Невероятный союз или Медведь для лорда

В поместье Поттеров-Блэков пахнет хвоей, мандаринами и сладким имбирным печеньем. Готовятся к Йолю — самому шумному и любимому празднику в их большом доме. Не то чтобы здесь строго следовали всем старинным традициям того или иного рода — скорее, создали свои, уникальные, вобравшие в себя лучшее из обоих миров. В кабинете, заваленном свитками — то ли детскими рисунками, то ли отчетами из Министерства, — стоит тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и ровным дыханием двух мужчин. Гарри, его черные волосы с тонкими нитями серебра прядями, склонился над письмом из Хогвартса. Антонин, его медвежья стать лишь выиграла от возраста, развалился в кресле напротив, закинув ноги на пуф и неотрывно глядя на мужа. Шрам на его предплечье, давно побелевший, скрыт под рукавом мягкого свитера. — Опять МакГонагалл жалуется на Леонида, — беззлобно вздыхает Гарри, откладывая пергамент. — Говорит, он на уроке зельеварения умудрился подменить ингредиенты у половины класса и вместо успокоительного эликсира получился… взрывной концентрат хохота. Антонин издает хриплый, довольный звук, очень похожий на урчание. — Молодец, львенок. Не дал скучать старой кошке. В кого он только такой? — Его глаза, все такие же острые и черные, подмигивают Гарри. — Угадай с трех раз, — фыркает Гарри, но в его глазах теплится улыбка. — Говорит, хотел «экспериментально проверить вариативность реакции». — Умница, — с гордостью заключает Антонин. — Научный подход. В Дурмстранге его бы оценили. Их старший, Леонид Антонович Блэк-Поттер, унаследовал не только имя деда и отца, но и их бунтарский дух, помноженный на незаурядный ум. Второкурсник Когтеврана, он уже стал головной болью для профессоров и кумиром для однокурсников. Его сестра-близнец - Анна, училась там же, в Хогвартсе, но в Пуффендуе и была его полной противоположностью — тихой, усидчивой и невероятно доброй душой, унаследовавшей светлую магию матери Гарри. Младшие, одиннадцатилетние двойняшки, готовились к своему первому курсу. Матвей, названный в честь русского деда Антонина, рвался в Дурмстранг, мечтая о суровых ледяных просторах и боевой магии. Его сестра, Лилия, грезила ледяными озёрами и широкому просторами в крае, где стоит Дурмстранг. Разговор прерывается громким топотом и возней за дверью. Дверь распахивается, и в кабинет вваливаются младшие — Матвей с саблей-игрушкой наголо, а Лилия с возмущением на маленьком личике. — Папа! Отец! Он опять мой единорожий набор красок раскидал! — Это ты в моей крепости окно нарисовала розовым! — парирует Матвей, не опуская «оружия». Антонин одним движением поднимается с кресла, подхватывает сына под мышку, как котенка, и легко сажает на плечо. — Прекратить огонь, солдат! Противник слишком красив для атаки, — его бас гремит весело. — Пойдем, поможем Кричеру вешать гирлянды. Да покрепче, а то опять свалится, как в прошлом году. Матвей, сразу забыв о обидах, радостно вопит и барабанит пятками по папиной груди. Антонин уносит его, оставляя Гарри разбираться с дочерью. Гарри опускается на корточки перед Лилией. — Ну-ка, покажи, что он там натворил, моя принцесса. Через полчаса, когда дети успокоены и заняты украшением большой ели в холле, Гарри находит Антонина на кухне. Тот стоит у плиты, помешивая в большом котле какой-то дымящийся напиток, пахнущий пряностями и вином. Глинтвейн. — Успокоил наших бандитов? — спрашивает Антонин, не оборачиваясь. — Да. Лилия теперь рисует единорога на окне в его комнате. А Матвей обещал, что он будет охранять его. — Гарри подходит сзади, обнимает мужа за талию и прижимается щекой к его спине. — Скучал. Антонин кладет ложку, поворачивается в его объятиях и целует его — глубоко, нежно, со вкусом глинтвейна на губах. Поцелуй двадцатилетней супружеской жизни, в котором нежность давно победила первоначальную ярость, но не забрала с собой страсть. — Всего полдня не виделись, Поттер, — бормочет он, но его руки плотнее прижимают Гарри к себе. — Слишком долго, — шепчет Гарри в ответ, теряя пальцы в его седеющих висках. Их момент уединения прерывает почтовая сова, влетающая в окно кухни. Это тяжелый, официальный конверт. Гарри, не отпуская Антонина, одной рукой разламывает печать. — От Перси, — говорит он, пробегая глазами текст. — Приглашают с Пенелопой и детьми на следующей неделе. Хотят показать новую оранжерею. Примирение с выжившими Уизли далось нелегко и небыстро. Потребовались годы. Но время и общее горе сделали свое дело. Близнецы, Фред и Джордж, первыми сделали шаг. Они не просто простили — они вернулись. Вернулись к своему наследию. Обратились к своему деду по матери, старому и тихому лорду Прюэтту, последнему в своей линии. Они сняли с себя клеймо «предателей крови», пройдя сложный ритуал признания, и стали его наследниками, возродив древний, считавшийся угасшим род. Теперь у них была своя фирма, свои семьи, и их шутки стали еще изощреннее. Перси, всегда тяготевший к порядку и законности, нашел свой путь в Министерстве, но уже без слепого поклонения. Его брак с Пенелопой Кристалл, девушкой из старого чистокровного рода, но без фанатизма, оказался счастливым. Он нашел в ней опору и понимание. — Что ж, сходим, — соглашается Антонин, снова принимаясь за глинтвейн. — Только предупреди, чтобы его старшая дочь не строила глаз нашему Матвею. Он еще слишком молод для войн между домами. Гарри смеется. — Ей четырнадцать, ему одиннадцать, Тош. Какие войны? — В одиннадцать лет я уже планировал свою первую дуэль, — ворчливо замечает Антонин. — А ты и вовсе… — …Уже победил Тёмного Лорда, да, знаю, — закатывает глаза Гарри. — Не напоминай. Из гостиной доносится взрыв хохота — это Невилл Лонгботтом, а ныне просто Невилл, пытается помочь детям с украшениями и снова что-то завалил. Его встречают аплодисментами. Невилл и Северус Снейп. Этот союз стал, пожалуй, самым неожиданным во всем послевоенном мире. Они нашли друг друга спустя годы на почве общей любви к ботанике и редким зельям. Снейп, оправданный и помилованный благодаря показаниям Гарри и Сириуса, нашел наконец покой. Его язвительность никуда не делась, но теперь в ней не было яда. А Невилл… Невилл расцвел. Он стал увереннее, сильнее, и его доброта лишь закалилась, но не сломалась. Антонин, конечно, первые пару лет не мог пройти мимо, не бросив какого-нибудь комментария вроде: «Ну что, Поттер, твой личный гербарий и твой бывший мучитель нашли друг друга? Жду, когда они заведут себе ядовитую лиану вместо ребенка». Но даже он со временем смирился и даже начал уважать Снейпа за его ум и стойкость. Что касается Малфоев… Люциус и Беллатриса провели пять лет в специально оборудованных камерах в подземельях самого охраняемого поместья Блэков. Не в Азкабане. Их не мучили. Им предоставляли книги, достойную еду, даже возможность гулять под усиленным конвоем. Это было не милосердие. Это был расчет. Содержа их у себя, Гарри держал руку на пульсе и контролировал информацию. Через пять лет Люциус, сломленный и постаревший, но живой и вменяемый, был выпущен под домашний арест в Малфой-Мэнор. Его сын, Драко, прошедший свой путь искупления, стал неожиданно верным, хоть и прохладным, союзником Гарри в Визенгамоте. Беллатрису же, ее рассудок был поврежден безвозвратно, перевезли в специализированную лечебницу Св. Мунго на пожизненное лечение. Иногда, в особенно ясные дни, она узнавала Нарциссу, приезжавшую ее навещать. И это было большей победой, чем ее смерть. Сириус… Сириус выздоровел. Окончательно. Лечение у гоблинов и годы покоя сделали свое дело. Он вернулся — не тот безумный мститель, а тот чертовски обаятельный, язвительный и храбрый мужчина, каким он должен был быть. Он женился на молодой вдове из старого французского рода, которая не боялась его прошлого и обожала его настоящее. Они стали боковой ветвью дома Блэков, и Сириус наконец-то обрел тот мир, которого был лишен всю жизнь. Вечером, когда дети накормлены, уложены и заснули под рассказы о русских леших и английских пикси, Гарри и Антонин остаются одни в своей спальне. Луна освещает их кровать, потертый персидский ковер и портреты предков, которые давно перестали ворчать и теперь лишь снисходительно наблюдают за своими потомками. Антонин лежит, закинув руки за голову, глядя в потолок. Гарри пристроился рядом, положив голову ему на грудь, слушая ровный стук его сердца. — Двадцать лет, — тихо говорит Гарри. — Иногда мне до сих пор кажется, что я проснусь в чулане на улице Тисовой. Антонин опускает руку, проводя пальцами по его волосам, привычным, отработанным жестом. — Не проснешься. Я не дам. — Он поворачивается на бок и смотрит на мужа. Его лицо в лунном свете кажется высеченным из камня, но взгляд мягкий. — Лучшее, что я сделал в жизни — это отвел тогда палочку Малфоя. И второе по лучше — это последовал за тобой в твой чертов особняк. — Третье — это позволил мне заплести себе эту дурацкую косу, — улыбается Гарри. — Не вспоминай, — рычит Антонин, но это игривое рычание. Он наклоняется и целует его — долго, медленно, со знанием как нужно засчет долгих лет совместной жизни. Он знает каждую родинку, каждый шрам, каждую реакцию его тела. — Я тебя люблю, Гарри Поттер. Мой муж. Мой лорд. Мой герой. — И я тебя, — шепчет Гарри в ответ, теряясь в его поцелуе. — Мой медведь. Мой воин. Мой дом. За окном падает мягкий снег, укутывая поместье в тишину и покой. Войны окончены. Шрамы зажили. Они заплатили за свой мир сполна. И теперь пожинали плоды — шумный дом, счастливые дети, верные друзья и тихую, прочную, как гранит, любовь, способную пережить двадцать зим и еще столько же впереди.