Война ошибок не прощает.

Киев бросает на него равнодушный взгляд. Тот самый взгляд, который Рейнхард ненавидит больше всего: полон разочарования и нетерпимой боли, которая копилась не одно столетие. В такие моменты Берлин действительно не имеет сил что-либо делать, в любом случае все только хуже будет. Немец послушно, без слов снимает наручники с руки Димы. Днепровский отставляет кружку с чаем на тумбочку, возвращается опять к Рейнхарду, детально рассматривает его, словно пытаясь узнать в этих чертах что-то родное. — Спасибо. — голос украинца сухой до неприязни. И Шпрее пытается понять, от усталости, болезни или от ненависти. Именно эту сухость младший так ненавидел. Как же блять сам ариец ненавидит себя за такие срывы. Ладно, когда под них попадает кто-то другой, будь то Варшава или Будапешт, но не Киев же блять. Именно столица когда-то Украины для него стала тем самым исключением из правил, из системы. Рейнхард тяжело вздыхает, собирая весь пиздец в голове воедино. Решительно, но при этом аккуратно хватает украинца за раненную руку. — Дим. — наконец-то он поднимает свои небесно-голубые глаза, но именно в этот момент, встречаясь взглядом с собеседником, внутри все застывает. Неужели все так.. закончится?.. Нет уж, конца этому не будет, Берлин просто не позволит этому случится. Даже если словами все решить у немца не выйдет - просто привяжет его здесь. Окончательный выбор за Киевом. Так сказать, свобода зашкаливает. — Ты ведь знаешь, что я не хотел. — голос стал более неуверенным. Когда обычное "прости" табу, то приходится искать альтернативы. Днепровский смотрит будто бы и на берлинца, но одновременно и будто бы сквозь него. На лице появляется лёгкая улыбка, даже без намёка на злость. — Знаю, Рейни... — лицо Шпрее моментально изменилось в удивлении: широко раскрытые глаза, слегка приоткрытый рот, рефлекторно немного сильнее сжал чужую руку, от чего рыжий слегка зашипел от боли. Рейнхард сразу же виновато отпустил его, пытаясь переварить что это только что было вообще. — " Рейни"? - не заметил, как произнес это вслух. Дима называл его так крайне редко. А здесь, когда такая ситуация... Это казалось просто абсурдным сном. Но Дима ведь лучше, чем кто-то другой знает, как это, когда боль побеждает здравый рассудок. Знает, как сложно смотреть на последствия, и насколько сложнее сказать хотя бы "прости". Конечно же, сейчас он не имеет права прощать, но что делать, если и не может обижаться? Блять, как же это неправильно. Даже словами не передать, как паршиво на душе, от осознания что это ничто другое, как предательство. Теперь даже тишина становится слишком интимной. Дима первым смотрит на его тонкие, слегка бледноватые губы. На них и так уже хватает укусов, но этого как будто недостаточно. Всего этого не должно быть. Рейнхард не должен так мягко проводить рукой по щеке Днепровского, а Днепровский не должен после этого с жадными поцелуями накидываться на арийца. Это все неправильно до абсурда, они ведь враги. Но сейчас Рейнхарду на это глубоко плевать, перед ним действительно любимый человек, даже если самому себе он никогда в жизни это не признает. Он знает, что после этого все будет как прежде, поэтому не может терять ни секунды, и так слишком мало времени. Рейнхарду абсолютно похуй, он разрешает быть себе здесь и сейчас, не думая о последствиях. Дима же так не может, ведь он должен как то это объяснить хотя бы самому себе. Но про все эти морали он моментально забывает, когда ощущает тяжёлое дыхание на своей шее. В голове будто произошел какой-то "щёлк". Киевский пытается лихорадочно снять эту чёртову белую рубашку с немца, ведь она сейчас слишком некстати. Брюнет, разложив руки на кровати, с улыбкой наблюдает, как украинец пытается расстёгнуть чёртову пуговицу, в итоге срывая её. А здесь уже и достаточно. Берлин резко хватает Днепровского за руку — Стой. Не забывай, что ты все ещё болеешь — Рейнхард невинно улыбается. Любит ведь так дразнить, гад... — А ты боишься заразиться? — киевлянин тоже приподнимает уголки губ. — Тебе же потом хуже будет, телепень — последнее слово было сказано с таким жёстким акцентом, что не могло не вызвать смех. — За меня не переживай так — Дима забирает свою руку: хватка была хоть и резкой, но совсем не сильной. Вновь целует эти сухие губы, зарывается пальцами в завитые волосы цвета черной смолы. Теперь Шпрее даже не пытается сдерживаться: грубо толкает того на кровать, и прежде чем украинец успеет опомнится, уже снимает с него черную футболку. Киев смотрит с изумлением, ибо не ожидал, что у него так быстро отберут инициативу. Немец проводит рукой от ключиц к бедру, довольно быстро убирает одежду ниже пояса. — Все нормально? Выглядишь так, будто бы температура подскочила — Рейнхард слегка хихикает, смотря как залился румянцем Днепровский. — Не пизди лишнего — тот за шиворот полурасстегнутой рубашки притягивает к себе арийца, накрывает его губы, кусает до крови, после чего неспеша слизывает её, наслаждаясь этим металлическим привкусом. Хуй знает, сколько девиц или юношей побывало у столицы Германии, но точно никто не мог себе позволить вытворять то, что делает с ним сейчас Киев. И последний знал это, поэтому позначал голубоглазого как своё имущество. Рейнхард не сопротивляется, потому что знает, что скоро сделает с Димой за такие выходки, снимает с себя остатки одежды. Оба уже хотят этого, нет причин чтобы затягивать ещё сильнее. Шпрее сразу же запихает несколько пальцев в рот украинцу, играется с его языком, мнёт его. Честно говоря, сейчас Днепровский не совсем понимает, зачем это, но собственно, от него ничего и не требуется понимать. Как только слюны на пальцах становится достаточно, немец сразу же вынимает их изо рта и спускается ниже.. Проводит по сжатому колечку из мышц, видит, как Дима уже еле сдерживает голос. Киевлянин пытается отвернуть взгляд, но Рейнхард свободной рукой сразу же хватает его за подбородок, не позволяя этого сделать. Вводит внутрь сразу два пальца, чем вырывает с кареглазого длинный, протяжной стон. Брюнет перемещает вторую руку с подбородка на шею, сжимает её. Делает ещё пару ленивых толчков двумя пальцами, прежде чем ввести ещё и третий. Смотрит, как Дима пытается вдохнуть больше воздуха, как сжимает внутри пальцы. Только уже от этого зрелища хочется кончить, но Дима так легко не отделается. Рейнхард не пытается как можно лучше подготовиться к предстоящему, ему хочется уже побыстрее оттрахать своего "врага" до дрожи в коленах. Входит резким рывком, почти наполовину, наблюдает, как у Димы начинают собираться слезы в уголках глаз. Его бледная кожа становится ещё белее, и только видя, что тот уже конкретно так задыхается, Шпрее отпускает его горло. Делает паузу, ждёт, пока Днепровский хотя бы привыкнет. Киев сразу же впивается ногтями в плечи арийца, что тот воспринимает как разрешение продолжать. Брюнет сразу начинает набирать темп, двигается резко, размашисто, кусает за нежную кожу на шее. Дима все сильнее впивается ногтями в кожу, раз за разом повторяет имя Шпрее, уже чувствуя, как голос срывается. Звуки приглушенных стонов и влажных шлепков плоти заполняют всю комнату. Каждый резкий толчок выбивает последние остатки воздуха из лёгких, ритм становится сладостно-невыносимым, пока все это не подходит к концу. Ещё пару небрежных рывков перед тем, как наслаждение окончательно лопает у обоих. На замену этому приходит лёгкий тремор. Блаженство заменяется лёгкой тоской, ведь каждый из них знает, что будет потом. Но пока что они позволяют себе вместе поваляться в кровати в обнимку. Хотя бы раз они разрешили себе наконец-то побыть любимыми среди всего этого дерьма, что их окружает. Возможно, на утро все будет ещё хуже, но это потом.