Нежное Это

Сидим вдвоём ‎ ‎Штокхаузен часто оставался с Сеченовым наедине, но этого всегда было мало. Хотелось больше. Намного больше. Просто сидеть, просто быть рядом и наслаждаться отведённым временем. ‎ Над нами полная Луна ‎Сеченов грезил будущим, Штокхаузеном и космосом. И не совсем понятно, чем больше. Мог днями сидеть над чертежами, забывая о еде и сне. Мог наблюдать за мерцающими звёздами, думая о полёте на далёкий Марс. А мог просто-напросто любоваться своим драгоценным мужем. Михаэль был для него теплым Солнцем, драгоценной Луной и далёким Сириусом разом. Одним словом был любимым. ‎ ‎Я прижимаюсь к милому ‎ ‎Михаэль любил его касаться. Мог запинаться, когда пытался что-то сказать, путаться в языках, переходя на немецкий, но никогда не делал неосторожных и компрометирующих движений. У журналистов языки остры, а глаза ищут любую мелочь, за которую можно зацепиться. На Икаре всё было немного иначе, особенно в кабинете министра. ‎ ‎Его ласкаю я сама ‎ ‎Всё могло начаться с едва уловимого поцелуя в висок. Лёгкое касание щеки. И уже жадный до ужаса поцелуй в губы. Как будто Михаэль не видел своего возлюбленного несколько лет или тысячелетий. Не то чтобы Дмитрий был против. Скорее совсем наоборот - прижимал заместителя к себе, поглаживая по талии, и выводил витиеватые узоры поверх выглаженного и накрахмаленного пиджака. ‎ ‎Он словно зачарованный на полнолуние глядит ‎ ‎Штокхаузен мало знал о космосе. Есть солнце, есть планеты, есть созвездия. Для него этого было достаточно, да и не было никогда необходимости знать больше. Поэтому поддержать возлюбленного он мог только согласием с каждым пунктом, летящим от Сеченова. Дмитрий мог проснуться ночью и пропасть на балконе, высматривая что-то в кромешной тьме. Михаэль считал своим долгом в этот момент стоять рядом, укутавшись в одеяло, смотреть туда, куда ему указываются и всем своим нутром демонстрировать восхищение и желание поспать ещё чуть-чуть. ‎ ‎Меня он не целует, а всё что-то говорит ‎ ‎Тяжело смотреть на губы, которые не можешь поцеловать. Михаэль мог. Но не сразу, хотя хотелось немедленно, вот прямо сейчас.  Говорить Сеченов умел, и Штокхаузена это заводило. Слушать презентации для сотен сотрудников, партии и просто уважаемых людей было невозможно. Красивый, умный, целиком его и абсолютно не замолкающий уже больше часа. Хотелось притянуть к себе и заткнуть, чтобы больше не слышать ни слова. Сжать шею, услышать сладостно-хриплое "Михаэль", покрывать шею поцелуями, настойчиво спускаясь ниже. ‎ ‎Что за чушь он говорит! ‎ ‎Немец редко спорил со своим мужем. Не потому что был безоговорочно согласен с ним, а потому что спорить с Дмитрием было невозможно, по крайней мере ему. Сеченов становился мягким и абсолютно любящим рядом с Михаэлем. Дома он мог говорить почти что любой бред, а его муж просто соглашался, утыкаясь в плечо своего заместителя. ‎ ‎Американцы не летали на Луну! ‎ ‎"Догнать и перегнать (Америку)!" - именно этот девиз мог бы стать идеальным стимулом для любого советского ученого. Кроме Сеченова. Для него не составило труда спроектировать ракету. Презентовать её партии. Получить финансирование. Получить похвалу. Но мотивацией было далеко не одобрение руководства. Картавый немец (совсем недавно появившийся на предприятии) согласился на абсолютно-точно-только-деловую встречу в ресторане только при условии того, что от Дмитрия Сергеевича отстанет партия, и их мессии перестанут приходить на предприятие как к себе домой. Один факт присутствия постоянного контроля трепал нервы не хуже горящих проектов, так что можно сказать, что Михаэль спас большую часть сотрудников от постоянной мигрени. И спас себя на ближайшую жизнь, найдя любовь и покровителя в лице министра промышленности. ‎ ‎Они всё сняли в Голливуде! ‎ ‎Снять можно фильм, одежду и проститутку. А можно.... ‎Это уже был ритуал - раздеть Михаэля. Без склонения к интиму, просто помочь снять пиджак, развязать галстук и расстегнуть несколько верхних пуговиц рубашки. В этом определенно что-то было. Доверие. Любовь. Нежность. ‎ ‎Луна пока ещё ничья! ‎ ‎Михаэль был его личным миром. Всё меркло рядом с немцем. И если Луна не принадлежала никому, то Штокхаузен определенно принадлежал Сеченову. Он скрипел зубами от ревности, знал любимый парфюм мужа и если бы он сказал, что никогда не зависел ни от каких веществ, то нагло бы врал. Зависел. Зависел от Михаэля. И медленно тонул в своей зависимости. ‎ ‎Хочешь взять её себе? ‎ ‎Сеченов не заметил как они съехались. Кажется, что так было всегда. Просто Михаэль стал всё чаще оставаться дома у начальника, на полках появлялись чужие мелочи, а в шкафу висел синий пиджак. Дмитрию это нравилось. До дрожи по всему телу. Нравилось просыпаться, ощущать тепло и слышать фразу "ещё 5 минут" от немца, который был явной совой. Нравилось есть теплую еду по выходным. Нравилось приходить домой, зная, что он не останется там один на один с гнетом собственных мыслей. Нравилось. Нравился. Нравился его муж. Нравился Михаэль.