое. Он находил любые поводы, чтобы привлечь внимание молодого учителя. Шатену часто приходилось избегать учителя информатики, чтобы не попасться на очередной приторный флирт или на нежеланное прикосновение. Сейчас была перемена между уроками. Ребятишки вылетели из класса гурьбой, довольные тем, что наконец-то можно идти домой. — До свидания, профессор Хартфелт, — сказал один из учеников и улыбнулся своему учителю. Аластор посмотрел на него и улыбнулся в ответ, легонько помахав ему своей тонкой ладонью с худыми пальцами. Шатен вновь уткнулся в одну из книг, которую любил читать во время перерывов. Это как раз было что-то из рода романтики Шекспира… Вокс подошел сзади так бесшумно, что Аластор вздрогнул, лишь когда на его стол легла знакомая тень. Казалось, он полностью выучил расписание Аластора и не упускал ни единой возможности, чтобы навестить своего коллегу. Пахнущее дорогим одеколоном и недавно выпитым кофе тело завуча наклонилось к нему, загораживая свет. — Вечно вы с головой в этих своих книжках, мистер Хартфелт, — голос Вокса прозвучал нарочито бархатно, но в его глубине слышался привычный стальной скрежет. Его рука легла на спинку стула Аластора, а палец другой руки медленно, почти невесомо, провел по корешку книги, которую тот читал, — Такое впечатление, что реальный мир для вас недостаточно интересен. Аластор напрягся, стараясь не отпрянуть. Он почувствовал, как тепло от тела Вокса исходит прямо ему в спину. — Я просто работаю, — пробормотал он, стараясь вжать голову в плечи, лишь бы быть подальше от горячего дыхания завуча. — Работать надо с умом, — Вокс наклонился еще ниже, его губы оказались в сантиметре от уха Аластора. Его дыхание было теплым и ровным, как у работающего механизма. — И с перерывами. Взгляните на меня, например. Я нашел куда более… приятный объект для концентрации. Его рука сдвинулась со спинки стула и легла Аластору на плечо. Пальцы слегка сжали мышцу — не больно, но властно, обозначая границы дозволенного. Аластор замер, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он не любил прикосновения, особенно такие. — Вы сегодня особенно ярко выглядите, — продолжил Вокс, его голос стал тише, интимнее, притворно-заботливым, — Эта рубашка… Цвет вам к лицу. Подчеркивает ваше симпатичное личико. Он позволил своему пальцу снова скользнуть — теперь по плечу Аластора, к основанию шеи. Прикосновение было быстрым, но обжигающе навязчивым. Шатен сдерживал себя от того, чтобы не взорваться от такой наглости коллеги. Хартфелт с громким хлопком закрыл книжку и положил её на стол, стараясь держать себя в руках. Вокс же будто проигнорировал этот жест и лишь усмехнулся, будучи довольным собой. — Может, составите мне компанию за кофе после уроков? Обсудим ваши… методические находки. Я уверен, вам есть что показать, — последняя фраза прозвучала с таким сладким, многозначительным подтекстом, что Аластору стало физически дурно. Он молчал, сжав кулаки под столом, чувствуя, как горит щека и немеют пальцы. Любой его отказ Вокс проигнорирует или обернет в шутку. Любое согласие будет использовано против него. Он был в ловушке из лживой нежности и железной хватки. — Я сегодня занят, — отрезал юноша, надеясь, что учитель информатики отстанет от него и уйдёт, отнесясь к отмазке с вежливым пониманием. Ухмылка Вокса стала ещё шире, и он взял Аластора за подбородок, развернув лицом к себе. — Значит освободись, крошка, — подмигнул ему брюнет и, выпрямившись, молча покинул кабинет, оставляя за собой лишь ожидание чего-то неизвестного. Аластор робко сглотнул и спрятал голову в руки, теребя кончиками пальцев свои волосы, надеясь придумать что-то, что освободит его от нежеланного внимания.

***

Прошло несколько недель, и внимание Вокса из назойливого превратилось в удушающее. Аластор научился выбирать маршруты по школе, чтобы избежать встреч, но Вокс находил его всегда. Он словно был вездесущ, как сама система школьного наблюдения. Однажды после уроков Аластор задержался, чтобы подготовить аудиторию к завтрашнему семинару по поэзии времён девятнадцатого века. Он расставлял стулья полукругом, насвистывая что-то себе под нос, пытаясь вернуть тот самый энтузиазм, который так восхищал Вокса. Дверь в кабинет с силой распахнулась, ударившись о стену. На пороге стоял Вокс. Его лицо было не просто уверенным — оно было жестким, брови сгруппировались в подобие холодного, недовольного выражения. — Аластор, — его голос потерял сладковатые ноты и зазвучал как команда, — Мой кабинет. Сейчас же. Аластор вздрогнул, уронив стопку книг, которую только хотел положить на полку. — Вокс? Я… я как раз занят, семинар завтра… — пытался робко оправдаться парень. — Я сказал, сейчас, — Вокс не повысил тон, но каждое слово било как молоток по наковальне. Он не стал ждать ответа, развернулся и пошел по коридору, не сомневаясь, что его послушаются. Сердце Аластора бешено заколотилось. Он медленно, как приговоренный, поплелся за ним. Кабинет завуча был просторным, холодным и стерильным. Ничего лишнего, только мониторы, дорогая техника и большой стеклянный стол, парочка шкафов с книгами и архивными папками. Вокс сел в свое кресло, откинулся на спинку и уставился на Аластора, жестом указав ему на стул напротив. Аластор робко присел на край. — Ты избегаешь меня, Аластор, — начал Вокс без предисловий. Его пальцы постукивали по стеклянной столешнице, — Я предлагаю тебе свою помощь, свое покровительство. А ты… ты неблагодарный. — Я не избегаю, просто много работы, — попытался соврать Аластор, глядя куда-то в район своего галстука. — Не ври мне! — Вокс резко хлопнул ладонью по столу. Аластор вздрогнул всем телом, — Я вижу всё. Знаю всех. Ты думаешь, твои жалкие попытки спрятаться в учительской или библиотеке остались мной незамеченными? Он встал и медленно обошел стол, приближаясь. Аластор инстинктивно вжался в кресло. — Я к тебе хорошо отношусь, Аластор. Очень хорошо. Ты молодой, перспективный. Но твоя карьера в этих стенах… — он сделал многозначительную паузу, остановившись прямо перед ним, — Она может закончиться, не успев начаться. Одно мое слово. — Что вы хотите? — выдохнул Аластор, намеренно используя формальное обращение. Вокс наклонился, упираясь руками в подлокотники кресла, зажимая Аластора в ловушке. Его лицо было так близко, что Аластор видел искаженное собственное испуганное отражение в тёмно-синих глазах. — Я хочу, чтобы ты перестал быть таким стеснительным щенком, — прошипел он. Его рука грубо схватила Аластора за подбородок, заставляя того поднять голову. Пальцы впились в кожу болезненно, — Я говорю — ты слушаешься. Я зову — ты приходишь. Я оказываю тебе знаки внимания — ты принимаешь их с благодарностью. Понял? Аластор попытался вырваться, но хватка была железной. От унижения и страха на глаза навернулись предательские слезы. — Отстаньте от меня… Вокс усмехнулся, коротким, рваным звуком. — О, нет, мой мальчик. Теперь уже поздно. Ты мне понравился. И я всегда получаю то, что хочу. Он отпустил его подбородок, но провел рукой по его щеке, жестко, будто стирая пыль, а не лаская. — Завтра после шестого урока жду тебя здесь. Мы обсудим, как ты можешь… отблагодарить меня за мое покровительство. А теперь можешь идти. Он выпрямился и снова стал холодным, официальным завучем, словно только что отчитал нерадивого ученика. Аластор вскочил с кресла, почти бегом бросился к двери, не оглядываясь. Он бежал по пустому коридору, чувствуя, как горит щека от прикосновения, а в ушах звенит от унизительных слов. Романтика Диккенса и Хемингуэя окончательно померкла. Ее место занял леденящий страх. Он понял, что это не флирт и не ухаживания. Это была охота. А он — добыча, у которой нет никакой защиты.

***

Аластор не пришел на следующий день в кабинет завуча. Он надеялся, просил, молил, чтобы Вокс передумал, забыл, отстал. Он прятался в своем кабинете, вздрагивая от каждого шага за дверью. Но к концу седьмого урока дверь распахнулась. Вокс стоял на пороге, его лицо было искажено холодной, безжизненной яростью. Он вошел, захлопнул дверь и повернул ключ, что был успешно забыт Аластором в замочной скважине. Хартфелт же стоял у доски, стирая оставшиеся меловые надписи, что были написаны детьми на уроке. — Я сказал после шестого, — его голос был тихим, металлическим и бесконечно опасным, — Что тебе было непонятно? Шатен виновато опустил глаза в пол, не зная, что его ждёт впереди. Он боялся, неизвестность его пугала ещё больше, чем если бы он заранее знал исход. — Вокс, пожалуйста… — начал Аластор, отступая к своему столу и случайно опрокидывая стопку тетрадей, нервно пытаясь их подобрать — Я… я не смог… Я забыл… — Заткнись, — отрезал Вокс, быстро сокращая расстояние, — Ты думал, можешь просто проигнорировать меня? Я тебе не какой-то ухажер-неудачник, сука. Я здесь — Бог. Он схватил Аластора за предплечье с такой силой, что тому показалось, что кость треснула. Молодой человек вскрикнул от боли и страха. — Отпусти! Я буду кричать! — взмолил Аластор, пытаясь сопротивляться. — Кричи, — усмехнулся Вокс, таща его ближе к столу, — Кто придет? Уборщица? Охранник, который работает на меня? Твои крики только добавят мне азарта, ты наивная, глупая шлюха. Он с силой толкнул Аластора на стол. Спина больно ударилась о дерево. Книги, бумаги, ручки полетели на пол. Аластор попытался оттолкнуть его, но Вокс был старше, сильнее и тяжелее. Одной рукой он прижал запястья Аластора к столешнице над его головой, другой грубо рвал пуговицы сначала на красной жилетке, а затем на белоснежной рубашке. — Нет! Прекрати! Я тебя ненавижу! — рыдал Аластор, пытаясь вывернуться, надеясь, что его крики о помощи кто-нибудь услышит. Вокс наклонился к его лицу. Его синие и жестокие глаза выдавали садистское удовольствие. — Ненавидь. Мне плевать. Ты здесь для моей потехи. Молоденький, красивый, такой… чистый. Мне осточертела твоя напускная невинность. Пора тебя испачкать, — грубо произнёс завуч. Его рука опустилась ниже, грубо и унизительно касаясь тела Аластора сквозь ткань брюк. Аластор замер, парализованный ужасом и отвращением. — Дергайся сильнее, — с ухмылкой рявкнул Вокс на повышенных тонах, прижимаясь к бедняжке всем весом, — Мне нравится, когда дичь бьется. Аластор зажмурился. Он не видел ничего, только слышал хриплое дыхание над собой, чувствовал боль, холод стола и леденящую душу тяжесть. Он слышал, как рвется его рубашка, как лязгает ремень. Он пытался уйти в себя, думать о стихах, о книгах, о чем угодно, только бы не находиться здесь. Вокс резко и с агрессией стянул с шатена чёрные брюки, пытаясь держать в узде его тощие ножки, которые барахтались против хищного напора. Когда брюки уже были на полу, брюнет решил заняться собственной одеждой. Он одним лёгким движением сбросил с себя ремень, бляшка которого громко звякнула эхом в помещении литературного класса, а сам уже избавился от тёмно-синих брюк и чёрных боксеров, обнажая перед испуганным Аластором крепкое и твёрдое достоинство. Карие глаза молодого учителя широко распахнулись от ужаса, и он попытался отползти назад на столе, прекрасно понимая, что его ждёт. Но крепкие руки не давали сделать и шагу. Вокс взял его за обе лодыжки и притянул к себе, располагая так, что Аластор сидел на краю стола, а Вокс крепко держал его за талию, пока его внушительных размеров достоинство упиралось прямо в бедро шатена, по щекам которого текли слёзы. — П-прошу, не надо… Не надо, пожалуйста… Я... — тонкий голосок срывался, надеясь быть услышанным. Когда руки Вокса сорвали с Аластора рубашку и боксеры, оставляя второго совершенно беззащитным и обнажённым, Хартфелт заскулил, понимая, что просить остановиться бесполезно. Грубые, оскорбительные слова, шептанные прямо в ухо, пробивали любую крепкую защиту и любую тщетную надежду. — Вот ты какой, мой литературный гений… Трясешься, как заяц… Ничего, привыкнешь. Будешь сам бегать ко мне, когда захочешь внимания, маленькая потаскуха, — Вокс грубо толкнул Аластора на спину так, что тот упал на стол, а сам разместился между его ног, нащупывая длинными пальцами узкую дырочку, которую уже не терпится заполнить и растянуть. Аластор перестал сопротивляться. С его дрожащих и опухших губ слетали лишь редкие стоны, когда пальцы Вокса касались колечка мышц и разминали его, пытаясь понять уровень узкости. Слезы текли по вискам и капали на старый деревянный стол. Он просто лежал, глядя в потолок, стараясь не чувствовать, не слышать, не существовать. Это было не про секс. Это было про власть, про унижение, про боль. Вокс медленно ввёл один палец в анус Аластора, от чего последний взвыл, вызывая на лице завуча злорадную ухмылку, которая не сходила с его лица. Шатен закусил губу и зажмурился, чтобы снизить болевые ощущения, но когда к первому пальцу присоединился второй, это стало намного труднее. — Какой узкий, сука, — с ухмылкой говорил Вокс, быстро двигая пальцами внутри беспомощного учителя литературы. — Ах, ах… Б-больно! — плакал Аластор, стараясь подавить приступы боли и истерики, надеясь, что всё это скоро закончится. Брюнет ловко всунул пальцы так, что они задели то самое чувствительное местечко внутри Аластора. Хартфелт взвыл, болтая ногами и терпя ещё большую боль, которой теперь подвергали его простату. — Нашёл, сучка, — хмыкнул Вокс и стал вводить и выводить пальцы, касаясь чувствительный простаты юноши. Шатен уже не плакал, он терпел боль сквозь сжатые зубы. Когда грубая растяжка наконец закончилась, Вокс решил, что пришло время переходить к сути. Он грубо всунул эти же два пальца Аластору в рот, заставляя второго пискнуть. — Нам же нужна смазка, твоя слюна отлично подойдёт, — сказал завуч, — Соси. Аластор послушно стал сосать пальцы брюнета, понимая, что ему некуда деваться. Рвотный рефлекс подступал к горлу, но Аластор терпел. Когда пальцы были смочены щедрым слоем слюны, Вокс смазал свой ствол, стараясь распределить не такое уж и большое количество импровизированной смазки по всей своей длине. — Готов, сука? — не дожидаясь ответа от того, кто был под ним, Вокс грубо приставил свой член к узкой дырке, а затем грубо вошёл, стараясь заполнить шатена всем своим размером. Аластор закричал, но быстро был заткнут грубыми губами, что жадно впились в его нежные губки. Хартфелт мычал, издавая неразборчивые звуки боли. Его мучитель медленно перешёл с опухших губ на тонкую шею, кусая нежную кожу и оставляя следы после укусов. Губы Вокса спускались всё ниже, пока не достигли слегка выпуклого соска. Брюнет прикусил чувствительный бугорок, заставляя парня под собой ещё сильнее закричать и задёргаться. Он медленно обсосал маленькую выпуклость и перешёл к следующей. Проделав те же самые действия, Вокс вновь вернулся к сладким губкам своей жертвы, которая брезгливо и со слезами пыталась отвернуться, но не могла этого сделать из-за бессилия. Грубые и мощные толчки заставляли Аластора извиваться под жестокими прикосновениями. Шатену было больно, он чувствовал будто его внутренности растягиваются не по его воле. Хотелось просто провалиться сквозь землю. Вокс же, в свою очередь, только рычал от удовольствия и шептал какие-то гадости прямо парню в губы, но Аластор этих гадких слов уже не слышал, насколько он был измотан. Спустя какое-то время, которому Хартфелт потерял счёт, Вокс хищно вцепился в Аластора, будто в свою добычу и бурно кончил внутрь, до краёв заполняя юношу собой и своим семенем. Аластор обмяк, тихо простонав. — Вот и всё, сучка, — хмыкнул тот, небрежно погладив шатена по щеке и слезая с него лишь для того, чтобы одеться. Вокс добился своего. Он не просто прикоснулся к телу. Он растоптал того яркого, полного надежд юношу, которым Аластор был еще вчера. Вокс отошел в сторону, быстро напяливая на себя свою одежду, а затем уже поправляя этот идеальный костюм в тёмно-синих тонах. Он смотрел на Аластора, который лежал неподвижно, с разорванной одеждой и пустым взглядом, устремленным в потолок. — Приберись здесь, — бросил Вокс ледяным тоном, уже снова полностью контролируя себя, — И чтобы завтра ты был в моем кабинете после уроков. Сам. Если не придешь… — он не договорил, лишь многозначительно посмотрел на него. Угроза висела в воздухе, густая и липкая. Он повернулся, отпер дверь и вышел, оставив дверь приоткрытой. Аластор медленно сполз со стола на пол, на колени, среди своих разбросанных вещей, своих книг, своих разбитых иллюзий. Он обхватил себя руками, пытаясь остановить дрожь. Тело болело, но душа болела намного сильнее. Он поднял взгляд на портрет Шекспира, всё так же мирно висящего на стене. С него смотрел мудрый, спокойный лик. Аластор протянул руку и со всей силы швырнул книгу в стену. Потом он закрыл лицо руками и тихо, безнадежно зарыдал, сидя на коленях в одиночестве своего кабинета, который больше никогда не будет для него безопасным местом.