За кадром Grand Line

Свет в репетиционном зале уже почти погас, лишь пара ламп над зеркалами давала жёлтые пятна на матах. Координатор трюков давно ушёл, так как вечерняя смена закончилась — остались только они. Маккензи помогал Тазу снять страховку. Вокруг было пусто и всё казалось чуть тише, чем должно. Маккензи всё ещё слышал тот глухой удар, с которым Таз недавно рухнул на маты. Вены горели. В нём кипела не только ярость Зоро, который не сумел уберечь, но и собственная — куда более страшная. Таз сидел на матах прислонившись к стене, дыхание сбивалось. Ремни страховочной системы всё ещё туго стягивали его грудь и плечо. Он сам возился с карабином, но тот заклинил. Маккензи подошёл молча. Его массивная фигура, всё ещё в костюме и защитных накладках, заполнила собой пространство. Он опустился на колени и одним уверенным движением разжал заклинивший замок. Его пальцы — сильные, привыкшие к мечу — ловко скользили по ремням, снимая их один за другим. Это было почти ритуалом. Действие. Защита. Его единственный язык. — Дёрнулся как дурак, — прохрипел Таз, запрокидывая голову. — Не та нога… не туда вес ушёл… — Уже не важно, — резко оборвал Маккензи низким, сдавленным голосом, без права на возражение. Он стянул последний ремень, но ладонь не убрал. Тяжёлая рука легла на бедро Таза — якорь, не дающий тому развалиться на куски. Таз замер. Его взгляд упал на руку Маккензи — горячую, удерживающую слишком крепко. Сердце болезненно дёрнулось: именно так держал бы Зоро. Без слов, без лишних жестов — просто не отпуская. И вдруг стало ясно, что это не сцена. Это он. Маккензи. Такой же упорный, такой же упрямый. — Ты… как он, — выдохнул Таз почти удивлённо, как будто сам только что понял. Голос дрогнул. — Зоро был бы рядом. Он сказал это не нарочно, а потому что в этот момент почувствовал совпадение. Точно так же, как персонаж, Маккензи держал его сейчас — слишком близко, слишком по-настоящему. Маккензи резко вдохнул, будто слова попали прямо в больное место. — Он — да, — хрипло вырвалось у него. Это звучало не как ответ, а как признание в собственной слабости. И Таз понял: он задел его. Для Зоро это сила. Для Маккензи — рана. Потому что тот знал, что сам так не может. Ярость вспыхнула в Маккензи — на себя, на эту близость, на то, что Таз видел его насквозь. Он не был Зоро. Но он чувствовал так же. Резко, почти грубо, он рванул Таза ближе. Тот вскрикнул — от неожиданности, от боли в ноге, — но не отстранился. Их лица оказались в сантиметрах. Дыхание смешалось — горячее, сбивчивое, слишком личное для игры. — Не смотри на меня так, — глухо выдавил Маккензи. Слова словно рвались изнутри, царапая горло. — Я не он. Таз задышал чаще. Но взгляд не отвёл. — А как мне тогда смотреть? — сорвалось у него. Голос дрогнул, но стал резким. — Ты смотришь на меня так, будто я Санджи. И сам же тянешься, будто он нужен тебе. — Он выдохнул, едва слышно, будто сам удивился, что сказал это вслух: — Я нужен. Эти слова были как удар в грудь. Правда, от которой не укрыться. Маккензи замер на долю секунды, а потом налетел на него, накрывая губы своими. Поцелуй был отчаянным. Как наказание. Признание. Его губы грубо прижались к губам Таза, зубы ударились, но это было не больно, это было нужно. Таз задохнулся, но ответил. Его пальцы сжались в волосах Маккензи, утонули в них, рванули, притягивая ближе. Он сдавался с готовностью Санджи, открывая рот глубже, позволяя этому срыву вырваться наружу и отвечая тем же жадным, яростным напором. Его губы дрожали, языки сплелись, и поцелуй становился всё требовательней, влажнее, жёстче. Маккензи отвечал с той же яростью. Его ладони сжались на теле Таза — одна на шее, другая вцепилась в бок, под тонкой тканью футболки. Он чувствовал его горячую кожу, скользил по ней грубо, хватая, проверяя, удерживая. Их тела сошлись грудью к груди, и жар мгновенно прорвался сквозь ткань. Таз выгнулся навстречу, его бедро скользнуло вперёд, касаясь Маккензи, и тот коротко, глухо простонал прямо в его рот. Это был уже не поцелуй — это было столкновение, сражение за дыхание, за власть, за признание. Они жадно тянули друг друга, рвали границы, задыхались в этом. Руки Таза скользнули под одежду, цепляясь за спину, чувствуя твёрдые мышцы, влажные от пота. Его ногти царапали кожу, оставляя следы. Маккензи в ответ сжал его крепче, его колено втиснулось между бёдер Таза, заставив того резко вдохнуть. — Мак… — сорвалось с губ Таза, горячо, хрипло, почти стоном. И вот — ещё мгновение, ещё рывок — и они сорвутся окончательно. Всё в них кричало продолжить и рвалось дальше. Но Маккензи замер. Его губы всё ещё были на губах Таза, дыхание обжигало, руки держали его крепко. И вдруг он отстранился — резко, будто вырываясь из капкана. Лоб к лбу, глаза закрыты. Его тело дрожало, словно удерживая себя на грани. — Нет… — выдохнул он, срываясь. — Я не могу. Таз тоже не двигался. Его руки всё ещё лежали на его плечах, но теперь уже не тянули. Только держали. Его дыхание сбивалось, но он кивнул. Тишина вернулась, тяжелая, давящая. Они сидели так, почти сцепленные, но сдерживаемые стеной, которую ни один не решался разрушить. Внутри горело пламя. Их поцелуй был признанием. Их остановка — приговором.