Танец на лезвии.

Саша считал, что уже достаточно "ходил по лезвию", чтобы понимать, что это значит. Когда болела мама, ему казалось, что он с этого ножа мироздания падает, при чем не на острие, а куда-то вбок, что куда страшнее. Легче сразу умереть, чем мучаться этим бесконечным падением. Когда в коме была бывшая, ему казалось что на острие мироздания выросли шипы, которые протыкали его насквозь. Когда заболела бабушка, ему казалось что он падает с одного ножа на другой и каждый разрезает его по новому, на много маленьких кусочков. Саше казалось, что он очень хорошо знает, что значит ходить по лезвию ножа. Саше казалось, что он сразу поймет, когда вступит на эту острую грань, заставляющую задерживать дыхание и замирать, только бы не упасть. Но он понял, что уже попал в эту ловушку, лишь когда момент кончился и он наконец смог выдохнуть воздух, который, оказывается, задерживал. Илья продолжает непринужденно болтать с ребятами, камерой, зрителями, более не обращая такого внимания на Ермолаева, который так и стоит замерев, с горящими ушами, куда только что этот самый Илья шептал что-то до одури глупое про пацанов, стесняясь сказать громче. Желая, чтобы эту шутку услышал именно Саша. Саше кажется, что он не просто уже встал на острие ножа, но и то, что идет он уже давно и крайне неуверенно, шатаясь, каждый раз намереваясь соскользнуть. Второй такой раз он снова замечает на ролике. В этот раз это ролик Парадевича, с ответами на вопрос "или/или" и совершенно глупый вопрос: "переспать с девушкой друга или с самим другом", на который Яцкевич уверенно отвечает второй вариант и косится именно на Фраму, хотя все парни рядом покатываются со смеху, а Лёша шутит про "Саню взять за волосы", но не уточняет какого. Илья тоже заливается смехом и идет обратно, двигая парней и соприкасаясь с Фрамой коленями. Ермолаева будто током прошибает и он замирает, буквально на пару мгновений, но этого хватает, чтобы в голове произвести все те моменты, когда они оставались наедине. Когда Саша падал с этого ножа, когда его резало на пополам, а он даже не замечал, окутанный теплым коконом комфорта, который исходит от Ильи в целом. Дальше Саше не остается сил считать шаги по этому острию: Вот их приковывают вместе в наручники в ролике про куб, и Илья ненавязчиво задевает чужие пальцы, хотя это совершенно неуместно, хотя можно без этого. Вот они на перерыве на ролике и Саша идет за Лёшей курить, а Илья увязывается за ними и стоит к Фраме чересчур близко, соприкасаясь плечами и обхватывая сам себя руками, пытаясь согреться, а после и вовсе напрямик жмется к Ермолаеву, забирая чужое тепло. А вот они после ролика остаются вдвоем. Саша правда не помнит как и почему, просто остался помочь, а Хазяева постепенно исчезли и вот почему-то Илья мягко толкает его к стене, впиваясь в губы. В животе порхают не бабочки, там ножи, которые режут насквозь. Потому что на следующий день, на общем Хазяйском стриме, Илья делает вид, словно между ними ничего нет, все так же оставляя Сашу на этой грани, соприкасаясь коленями, но ничего более. В отличие от всех остальных раз, когда Саше казалось, что он на грани, именно в этот раз крови не ощущается. Не чувствуется ни боли, ничего, только тепло, которое разливается по телу от каждого соприкосновения кожей. Даже через одежду. Еще неделю они не остаются наедине, но когда остаются Яцкевич отрывается по полной, заставляя Сашу замереть и задержать дыхание. Его снова толкают к стене мягким толчком рукой в грудь, его губы снова сминают, оттягивая и кусая так, что Саша тихо шипит и Яцкевич посасывает чужие губы, заглаживая вину, целуя медленнее и мягче. А когда дыхание заканчивается, когда у Саши перед глазами вот-вот поплывет, Илья отстраняется и Фрама еле-еле успевает ухватить его за рукав. — Подожди... — сбивчиво шепчет он и Илья послушно замирает, пусть и не поворачивается, — Илюш... Эксайла будто ударяют и он дергается, оборачиваясь и сталкиваясь взглядом с Фрамой. — Да? — Это что-то меняет? Саша в чужих глазах плавится, будто в горячем кофе плавится. Именно в эспрессо, как он любит и как не любит никто другой. — А ты хочешь что-то менять? Задает встречный вопрос Илья, дергая бровями, ломая их и выглядя до одури неловко. — Да. И Саша дергает его руку на себя, хотя это ощущается так, будто это Илья наконец толкает его с "ножа жизни", позволяя не просто свободно лететь в пустоту, а видеть там звёзды, наслаждаться падением, ожидая его конца, вновь целуясь, вновь ощущая это тепло от самой груди, что даже немного душит, до кончиков пальцев, особенно остро проходя через пах, когда Илья Илюша наваливается всем телом на него, когда Саша снова опирается спиной на стену, прижимая Яцкевича к себе ближе, цепляясь за его кофту на уровне талии. Этот нож наверное самый острый из всех. Это единственный нож, от которого не больно. Это единственная грань, которую Саша готов оставить в своей жизни.