не мешай

— не мешай, — бросил рокэ, вполоборота взглядывая на эгмонта из-под упавших на глаза волос. окделл прижимался к нему сзади с явными намерениями, его руки так же недвусмысленно водили вверх и вниз по талии ворона, чуть сжимая, напряжённые от возбуждения. "зря он в рубашке", — подумал алва. — "когда он такой, на предплечьях красиво выступают вены". губы мужчины вдруг порывисто коснулись его шеи, так что бледная тонкая рука с зажатым в ней пером дрогнула, и капля чернил упала-таки на бумагу. — разве первому маршаллу нельзя просто передать слуге, чтобы он передал королю, что его не будет на совете? — прошептал эгмонт, и рокэ вздохнул: в качестве попытки смирить свои собственные чувства. и немного от безысходности. эгмонт похож на собаку, как бы глупо и нелепо это ни звучало, не на вепря, а на собаку, которая таскается за хозяином и только и ждёт внимания. и ещё: точно так же выражает желание сношаться. леворукий, просто уму непостижимо! и что алва в нём нашёл? — ты колешься, — растягивая слоги, произнёс рокэ и на последнем, когда эгмонт чуть отстранился, успел вывернуться из его объятий с листком и пером. нет, ну не будет же он бегать по собственному дому от этого идиота, чтобы написать объяснительную? почему он вообще пишет объяснительную?! только потому, что окделл сказал ему пару нежных слов? "ваше величество, прошу принять мои извинения и разрешить мне не присутствовать на сове, — клякса, — те в связи с ухудшавшимся самочувствием". отлично. чуть более пяти минут и нервно дышащий рядом эгмонт, — и вот, можно звать слугу... слугу звать нельзя. по ним сейчас с первого взгляда понятно, что произойдёт, как только слуга выйдет за дверь. и вообще, наверное, для слуг это не новость, раз уж рокэ еженощно позволяет себе "не сдерживаться", отчего у эгмонта крышу сносит. сам он уж точно никогда не сдерживается. даже сейчас. — ты просто невыносим, — заметил рокэ, стараясь сдерживать непривычную мечтательно-влюблённую улыбку. недавно он стал замечать за собой, что улыбается так даже только думая об эгмонте, и это было совсем уж погано, так и до могилы недалеко. — позови мальчишку. и эгмонт, мельком коснувшись его талии, через дверь передал слуге записку. бывало в жизни рокэ и такое, что кто-нибудь заходил в его комнаты во время пламенного соития, и уходил, думая, что первый маршалл не заметил, — но он замечал. а теперь почему-то вдруг не хотел, чтобы видели. даже чтобы то, как он смотрит на эгмонта, видели. даже чтобы их разговоры слышали. разговоры — это самое важное, и он думал глубоко внутри, что не побрезговал бы обвинить слуг в чём угодно, если они стали бы сплетничать о чём-то большем, чем об их с окделлом жарких ночах. он как будто и правда с ума сходил, когда дело касалось этого человека, и ловил себя на странных мыслях вроде: "хочется вставить ему цветок в петлицу" и "интересно, смотрит ли он на других так же". это совсем, совсем близко от скоропостижной смерти. и рокэ боялся этого, но отчего-то и желал. — не на столе! — громко предупредил он, выставив перед собой ладони, когда окделл, недвусмысленно улыбнувшись, закрыл дверь и шагнул к нему. — ни в коем случае, — низко и тихо произнёс эгмонт, как никогда почти не говорил, и хорошо, что почти никогда, потому что рокэ не готов был слишком уж часто чувствовать, что ноги у него подгибаются, а живот сводит от нежности. он сам, конечно, не называл это нежностью. просто слишком непривычно ему было обманывать самого себя, так что на подсознании — понимал. он не успел спросить, где же в пустой комнате, содержащей только стол с чернильницей, камин и занавески, эгмонт собрался "брать его", или как он это называл... мужчина, одной рукой держа рядом рокэ, другой снял со своих плеч плащ с меховой опушкой и удивительно ровно бросил его у камина на мраморный пол. алва изящно закинул ноги на его бёдра, успев в последний момент, когда эгмонт уже подхватил его под поясницу и, осыпая горячими поцелуями шею и приоткрывшиеся под вырезом рубашки плечи, уложил его на спину. так мягко, что ворон только выдохнуть мог, ожидая боли или неудобства, а оказалось, что можно и крылья расправить и даже не менять положения. хотя самому себе он признавался в том, что притягивать эгмонта к себе, обнимая за бёдра, ему нравилось. пока до того, чтобы говорить это вслух, он не опустился, но даже смотреть не мог в глаза окделлу, потому что чувствовал, что ещё минута, — и он скажет. "ты такой красивый", — скажет, или что-нибудь ещё тупое и бездумное, что выползает из тайных желаний и вырывается из сердца. он ненавидел то, каким его делал эгмонт. ненавидел то, что с женщинами был бесстрастен и оттого казался только более желанным любовником, а с этим надорским недоразумением не мог. сердце заходилось от желания быть с ним. не смотри ни на кого, кроме меня, не думай ни о ком, кроме меня, пусть твои порывистые поцелуи и обжигающие вздохи достаются мне, одному. — не больно? я могу принести подушки... — начал эгмонт, расшнуровывая его штаны. иногда алва сам понять не мог, почему его тянет к тому, что похоже на корсеты. может, слишком долго и много якшался с девушками, так что теперь его эти шнуровки не пугают? а, и ещё: можно сделать красивую талию. в том, что носил окделл, талии вообще было не видно, разве что если этот ремень затянуть посильнее, но тогда его верный пёс задохнётся. — если бы я хотел, чтобы ты покидал меня в такой момент, я бы обязательно послал тебя за подушками или чем ещё, — немного язвительно ответил рокэ, но не смог сдержать улыбку. заботится. совсем дурак. какие ещё подушки, когда тебя собираются взять на плотном походном плаще у камина? — понял, — рыкнул эгмонт. и чуть было не рванул на себя завязки, в которых путались его пальцы, привыкшие только к оружию, но, видимо, увидев иронический взгляд рокэ, решил, что справиться с ними — это уже дело принципа. а алва непривычно и сладко весь поджался, когда понял, что горячие руки, мазавшие по его животу в попытках одолеть шнуровку, скоро коснутся ниже. щёки начало покалывать, и он предпочёл настойчиво притянуть эгмонта к себе, обняв его за шею, чтобы не дать увидеть, как загорелось лицо. губы у эгмонта всегда были сухими и горячими, — рокэ никак не мог убедить его пользоваться бальзамами или хоть чем, марианна много всего приносила, — и целовался он так, словно делал это в последний раз или словно вообще целовался впервые: как-то резко, грубовато, совсем не понимая, что его усы ощущаются обоими участниками процесса, и при этом до ужаса нежно, рокэ сомневался, что кто-то, выглядящий как окделл, может быть таким. мужчина будто бы говорил с ним через эти прикосновения, особенно когда чуть отстранился и выдыхал в поцелуй, особенно когда языком проводил по языку алвы и после прижимался к нему так, что сомнений в его чувствах не оставалось. губы у него всегда были сухие, но не жёсткие. и рокэ только и думал о том, чтобы у-ку-сить... — ай, — низко буркнул эгмонт, слизывая капельку крови. — это месть, — ухмыльнулся ворон. — за что? — вскинул брови окделл. и рука его, наконец, спустилась ниже, под ткань штанов, так что алва вместо ответа царапнул его грубую кожу на спине под воротом рубахи и резко выдохнул, чтобы не застонать. слишком много чести — сразу дать ему знать, насколько это приятно. а это было приятно. как ветер в волосах, когда тебе четырнадцать и ты только начинаешь понимать, кем будешь дальше и какой будет твоя жизнь, и почему-то девушки нравятся тебе меньше, а мужчины нравятся больше, но ты не знаешь, как сказать об этом хоть кому-то, — и говоришь в двадцать своей девушке, которая думает, что вы поженитесь; она недовольна, она говорит, что всем расскажет, и ты тогда понимаешь, что — не страшно, и не выражаешь обеспокоенности, а она так и не рассказывает, хотя ты уже готов был распрощаться с обществом. наконец-то! а теперь ты с мужчиной и тебе приятно так, будто... — м-м-мх!!! — рокэ вскинулся и посмотрел в глаза эгмонту. окделл вошел так глубоко и резко, что по телу пробежали мурашки, какие бывают только от большого испуга. смешиваясь с возбуждением и предвкушением, они, конечно, ощущались приятно, но жить с тем фактом, что тебя имеют как хотят, алва не мог. — помедленнее, герцог. "герцог", казалось, только раззадорился от этих слов: взгляд у него стал нежный, — да леворукий его подери! — и игривый, как у собаки, которой вот-вот бросят мячик. его руки, державшие рокэ под поясницу и опиравшиеся сбоку, поползли выше, к лопаткам, и когда алва готов был ударить его по лицу от переизбытка чувств, эгмонт провёл грубыми пальцами по его груди, не стесняясь ни возмущённого возгласа, ни того, что кэналлиец везде был одинаково твёрдый. хотя этого, вообще-то стесняться нужно было не ему. рокэ от одной мысли о том, что окделл видит его таким, что чувствует его возбуждение физически, хотел под землю провалиться. никогда, никогда не привыкнет к тому, что они делят постель, — или красный плащ с меховой опушкой, не важно! — запрещённый... приём, — со стоном произнес алва и прикусил губу. мужчина оставил несколько колючих поцелуев на его шее, спустился к ключицам и внизу сделал медленное и осторожное движение, как будто боялся теперь сделать больно. а ведь больно не было, только он не знал и теперь, видимо, пытался заботиться. так заботился, что чуть за девушку не считал первого маршала талига. рокэ откинул голову назад: так меньше видно лицо, к тому же, он не хотел наблюдать, что происходит ниже. никогда ещё не было так волнительно просто оттого, что в него кто-то входил. эгмонт потянул за шнуровку теперь уже рубашки, и та поддалась: ворон никогда ее не затягивал, разве что сверху завязывал бантик, чтобы соединить воротник. плечи оказались открыты, и несколько секунд он боролся с тем, чтобы прикрыться, но понял, что они оба уже всё видели, к тому же, он никогда не сомневался в своей красоте. просто когда окделл говорил ему: "ты красивый"... сердце странно вздрагивало. и не приведи создатель ему сказать это теперь! его губы снова коснулись ключиц и ниже, ниже, дорожкой до солнечного сплетения, а потом — влево, ещё немного, и алва, наконец, осознал, что собирался сделать эгмонт. — нет-нет-нет! ты ключий! — вскрикнул он, приподнимаясь на локтях и глядя ему чуть мимо глаз. не хотелось смотреть. потому что возбуждение и так уже было велико, а эгмонт просто с ума его сводил. — я уже правда не понимаю, — начал тот. — ты как женщина. "нет" это "нет, или "нет" это "я слишком горд, чтобы сказать "да"? алва приподнял бровь в саркастической гримасе. в голове у него желание послать это недоразумение к закатным тварям боролось с желанием, чтобы то, что они начали, продолжалось, и он не понимал, что сильнее. глубокий вдох, — он коснулся щеки эгмонта ладонью и ласково притянул его к себе, целуя в губы так, словно они только-только познакомились, словно им по шестнадцать, словно они боятся друг друга, как огня. медленно и понемногу углубляясь, он позволил мужчине запальчиво отстраняться и снова прижиматься к нему, позволил двигаться там быстрее, и дышать как загнанный зверь, и сжимать ладонью его талию почти до боли, и целовал его открыто, будто им больше никогда не смотреть друг другу в глаза, ни на мгновение не закрывая рот, не прерываясь, если только окделл сам не брал передышку, чтобы подышать. рокэ, наконец, смог расслабиться. не так, конечно, как когда бывал наедине с собой, но так, будто они в постели и немного пьяные. тело его отзывчиво выгибалось теперь на любые прикосновения, но всё же он не давал мужчине слишком надолго оторвать губ от своих. чтобы не возникало шальной мысли вернуться к груди и всё там исцарапать своими усами. рокэ не понял, как его нога вдруг оказалась на плече у эгмонта, но когда тот потянулся, чтобы и вторую поместить туда же, ворог так сверкнул на него глазами, что вопросов не осталось. алва глубоко вдохнул и застонал как-то высоко и протяжно, как будто и мяукнул и вскрикнул одновременно, когда эгмонт так правильно и вовремя коснулся его снизу. удивительно, но когда любишь человека, хватает и четверти часа, чтобы достичь пика наслаждения. стоп. нет, нет, нет. какого, мать его, леворукого он сейчас подумал? что он сейчас почувствовал? гадское ощущение в груди, как будто всё плавится, как будто органы плавятся, как будто яда выпил вперемешку с чёрной кровью и не понимаешь, умираешь теперь или просто пьянеешь. дрянь, дрянь, дрянь, какая же это всё чушь! — люблю, когда ты такой, — промурлыкал эгмонт ему в шею, опускаясь рядом. хотелось сказать: “ты меня достал, сумасшедший, ты нас испачкал и вообще…” — но почему-то рокэ только пальцы запустил в его волосы и глубоко вздохнул. окделл ведь не знает, что он подумал, а значит, и никаких обязательств между ними нет. это приятно, это правильно, так и должно оставаться — всегда. — люблю. — клянусь, окделл, ещё раз ты скажешь это, и я… — вспыхнул рокэ, и звук его голоса старался быть ледяным, как обычно, если он произносил какие-либо угрозы, но оказался каким-то надломленным и тихим. “люблю”. хоть бы всё, только не это слово, обращённое к нему, потому что он впервые хочет что-то ответить. хоть бы всё, хоть даже смерть, только не это. — но я скажу, — уверенно ответил эгмонт. и новым поцелуем как будто попытался увести его от мыслей, а мыслей у рокэ было много, словно всё на свете вдруг стало значимо и даже невыносимо важно, и он сразу обо всём и думал и никак не мог понять, почему же ему одновременно сладко и страшно. — не сейчас, — согласился он, как будто откладывая казнь. и, вспомнив, добавил: — и к твоему сведению, если женщина скажет “нет”, значит, она не согласна. эгмонт ткнулся носом в его щёку и после того, как несколько секунд тихо лежал рядом, всё же спросил: — а ты? рокэ хотелось взвыть и убить его. надорское недоразумение.