За кадром Grand Line

Машина стала их последним укрытием. За стеклом плыли чужие поля, а следующая локация — три часа пути. Таз уткнулся лбом в холодное стекло, пытаясь заглушить пульсацию в висках. В ушах все еще стоял его собственный крик из той сцены. Слишком личный. Маккензю молча вел. Его концентрация висела в воздухе густым туманом. Таз закрыл глаза. — Сегодняшний дубль... — голос сорвался, он прочистил горло. — Его возьмут в финал? Короткая пауза. Пальцем Маккензю отстучал по рулю что-то похожее на морзянку. — Стивен сказал «берем». — А... — Таз закусил губу, подбирая слова. — А то, как я... в конце. Это не было слишком? Маккензю не ответил сразу. Он на секунду взглянул на него, потом снова на дорогу. — Там же крупный план был. Надо было дать эмоцию. Стивен сказал «хорошо сыграно». — Я не о Стивене. — Фраза вырвалась сдавленно, против его воли. Он тут же смолк, испугавшись собственной прямоты. Машина мягко качнулась на повороте. — А о ком? — голос Маккензю был ровным, будто он спрашивал о погоде. Но между слов возникла крошечная, едва слышная щель. Возможность отступить. Таз в нее провалился. — Санджи. Он бы не кричал. Он бы сжался. Засмеялся бы и послал всех к черту. А я... — он сжал кулаки на коленях. — Я просто вывалил всё наружу. Колесо наехало на стык асфальта, отдалось глухим стуком. — Может, он просто не всегда может себя контролировать, — тихо сказал Маккензю, глядя на дорогу. — Может, иногда и ему надо, чтобы увидели... его. А не то, что он из себя строит. Таз повернулся и посмотрел на него. Профиль Маккензю был невозмутим. Но он только что сказал не о персонаже. Он сказал о них. — А Зоро? — рискнул Таз, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. — Он бы... увидел? Машина начала плавно сбрасывать скорость. Маккензю потянулся к рычагу круиз-контроля, чтобы занять руки. — Зоро... — он произнес имя так, будто пробовал его на вкус. — Он всегда замечает. Просто он думает, что если тронешь — сломаешь. Лучше отойти. Не мешать. Его способ. Они снова ехали молча. Тишина была уже другого качества — тяжелой, налитой невысказанным. — Сложно, — слово сорвалось с губ Таза шепотом, непроизвольно. Из бокового зрения он увидел, как сжались пальцы Маккензю на руле. Сухожилия выступили белыми полосами. — Что? — голос Маккензю тоже стал тише. Грубее. — Сыграть это и... не разбиться, — прошептал Таз, глядя на свои руки. — Иногда кажется, что мы не играем. Мы — просто дверь. которую они приоткрывают. А за ней... там слишком много всего. Маккеню резко, почти грубо, перестроился в правый ряд и замер. Двигатель ровно гудел. Он не смотрел на Таза. Смотрел прямо на дорогу, но видел, кажется, что-то совсем другое. — Тогда не открывай её до конца, — выдавил он сквозь зубы. Это прозвучало не как совет. Как предупреждение. Как мольба. — А если я уже открыл? — голос Таза дрогнул. Он ненавидел эту дрожь. — Если мне уже проще понять, почему он бросится за ним в огонь, чем почему я вот сейчас сижу тут и молчу? Маккензю резко дернул головой, будто от мухи. И тут же тронул машину с места. Разговор был окончен. На пять, на десять минут. На тридцать. Пока они не свернули на грунтовую дорогу к локации. Машина закачалась на ухабах. И в этом качении, под грохот подвески, Маккензю сказал совсем тихо, почти в полный шум: — Тогда держись за его упрямство. Оно надежнее. Он не смотрел на Таза. Смотрел на свои руки, лежащие на руле. На засохшую царапину вдоль костяшек, оставшуюся от вчерашнего дубля. — Это всё, что у нас есть. Актёр не стал проверять, услышал ли Таз. Просто заглушил двигатель и вышел, хлопнув дверью. Таз остался сидеть. Он смотрел на спину напарника, удаляющуюся к палаткам гримерок, и понимал, что они только что прошли по краю чего-то настоящего. И молча согласились отступить. Потому что шаг вправо, шаг влево — и работа, которую они так любят, взорвется у них под ногами.