По следам Глистапо

//ein.

шо там творится?.. да, блин, ничего не творится… там творится… ну, было бы клево сказать, что это вирус или зомби-апокалипсис, но нет! наверное, это просто какая-то гомогенная среда. образ перетекеает в мысль, мысль перетекает в действие, действие перетекает в слово и вся эта байда.//

черный как беспросветный пиздец сто семидесятый мерседес-кабриолет с казенными номерами несуществующей тоталитарной страны гонит по бескрайним барханам Пустыни Перхоти под испепеляющим подземным солнцем. все мерседесы попадают в рай, но только не этот. малыш последовал за своим хозяином в жерло инферно, словно преданный пес. на латексно-гладком капоте нацарапан уродливый свастон; паутина трещин на лобовом стекле; две неаккуратные зиги выполняют роль буквы «S» в намалеванном фософором поперек единственной дверцы слове «arschlöcher». из-под колес взмывают волны жирных чешуек вперемешку с песком и мелким стеклянным крошевом — скорость километров двести в час, не меньше. др-р-р-р! — рык мотора уплывает далеко за горизонт, огибая шпиль гигантского сталактита. ядовитый суховей жжет лицо и щекочет воспаленный скальп сотней направленных прямо в глаза раскаленных фенов. — который час? — мрачно спрашивает Дитер. Ганс взирает на свои битые «генеральские котлы» с некоторой ленцой: — двенадцать часов двенадцать минут дня по Берлину… И добавляет: — стой, нет. уже тринадцать. Дитер кивает. Привык спешить, хотя спешить некуда — давно уже приехали. — сейчас будет трюк. — спасибо, что уведомляешь о таких вещах, а то было бы неудобно. — штандартенфюрер, будь другом, — вдруг с ухмылкой выдает он. Хельштром вообще никогда не улыбается, кроме тех редких случаев, когда… — я весь во внимании? — с преувеличенным энтузиазмом Ланда выпучивает мертвые глаза — когда-то давно они были ярко-зелеными, теперь же они сплошное полотно белка. — сделай музыку погромче. Дитер втапливает чугунной пяткой казенного сапога педаль газа в пол. дергает рычаг коробки передач, что у бедной машины скрипят суставчики — она летит по угольным скалам, как мотоцикл циркача по отвесной стене. Ганс, удобно устроившись (ну, как всегда, впрочем) на месте штурмана с кроваво-красным леденцом за щекой (ну, как всегда, впрочем), деловито крутит рычажок громкости на максимум. он не так давно раздобыл магнитолу, скорее всего, обвел вокруг пальца, заболтав до повторной смерти каких-то мелкотравчатых ниггеров-унтерменьшей, — и припер её, естественно, Дитеру, оформив, так сказать «дипломатический жест». а Дитер не против — без двери и с музыкой они едут прямо как всадники апокалипсиса. или как армяне. но такие аналогии Дитера чето как-то не впечатляют, мягко говоря. из хриплых, дешманских динамиков лупит пампуха. кислая — будто разгрыз батарейку, — задорная, злая и дико, вот прям безгранично тупая. иронично: не смотря на то, что в ад стекаются лучшие композиторы мира, другой музыки у нас для вас нет. под колесами хруст — упс! чей-то череп! а ведь на нем только начали отрастать волосы… ниче страшного. во-первых, проехали. если Ланду такая херня не смущала при жизни (ну, а Дитера, блять, тем более), то почему должна смутить вот прям щас? а, во-вторых, опять же, проехали. буквально. в реве двигателя, тектонических басах и свисте ветра не слышно даже свои мысли. если жизнь в аду на что и похожа, то больше всего она смахивает на старые американские мультики, где на кого-нибудь постоянно падает наковальня, в руках взрывается динамит и происходит еще какой-нибудь отвал башки, но к следующему покушению, как к свадьбе — заживет.

//zwei.

штурмбаннфюрер Дитер Хельстром. альпийская гидра. материалы: человеческие плоть и кость, кровь и почва, царская водка. предпочитаемый рацион: отсутствует. + регенерирует.

+ разъедает все, даже золото.//

надо сказать, что Дитер окклемался довольно быстро. он тогда пришел в себя на каменном полу, в мрачной клетке из железных прутьев и первым же делом вляпался в какое-то дерьмище. во всех смыслах и значениях, потому что прутья ужасно грязные — склизкие от плесени, в аду вообще почему-то очень много плесени, копоти, крови… ну и, дерьма, есестественно. и немедленно вытер ладони о грубую ткань галифе. у него очень подходящий прикид для ада: не только стильный, но и практичный. черный кожаный плащ, армейские ботинки на толстой подошве, кожаные перчатки. фуражка с черепком и пташкой тоже весьма демонична. кроме того, на черном сукне незаметны черные пулевые дыры, сочащиеся несмываемой, черной сукровицей. в Дитере циркулирует жидкая ненависть, густая и взякая, будто патока. или расплавленный пластик. жил-да-был один нацик и все что он видел, он ненавидел. ну, кроме, может быть, фюрера (с оговорками), крепких папирос, своего сраного маузера и своей ржавой тачки. какая прелесть! последнее, что помнит Дитер из своей смертной жизни, это то как гребанный ренегат-кретин Штиглиц изрешетил его в подобие друшлага с вытянутой в зиге ручкой и Дитер никогда ему этого не простит. а никогда это очень долго. особенно, если ты умер. обстановку вокруг можно было бы назвать живописной, а вот сосед по клетке оказался просто пыткой. скорее всего, он ею и был. соседа звали Кальвин — так Хельштром произносит это имя. долбанный америкашка-пижон, южанин в коричневых тряпках с колоритно пульсирующей гроздью опухолей вместо половины лица, угодивший в ад за то, что обращался с ниггерами как бог с черепахой. забесил Дитера сразу, вот с первых нот, сложно сказать чем. скорее всего, манерным пиздежом про френологию и высокое искусство вкупе с вонючей пастью, полной гнилых пеньков, напомнившими Диту о Менгеле. и-и-и, эта стремная опухоль на роже, которая, на самом деле, оказалась сросшимися неродившимися двойняшками тоже неуловимо напоминала доброго доктора. вырожденческая история, абсолютно. и дело не в том, что Дитер резко заделался социалистом и защитником недочеловеков, напротив, а как раз-таки потому что у старых срачей длинные тени. несмотря на то, что иногда у Кальвина в его душном словесном кружеве прослеживалось рациональное зерно, разговор как-то не задался. он не знает ответ на детский вопрос сколько истребителей было у японцев на тихоокеанском театре военных действий при Перл-Харборе, даром что америкашка! если бы у Дитера было сердце, оно бы непременно разбилось. когда Кальвин важно брякает, что он франкофил и начинаеи нести ну такую лютую хуйню про европейские ценности гуманизма и просвящения, у Дитера дерагается левый, гемолакричный глаз. от разговоров о культуре рука сама тянется к пистолету — агрх! незадача! он похерил свое табельное, когда переступал грань между миром реальным и загробным и теперь скорбит как по утерянной руке; культя фантомно ноет и отчаянно взывает. а уж когда до Дитера доходит чудовищное осознание, что с этим вот гнилозубым чмом он заперт в клетке на вечность, у него сдают нервы. и есессно, они подрались. ну как… сначала, рыхлый барчук слегка не то чтобы расквасил, а слегонца поцарапал Дитеру лицо — рассек губу тяжелым, фамильным перстнем с рубином, похожим на увесистую кисту. там, куда ложатся брызги отравленной Дитеровой крови, остаются неровные вмятины. капли отпечатываются черными точками затушенных окурков… а потом Дитер реально рассердился и методично лупил этого Кальвина лбом о замок, схватив за вихры на затылке. — запомни, тварь! шесть! их было шесть! бды-дыщ! звезды-свастики из глаз, как в поганых пропагандистских мультиках! — шесть! акаги! кага! хирю! сорю! сёкаку! бац! бац! бац, с эротишным немецким акцентом! неприятный влажный бдыщь! мерзкий такой хрясь! ошметки мозгов! кровь у придурка не голубая и не черная, а вполне себе бурая, кто бы мог подумать! — и дз-з-зуйкаку! ху-у-уян-докс! сокамерник ссыпается на половичок кровавой кашей. Хельштром тянется к сигарете. это, все, конечно, нихера не помогло открыть калитку, но зато помогло Дитеру выпустить пар. а Кальвину помогло научиться думать, что говорит. шутка. горбатого могила исправит. но одно из двух тоже хорошо. — это как-то бесчеловечно, что ли. — ты о замке? или обо мне? стрелка спидометра подрагивает в районе двухсотдвадцати пяти — предел; они кружатся вверх по серпантину гигантских позвонков. Ганс наигранно надувает губы, мечтательно подпирает кулаком тяжелый подбородок. — нет же. о том бедолаге, твоем соседе. — это знать надо, — отрезает Дитер, — это классика, бля! пары капель крови Дитера оказывается достаточно, чтобы механизм замка разъело — ржавая цепь ссыпается к ногам Дитера, словно дохлая змея и он отпинывает её подальше. никакие клетки не в силах его сдержать. альпийскую гидру манят мазутно-пламенные пейзажи, руины империй и кладбище искореженной техники.

//drei.

штандартенфюрер Ганс Ланда. паразитарий. материал: человеческая кожа, латекс, паразиты. предпочитаемый рацион: любые человеческие жидкости, сахар. + заражает других и вызывает привыкание. + испытывает оргазмы от паразитов внутри собственного чрева.//

на зеленоватой коже Ганса расплывается выблядский черно-бурый калейдоскоп кластерных отверстий — они слегка рябят и пульсируют от перманентного копошения белесых червей. эти дыры на плечах, на боку, на животе; похожи на пузырящиеся ожоги кипящим маслом — он оттягивает в сторону рубашку с таким вызовом, что знатной шалашовке Марлен Дитрих и не снилось. иногда можно увидеть, как по белку его глаза со внутренней стороны стучит тонкими лапками жирная, черная сколопендра. и если верить Гансу, это очень щекотно. о нем еще при жизни говорили, что Ганс Ланда — гнилая до сепсиса сука и гордится этим. и таки да, он гордился. не демонстрировал этого напрямую и не пел по себе хвастливых тризн, но в каждом его медлительном жесте и в каждой едкой ухмылке читалось: «да, я — самый бессовестный мудак-оппортунист всея Рейха, и что?» если уж на то пошло, Ганс обожал слухи. тем более, что многие из них правдивы, а те, что не правдивы, так это только потому, что Ланда, на самом деле, еще хуже. один из этих слухов ложный, а все остальные истины: а) на самом деле он не Ланда, а Ландау. в этом его главная сила и самый же стремный скелет в его шкафу; б) под формой он носит кружевное женское белье, которое ворует с балкона соседки и однажды, попав в лазарет, наш бравый штандартенфюрер еще никогда не был так близок к провалу; в) он умер из-за сахарного диабета; г) однажды сломал шею бедрами одному штурмовику во время секса. Дитер знает правильный ответ, но никому не расскажет. если Дитеру смерть развязала руки, то вот для Ланды ничего принципиально не поменялось. ну то есть, да, он теперь что-то типа охранника зама младшего гауляйтера восьмого круга ада, а не рядовой грешник — об этом красноречиво гласит красная печать Вельзевул на петлице, — кошмарит он теперь не только евреев, и заражает он всевозможными гельминтами, а не всеми венерическими болезнями того и этого мира. но он все так же носится то тут, то там, как жесть по ветру, курит как паровоз, жрет сладости тоннами, стреляет глазками и двусмысленными фразочками, словно МР-40. о, и еще, конечно, трахает все, что движется, а то что не движется, он двигает и трахает. они встретились совершенно случайно (?), на берегу Океана Крови, куда стекается вся кровь, когда-либо пролитая за все века, что вращается земля. дело было так: Дитер отбивался от какой-то птицеподобной колченогой твари из пантеона Гоэтийских демонов, кажется… насрать, из какой она книги — при всей своей преданности Рейху, Дитер никогда не воспринимал колдунов-пропойц из Анненербе, чтобы, что называется, на серьезных щах погружаться во все это — она просто хотела откусить Дитеру башку и больше ничего о ней знать не требовалось. на ее стороне были сила, скорость и бешенство, а на его — кусок арматуры и обрыв позади. … и именно в тот самый момент, когда он был у края, кто-то весьма своевременно снес этому чудищу башку, обдав Дитера грязными внутренности деформированной черепной коробки. — иногда слов бывает недостаточно, не так ли? Ланда вертит пистолет в руке, словно гребанный ковбой — на рукоятке полустершимся готическим шрифтом написано: «bring mein Herz auf Touren!». он стучит начищенными до блеска сапогами (просто удивительно, как он содержит их такими чистыми), спускаясь по винтовой, железной лестнице — в аду их так много, все шаткие и ржавые; они идут из ниоткуда и ведут куда глядят глаза, — и перепрыгивает через ступеньку, будто мальчишка-школьник. тук! тук! тук! — Ланда? Дитер укрывает измазанное птичьими мозгами лицо от улыбки Ланды, сияющей, как эмалированный таз. снизошел к нему, будто серафим. смешно. зубы у Ланды такие же белые и крепкие, как и были при жизни, если не лучше. — единственный и неповторимый! он даже галантно помогает Дитеру подняться и отряхнуться от песка. Дитер скрещивает на груди руки, наблюдая, как Ланда прячет пистолет внутрь форменного пальто. — не нужно кланяться, достаточно простого «спасибо». Дитер булькает благодарность разбитым носом, но звучит как-то неискренне. — у тебя есть где-то минут десять, чтобы убраться отсюда, прежде чем оно начнет регенировать и вспоминать о твоем существовании, хм… — как ты нашел меня. — совершенно случайно. просто на сей раз я не смог пройти мимо, как делаю это обычно. как понять, что Ганс Ланда врет? он открывает рот. но об этом Дитер вспомнит позднее, когда начнет мотаться с ним по девяти кругам, как цепной пес. — какое благородство. и почему ты только не в раю? Ганс снимает фуражку, обнажая изуродованный, сочащийся мазутным гноем шрам на лбу — корявая свастика, чертовски четкая, не перепутать с крестом, буквой или чем-то еще. — а я патриот. не видишь, что ли?

//vier

смертельная бледность: Дитер Хельстром | Ганс Ланда. Ганс вытягивает жизненные силы из Дитера и временно контролирует его разум, однако.

важный нюанс: паразиты крайне чувствительны к яду Дитера.

таким образом Ганс теряет мозговые клетки ложками. //

— ты посмотри, что понаписали! черт возьми, я в ярости! меня переклинило и я битый час делаю вот так! угрх! Дитер размахивает какой-то книжонкой в мягкой дряной обложке, притащенной с земли. долбит ею по приборной доске, будто дохлым полпугаем. так-так, что тут у нас. «русский, чурка и пресвятой обрез: учебник по мультикультурализму для самых маленьких», гласит разноцветный округлый шрифт. два пухлощеких карапуза в центре композиции, теменький и светлый, счастливо улыбаются и показывают оттопыренные средние пальчики в кадр. пока Дитера пидорасит ядовитой желтой пеной изо рта от рассово-верного праведного бешенства, Ганс обращает внимание на лежащий в бардачке как бы невзначай брошенный самурайский меч: длинный, изогнутый, слегка колеблющийся инфернальным сиянием. от него волнами исходит сила и первобытная жажда крови. неугасимый огонь мести. Дитер уже успел его слегка заколхозить, налепив на него брелков-свастонов, крестов и орлов с черепами, но полноценно запомоить и протравить выделениями своей гадской душонки еще нет — защитные иероглифы пока не подпускают ближе. Ганс смотрит на него влюбленными глазами. ах, если бы у него был такой, он бы ласкал его каждую ночь, словно даму сердца. нежно вертит меч в руках, гладит самыми кончиками пальцев по лезвию — и уже этого достаточно, чтобы слегонца пустить кровь… он даже забывается и почти касается лезвия губами, закрыв глаза. павловская сука липким глазом почуяла силу. — я вам не мешаю? — вообще-то, да, мешаешь, — переводит в шутку откровенную дерзость. и спрашивает каким-то не своим, нежным, певучим голоском, — позволь полюбопытсвовать, где же ты раздобыл его? — одна змеерылая сука в желтом отдала мне его. — сама? — да. за то, что я послушал её слезливую историю про о том, как она потратила свое бессмысленное существование на убийства сначала по заказу, потом своих товарок из мести и на неудачное покушение на жизнь своего начальника-любовника. и теперь она ищет его, ведь ей так много надо ему сказать. а то она за жизнь не договорила. Дитер цинично хрюкает. — гуманистическая история, — подытоживает Ганс. — абсолютно. — а меч она отдала потому, — акцент на слове «потому», — что он ей больше не нужен. — а тебе, стало быть… Дитер крутит руль до отсечки, уходя в занос. визг тормозов созвучен с хором сатурнианских глоток — этого достаточно, чтобы выбить катану из цепких рук этого развращенного глиста-переростка. — угадал. Ганс едва заметно ухмыляется. шестеренки его некротического мозга вертятся в нужном направлении. — я видел фельдфебеля Штиглица недавно. этого с головой хватает, чтобы привлечь внимание Дитера. — теперь его корректнее называть Несокрушимым Механизмом, но я узнаю его из тысячи. при жизни Хуго так и не доехал до Берлина, но после смерти он обречен кататься по девяти адским кругам в обличие стремного человека-поезда, как в том дегенеративном мультфильме для дошколят — такова печать проклятья, должно быть. просто поразительно, как одних людей в аду выгибает дугой, в то время как для других ад — квазидинамичная система относительно их жизни… впрочем, говорите за себя. каждому, как известно, свое. но Дитера ничего из этого не волнует. Дитер видит цель и не видит препятствий. — где. — где он, ты хочешь спросить? в последний раз его видели неподалеку от Чистилища… нет, не видели. но зато там видели Шошанну Дрейфус, а Гансу как раз не хватает прекрасной Беатриче для мета-перформанса по божественной комедии, который он выстроил у себя в голове для развлечения в вечности. Дитер херачит по газам, исполнив мастерский полицейский разворот. Им придется пропахать всю спираль снизу вверх, но оно того стоит. //жизнь мимолетна. смерть бесконечна. dixi.//