Целомудренная любовь

🖤🖤🖤

      Горло саднит так, что Арсению кажется, ещё чуть-чуть и член продерёт его насквозь. Казалось бы, мягкая плоть, а слизистую искарябала до гематом. Похоже, очередной ёбырь Виагру перед приходом выпил, долбит и долбит, изверг.       Арсений закатывает глаза, начинает дышать исключительно носом, шире открывая рот, делая глотку глубокой. Слюни стекают с подбородка, но он старается отключиться от мирской жизни, не чувствовать большой головки, которая так и тычется в стеночку горла, от нарастающего ритма попадая за щёки, — скоро старый хрыч устанет и отпустит Арсения отдохнуть. Но толстые пальцы держат за затылок крепко, впиваются острыми ногтями в кожу, насаживают и насаживают голову Арсения на красный, испещрённый венами, член.       Стоя на коленях перед обрюзгшим телом, уйти в себя не получается, член во рту гуляет в разные стороны, задевая зубы, и Арсений обхватывает его губами, сплющивает щёки, чтобы ненароком не поранить чужую плоть — такая провинность сулит ещё одним внеочередным клиентом.       Нос Арсения улавливает приторно-сладковатый запах — фу, блять, как же противно. За века́ так и не привык к физиологии человеческих тел. Молодые и вкусно пахнущие за последние тысячу лет ему попадались крайне редко, а если и попадались, то до секса с ними не доходило, в основном те желали денег и наркоты. А уж под дурманом… да, бывало, склонялись к интиму, но чаще Арсений сливался, подрочив или предложив ещё одну дозу запрещёнки.       И только стареющие мужланы, потерявшие красоту и силу, как перед смертью, стремились натрахаться вдоволь.       Мужлан, словно слышит мысли Арсения, и понимает, сука, что время подходит к концу — за час, сдавая тело Арсения в аренду, Носатый Стас берёт дохуя, а дохуя это, действительно, много, поэтому старческие пальцы крепче цепляются за волосы и рывками, на последнем издыхании трахают кривым членом рот.       Арсений не дёргается, смирно стоит на коленях, даже руки вдоль тела вытянул — трепыхаться бессмысленно, но и помогать не намерен, исход очевиден — клиент кончит, Арсений зуб даёт, что тот по классике жанра непременно брызнет противной спермой ему в лицо. Нужно успеть зажмуриться — глаза у Арсения чувствительные, им животный белок строго настрого воспрещён. Что ж, опять глотать…       А этот всё долбит и долбит.       Арсений не выдерживает и дабы быстрее прекратить свои мучения, колени устали стоять на пусть и мягком ковре, ладонями хватает ёбыря за бёдра и тормозит его движения, сам начинает ртом насаживаться, раз-два — выпускает член, одну головку во рту оставляя; три-четыре — обхватывает её губами, всасывая в себя. Отсчитывает секунды до сливания противной жижы себе в рот, дыхание задерживает, готовясь проглотить чужую сперму. Пять-шесть — клиент дёргается; семь-восемь — гортанно хрипит; девять-десять — клиент не кончает, вытягивает член изо рта…       Всё-таки на лицо, урод…       С зажмуренными веками Арсений ждёт кляксы спермы на своё лицо, тем более что клиент уже постанывает, но через пару секунд грохот повалившегося на пол тела заставляет Арсения открыть глаза.       Единственное, что дарит утешение Арсению в этой комнате — это ковёр. Его длинный пушистый ворс цвета глубокой морской волны так подходит к цвету его глаз. В отличие от дешёвого ситца на стенах, от жёсткого матраса на кровати, от грубых рук клиентов, ковёр всегда нежный и тёплый.       Каждое утро, просыпаясь, Арсений опускает ноги на этот островок роскоши, пытаясь хоть на мгновение забыть о грязной и жестокой реальности. И вот жирная гнида, лежащая на пушистом ворсе, заклеймила его красной пеной, стекающей изо рта.       Что ж. Минус один клиент.       А нехуй жрать Виагру и предаваться разврату, если сердечко на ладан дышит. Арсений не двигается, даже на ноги не соскакивает, смотрит, как тело на ковре бьётся в судорогах, как пальцы хватаются за горло. Во взгляде жертвы… — жертвы? — но клиент уже почти мёртв, и Арсений читает во взгляде жертвы последнюю мольбу о помощи. Блокнот Арсения уже пополнился новой вертикальной чёрточкой, поэтому молящий о помощи взгляд, хрипы и притянутые к горлу руки он игнорирует, и только когда тело перестаёт подавать признаки жизни, Арсений театрально взвизгивает, громко, до закладывания ушей; соскакивает на ноги и как был, голышом выбегает в коридор.       — Стас! Стас! — кричит с раскрытыми от ужаса глазами, машет руками в сторону своей комнаты, — там… там… он упал… Стас, помоги!       Станислав Владимирович строго настрого приказал обращаться к нему по имени-отчеству и по тому, как раб Арсений зовёт его, сокращая имя, понимает, что случилось что-то из ряда вон выходящее.       Неудивительно, что визжит Арсений — его головная боль, самый вредный из вереницы джиннов, но, зараза, самый красивый и пользующийся спросом. За его шкуру Станислав Владимирович дерёт три цены, очередь расписана на месяцы вперёд и клиенты бьются за него насмерть.       Станислав Владимирович натягивает кепку поглубже на лысую черепушку и идёт по коридору, в котором стоит бледный Арсений. Не прикрывая срам, дрожит плечиками, поглядывает в сторону своей комнаты и, кажется, всхлипывает. Актёр.       — Что там? — не заходя в комнату, Станислав Владимирович уже знает, что увидит, но хочется раскаяния во взгляде Арсения прочесть. Ан нет, тот играет, полностью отдаваясь роли.       — Я… я… — веки покрасневшие, руки неестественно заламывает, — я сосал, а он на пол повалился… быстро… глаза закатил… я ничем ему помочь не смог.       Помочь не смог. А помогал ли? Арсений, Арсений, ну кого ты провести хочешь.       — Не ори, всех клиентов распугаешь! — Носатый Стас за локоть Арсения в комнату затаскивает, — и прикройся, ритуалку вызову.       Арсений, не обращая внимания на Стаса, осматривающего тело на полу, накидывает на себя халатик:       — А можно я к себе пойду? — жалостливый взгляд из-под опущенных ресниц может подействовать на любого кроме Стаса.       — За это? — Стас кивает в сторону бездыханного тела, — за это ты хочешь к себе? Смею напомнить тебе, Арсений, что лампа является моей собственностью, как и ты сам! И отдых в ней — это привилегия. Понимаешь? Привилегия за хорошую работу, за исполнительность, за похвалу от клиентов! За пополнение бюджета! А не за это вот!       Понимая, что Стас ни на йоту не поверил его игре — что ж, блять, он навыки что ли растерял? — Арсений зло выкрикивает:       — На хуй ты мне тогда таких подсовываешь, старых и больных? Они мрут как мухи от своих таблеток, я здесь при чём?       Доля правды в словах раба Арсения имеется, ошалелые деды во вред здоровью тащатся за удовольствием, и кто такой Стас, чтобы им отказывать? Хитромудровыебанный документ о взятии ответственности на себя при сексуальных утехах подписывает каждый клиент, не особо всматриваясь в набор букв, под действием Виагры думая к тому моменту только колом стоящим членом. Так что — да, ответственность Арсения здесь минимальна, ну сосёт он превосходно, при анале спинку погибает так, что сердце и у здорового человека от вида округлых ягодиц заходится, что взять с предпенсионеров и им подобных.       — Ладно, сегодня отдохни, — смягчается Стас, — завтра на шесть утра у тебя клиент.       — В лампе отдохнуть? — Арсений не может скрыть довольную улыбку и крутится на пятках в сторону выхода.       — Нет! Здесь останься, сам сдашь его ритуальщикам.       — А потом… в лампу? — улыбка сползает с лица Арсения.       — Нет!       Больше ни слова не говоря, Станислав Владимирович выходит из комнаты и Арсений, теперь уже, действительно, с жалостливым видом, заваливается на кровать.       Кондиционер не работает с прошлой недели, превращая комнату в подобие подвала. Не в зябкий, мрачный склеп, а в раскаленную печь, затерянную глубоко под землей. Спёртый воздух обволакивает, как мокрая тряпка, лишая возможности свободно вдохнуть. Плотно зашторенные окна лишь усугубляют эффект, не пропускают ни единого лучика света, ни малейшего дуновения ветерка. Полумрак, усиленный духотой, давит на сознание, превращая даже самые простые мысли в тяжкий труд. Ситец на стенах был когда-то алым, но теперь зияет выцветшим цветом словно щёки стареющей куртизанки, потеряв свои яркие краски под бременем времени и чужих прикосновений.       Сколько он здесь? Скольких он ублажил за несчётные месяцы и годы? Как смириться, что ещё несколько столетий, тысячелетий он проведёт, вылизывая чужие задницы и глотая противную сперму? Ответ Арсений знает — столько, сколько его лампа будет находиться у Носатого Стаса. И вопреки всей злости на него, Арсений глубоко выдыхает — в памяти вспыхивает, что до Стаса он принадлежал злодею, имя которого по сей день пытается забыть. Но забыть ад невозможно — сотни смертей от эпидемий, которые выкашивали города и сёла под ноль; массовые смертоубийства — Арсений никак не мог не исполнять желания безумца. Тысячи загубленных душ грузом висят на нём и, попав в сексуальное рабство к Стасу вместе с другими джиннами, Арсений был даже рад — отключаться от физической оболочки во время сексуальных игрищ ему давалось легко и в лампе он нагонял упущенное, восстанавливая своё ментальное здоровье.       Но Носатый Стас со временем стал жестить, позволял пользоваться лампой реже и реже, от чего Арсений злился, ненавидел всех вокруг и себя — память никак не избавлялась от воспоминаний, что когда-то джинны вроде него исполняли желания иного рода: доставляли возлюбленной предводителя букет из миллиона роз, строили за ночь дворцы невиданной красоты, заселяли шикарный сад экзотическими птицами.       Арсений недоумевает — куда подевались обычные нормальные человеческие желания? Никто, абсолютно никто — а Арсений знает, он предлагал — никто не согласился обменять извращённый секс на спортивную тачку или кучу бриллиантов. Мир потихоньку сходит с ума — всем непременно нужно затолкнуть ему в жопу кулак или трахать его с кляпом во рту, связанного и подвешенного на верёвках к крюку на потолке.       Где в списке сексуальных предпочтений, которые равны извращениям, затерялась любовь? Родившись джинном, его сызмальства учили, как исполнять заветные желания во благо, соединять влюблённые души и дарить ласки страждущим. Но на практике ему доставались желания иного рода.       Так хочется любви, тяжело вздыхает Арсений. Как выглядит любовь? Вот бы почувствовать, каково это — любить и быть любимым. Но кто исполнит его желание? Если бы джинны имели право исполнять желания друг друга, уж Арсений нашёл бы выход…       Стук в дверь обрывает печальные мысли, но Арсений не двигается, лишь закидывает полу халата, прикрывая обнажённое бедро.       — Войдите!       На пороге появляется крепенький невысокий мужчина в очках:       — Мы с ритуалки, вызов поступил.       Арсений машет рукой в сторону бездыханного тела на ковре.       — Ого, большой, — зашедший мужчина держит носилки двумя руками, — не справимся, Антох, — мотает головой, обращаясь к следом зашедшему высокому парню.       Арсений глазами ведёт за скользнувшим взглядом паренька — сразу видно, новенький, удивлённо смотрит на распластавшегося мертвеца. С того омерзительно свисают складки кожи, а некогда накачанный Виагрой член скукожился словно сморчок.       — Он умер? — паренёк задаёт глупый вопрос, — от чего?       Невысокий очкарик толкает того в бок и обходит, оглядывая тело:       — Его бы накрыть, — и поворачивается к Арсению, — у вас простынка есть?       — У меня? — высокомерно отзывается Арсений.       Мужчина спохватывается, обращается к пареньку:       — Антох, в машине пакеты есть, тащи два, укутаем.       Но паренёк стоит в прострации и никак не может отвести глаз от тела.       — Стой здесь, — очкарик выходит за пакетами.       Арсений грациозно поднимается с постели:       — Новенький?       — Угу, — кивает тот, — у вас тут что, бордель?       — Догадливый.       Голос паренька выражает лишь любопытство, сам он оглядывается по сторонам:       — Вам нравится здесь?       — А с какой целью интересуешься? Клиентом хочешь стать?       Уши у парня вспыхивают красным цветом, он взгляд отводит:       — Что вы… я не такой…       Зря он это сказал. Арсений хоть и выглядит молодо, но прожил на этой земле не одну тыщу лет, и в разных ипостасях побывал. Его ненавидели, оскорбляли, насиловали, издевались. Он с этим справлялся, но вот жалости к себе терпеть не мог.       — Какой такой, а? — в глазах мелькает злой огонёк, — грязный? Недостойный? А ты сам кто такой, чтобы меня оценивать?       — Простите, я не это имел в виду.       Арсений шагает к нему, что полы халата распахиваются и голые ноги сверкают. Парень непроизвольно взгляд переводит на бледную кожу, спохватывается и отворачивается. Но Арсения уже не остановить, голос его звучит ядовито:       — Посмотри на себя, калача! Да тебе до меня тянуться не дотянуться, у тебя за всю жизнь таких как я не будет! Кто ты такой, чтобы меня жалеть?       Они стоят посреди комнаты и между ними на полу труп, как черта, которая разделяет светлое и тёмное. Парень отводит взгляд, лицо его напоминает помидор:       — Простите, я не хотел вас обидеть…       — Не родился ещё тот, кто меня обидит! А вот жалеть не смей!       — Ещё раз простите…       Арсений сам напоминает помидор, бледная кожа на груди раскраснелась, розоватые пятна ползут по щекам. Он ещё руки вскидывает, словно пальчиком грозит, и полы халата, держащиеся на честном слове больше, чем на пояске, от манипуляций руками распахиваются. Антон, старающийся не смотреть Арсению в глаза, упирается взглядом в аккурат на болтающийся член.       Этот член отличается от лежащего на полу. Не маленький сморчок, а агрегат вполне внушительных размеров, аккуратный, здорового розоватого цвета. Антон не придумывает ничего лучше, чем прикрыть глаза и замереть в позе солдатика, стоящего на посту.       — Эй! — Арсений щёлкает пальцами перед его лицом. — Тебя спрашиваю, кто ты такой, что жалеть меня смеешь?       — Прикройтесь.       — Что?       — Прикройтесь, пожалуйста, — голос у Антона деревенеет, звучит глухо.       Странный он, конечно. Что, членов никогда не видел? Да таким членом как у Арсения любоваться и любоваться, а этот глаза зажмурил.       Арсений запахивает халатик и завязывает потуже пояс.       — Чего испугался, глупый? Члена моего?       Антон приоткрывает сначала один глаз, видит ухмыляющегося Арсения, потом распахивает второй.       — Не испугался.       И вид у него немного… пришибленный, что ли. Кончики ушей пурпуром горят, губы пересохшие закусывает. Труп на полу на него меньшее впечатление произвёл.       — Испугался, я же вижу. — Арсений голову на бок скашивает, смотрит придирчиво, — ты девственник, что ли?       Глаза парня начинают бегать по сторонам, от щёк краснота отливает, сменяется серой бледностью.       Ого, таких Арсений давненько не видел.       — Девственник?       — Да. — Произносит Антон с поникшей головой.       — Тогда понятно…       Арсений бы приспросился, как можно дожить до — сколько ему? По любому больше двадцати — и во времена технологического прогресса остаться девственником? Хотя… столько игрушек существует, что как раз-таки и можно.       Но дверь открывается, и напарник Антона затаскивает пластиковые пакеты и под чётким своим руководством они вдвоём с Антоном впихивают в них не окоченевшее ещё тело.       Арсений молча наблюдает за ними со стороны, присев на кровать и закурив тонкую сигару, — Стас в лампу не пустит, а от стресса избавиться нужно.       Надо же, как бывает в жизни, думает Арсений, глядя на Антона: каким он будет, когда войдёт в расцвет мужской энергии — нежным и ласковым с партнёром или заботящимся только о себе? И каким станет под конец своей жизни? Встретит старость с достоинством или разорит себя по походам к рабам Носатого Стаса?       Мысль, что Антон может оказаться обыкновенным гетеросексуалом, в голову Арсению не приходит. У него гей-радар настроен с точностью до полувзгляда, а во взгляде Антона на его член Арсений точно не ошибся в опознании ориентации молодого парня.

🖤🖤❤️

      Неделя пролетает незаметно, Арсения ебут в хвост и гриву в прямом и переносном смысле. Каждый день — новые клиенты, все как на подбор престарелые ловеласы, пытающиеся поймать ускользающее либидо с помощью чудо-таблеточек. Стас требует ежечасного повиновения, применяя систему штрафов за заблёванное внутренностями желудка и противной старческой спермой постельное белье, и Арсений чувствует, как из него выжимают последние соки.       Отдыхать ему… негде. Выйдя из физического тела, пока то лежит на кровати, Арсению некуда податься, негде почерпнуть энергию и восстановить собственные силы. Его лампа, его многовековое пристанище стоит в кабинете у Носатого, но занять её без разрешения на то собственника лампы Арсений не может — увы, такие дурацкие правила придумали ещё до его рождения. Отлучение от лампы Арсений переживает очень тяжело и Стас, зная это, наказывает его, ставя запрет на вход в лампу.       Арсений злится, но перечит Стасу, уткнувшись лицом в подушку. Носатый в своё время явился спасителем Арсения, отвоевав его у душегуба. Только лишив жизни предыдущего владельца лампы, у Арсения может появиться новый хозяин. И Арсений так устал от раздвигания ног и постоянного ощущения чужих членов в жопе, что очень бы надеялся на падающий кирпич прямо на лысую макушку Носатого, но прежде он хотел бы получить свободу, ведь смерть хозяина без передачи прав новому владельцу лишит Арсения дальнейшего существования.       Иногда Арсений задумывается, каково это — быть свободным? Изредка он мечтает о воле, но о ней он знает мало, а потому она заперта в разделе несбыточных мечт. Одно Арсений знает точно — только хозяин сможет дать джинну независимость, а надеяться на такой подарок от Стаса считается недопустимым занятием.       Арсений впадает в меланхолию, и Стас наказывает его ещё сильнее, заставляя сосать члены без перерыва на сон и отдых. На просчёт ходов и построение интриг по свержению Стаса с поста хозяина его лампы у Арсения банально нет энергии, он канючит у Стаса разрешение на вход в лампу, но тот оказывается непоколебим.       Лёжа ночью без сна, Арсений пытается посчитать количество предыдущих хозяев, но сбивается со счёта. Тогда он идёт другим путём и вспоминает состояния, в которых пребывал, и оказывается сильно разочарованным — добро он приносил много веков назад. За последние столетия, не считая текущее, он больше служил чёрным рыцарем, следуя пагубным желаниям своих хозяев, чем джинном по своей сути.       Настоящее столетие под началом Стаса оставляет у Арсения чувство физической усталости и морального неудовлетворения. Носатый любит деньги и сколотил состояние на проституции джиннов, заставляя работать их сутки напролёт. И Арсений чувствует — он на грани.       — Арсений, через десять минут будь готов, новый клиент, — заглядывает к нему администратор.       — Как? Уже?       — Час прошёл, — пожимает плечами Оксана, имея в виду, что у Арсения было вполне достаточно времени на выковыривание из задницы чужой спермы.       — Оксан, что с кондиционером? Задохнуться можно, — жалуется Арсений на нехватку свежего воздуха в помещении.       — Нужно фильтры прочистить, пока некому. Нового работника ещё не взяли.       Предыдущий их подсобный рабочий, «принеси-подай», который и бутылку с водой в кулер поставит, и лампочки поменяет, и замок в туалете починит, был вышвырнут Стасом за провинность пару недель назад.       — А службу вызвать? — зачем-то спрашивает Арсений, зная скупердяйство Носатого.       Оксана вновь жмёт плечами — бездействие начальства не обсуждается.       — Снова старый? — Арсений задаёт вопрос чисто для галочки, знает ведь, что Стас плотно закрепил за ним ублажение престарелых богатеньких папочек.       Оксана оставляет вопрос без ответа.       Арсений наскоро прихорашивается, смотрит в зеркало, репетируя вымученную улыбку, — за унылый взгляд, встречающий клиентов, Стас с него дерёт три шкуры — и укладывается на кровать в привлекательной позе, оголив грудь и округлое бедро.       Минуты истекают с тиканьем секундной стрелки и в дверь неуверенно стучат. Обычно клиенты, отвалившие дохулион рублей, открывают дверь с пинка.       — Войдите! — Арсений возлежит на кровати как на троне и выгибается в спине, выставляя фигуру в выгодном свете.       Дверь поскрипывает и в проёме возникает та самая каланча по имени Антон.       — Эй, ты! — Арсений прикрикивает на него, ещё не хватало трупоуборщику с клиентом встретиться. — Вон пошёл! Нет здесь мёртвых тел!       Но парень входит и плотно прикрывает дверь. Вид у него немного застенчивый, он жмётся на пороге, молчком, без приветствия снимает обувь.       Красивая поза Арсения на такое хамство ломается, и он соскакивает с кровати разъярённой фурией, но вид скромно стоящего парня пронзает догадкой и мат, за который тоже можно получить штраф, вылетает сам собой:       — Ты? Ты, блять, и есть клиент?       — Вы не волнуйтесь, я…       Господи, он с Арсением на «вы».       В голове куча мыслей от «как же повезло лицезреть молодое тело» до «этот олух банк ограбил?». И, самое главное: девственнику никто не даёт, что он решил набраться опыта с проститутом? Навряд ли Антону известен факт, кем является Арсений на самом деле.       Арсений обходит Антона кругом, смотрит на него как на диковинку. Никто так Арсения не удивлял не то, что в ближайшее время, а за последние столетия.       — Ты что, банк ограбил?       — Нет.       — А где деньги взял?       — Накопления были.       — Много? — Арсений никогда не вдавался в подробности, во сколько его красивую жопу оценивает Стас. Знает, что дорого, но насколько дорого?       — Достаточно.       — На сколько меня купил? — Арсений пытается язвить — даже если Антон ограбил банк, наверняка заплатил не больше, чем за час.       — На много.       Н-да, парень неразговорчивый попался. Арсению этот спектакль начинает нравится, и он заходит с другой стороны.       — На что деньги копил?       — На квартиру.       — Не жалко? — Арсений прищуривается и кривит губы в ехидной ухмылке.       Антон молча мотает головой.       Интересно, на что он рассчитывает? Хочет войти к Арсению в доверие, надавить на жалость и получать бесплатный секс в дальнейшем? Вроде с первого взгляда показался не идиотом, а ведёт себя хуже него.       Арсений оглядывает его с головы до ног, пытаясь разгадать загадку идиота по имени Антон. Антон стоит, невольно ссутулившись, что выдаёт смущение, щёки окрашены предательским румянцем, сдавая с потрохами внутреннее смятение. Он нервно переминается с ноги на ногу, пытаясь найти опору в неустойчивом грунте чужого внимания и время от времени незаметно вытирает влажные ладони о свои брюки.       Арсений не преследует цель вогнать того в состояние ступора, но и прерывать диалог не хочется.       — Сейчас по съёму мотаешься?       — У Димки ночую.       — Тот, низенький в очках? — Арсений припоминает, что плотненького парня из ритуалки встречал раньше.       — Да, друг мой.       — Друг твой знает, что ты деньги для хаты слил на проститута?       Уши и щёки парня вновь вспыхивают алым цветом.       — Ну что ж, — в Арсении просыпается учительский тон. Странно ощущать, но кажется он чувствует довольство собой — впервые кто-то ведёт себя с ним не по-хамски и робеет при его присутствии, — раздевайся, ложись, раз пришёл.       Антон от его слов отшатывается и вскидывает на него испуганный взгляд:       — Вы… вы не подумайте… я не за этим.       Арсений, уставший от жизни и её причуд, искренне удивляется. Ну вот, кажется, он повидал всякое — от падающих с неба долларов до политиков, говорящих правду. Но, видимо, вселенная решила, что в его коллекции идиотов не хватает экземпляра, который заплатил деньги за то, чтобы… ничего с Арсением не делать? И стоит теперь, как школьник на первом свидании, только вместо букета — минус на первоначальный взнос по ипотеке, а вместо трепетного взгляда — панический ужас в глазах.       Арсений качает головой — видимо, он пропустил какой-то поворот в эволюции. Или, может, это новый вид мазохизма — платить за страдания, а не за удовольствие?       — Антон, — Арсению даже становится обидно, что кому-то наплевать на его шикарное тело, — я знаю, что ты девственник и молодец, что выбрал меня для первого раза. Не волнуйся и постарайся расслабиться, иначе придётся повторять, но, боюсь, твой кошелёк не выдержит таких трат.       — Я… не за этим пришёл…       — А зачем? — Арсений действительно ничего не понимает.       — Подумал, что вам должно это… надоесть…       Всё-таки пожалел. Вот сейчас Арсению действительно обидно — как бы он не молодился, а в глазах юного поколения ничего, кроме жалости не вызывает.       — Сколько тебе лет? — обращается к Антону.       — Двадцать три…       По сравнению с Арсением почти ребёнок. Внешне Арсений выглядит, ну или думает, что выглядит лет на тридцать с копейками, и в памяти уже не осталось моментов, когда он был таким молодым как Антон.       — Как же ты девственником до сих пор остался? Что, претендентов не было?       — Были, но я… по любви хочу…       Вот это поворот. В голове Арсения, привыкшего к цинизму и сделкам, признание шумит, словно ветер в пустой трубе. По любви, значит? Это настолько стало чуждо миру Арсения, он как будто видит перед собой единорога, пасущегося на помойке. Антон не впал в грехопадение не потому, что не было вариантов, а по собственному выбору… Чистота, не запятнанная расчётом.       Антон словно пролез в голову Арсения и озвучил сокровенное: по любви хочу. Слова как глоток свежего воздуха в затхлой комнате. «Что за странный зверь передо мной? Святой или просто дурак?» — мечутся мысли Арсения, перемешиваясь с неведомым раньше уважением.       Арсению даже на мгновение становится стыдно за свой полуголый наряд — халатик едва доходит до середины бедра, рюшечки отвратительные, вырез до пупка. Ему хочется прикрыться, но в комнате духота, неработающий кондиционер превращает спальню в парную и мысли в голове Арсения закипают, он растерянно крутится, не зная, куда присесть — в комнате кроме кровати даже стульев нет.       — Ты не стой… — сейчас они с Антоном похожи в своей растерянности, — присаживайся… на край кровати… я на другой сяду.       — Я вам к чаю… зефир принёс… — Антон вытаскивает из внутреннего кармана куртки пачку подтаявших сладостей.       — Чай чёрный или зелёный будешь?       — Зелёный, если можно.       В душной комнате, столбик термометра в которой ползёт вверх, Арсений наливает им с Антоном чай в кружки из допотопного сервиза, стоящего на столике разве что для красоты.       — Давайте я вам помогу, — Антон протягивает руки к кружке кипятка.       На кровати, больше напоминающей увядший букет для похорон похоти, царит непривычная тишина. Под слоем вычурной позолоты покрывала и удушливых ароматов дешевых благовоний пробивается что-то тихое, домашнее. Двое мужчин — один, привыкший к отсутствию положительных эмоций на фоне беспорядочных связей, другой, еще не познавший плотских утех, — сидят на краю кровати и пьют чай.       В воздухе висит неловкое молчание, но оно не давит, а скорее успокаивает. Арсений, удивленный своим внезапным спокойствием, ловит себя на мысли, что ему просто хорошо. Никакой срочности, никакой похоти, только тёплый чай в руках и тихое присутствие другого человека. Он не понимает, что происходит, но поддаётся этому странному настроению. Откусывает кусочек приторно-сладкого зефира, неспешно отпивает чай, и с удивлением осознаёт, что это действительно приятно. Просто молчать, пить чай и чувствовать, как уходит напряжение, как комната, пропитанная чужими желаниями, вдруг наполняется каким-то другим, нежным и хрупким чувством.       — Люблю в шоколаде, — губы и пальцы Арсения вымазаны растаявшим шоколадом, он слизывает его языком с довольным видом, — сто лет не ел зефир.       — Я люблю его заморозить сначала, на улице или в морозилке, и горячим чаем запивать.       Антон сидит на краю продавленной кровати, большая кофта немного нелепо смотрится на его ладно скроенном теле. Он сосредоточенно жуёт зефир, откусывая маленькими кусочками, и запивает его чаем с характерным, чуть громким прихлёбыванием, которое в обычной обстановке вызвало бы у Арсения раздражение. Но сейчас, в этом удушающем жаром помещении, где капельки пота блестят на висках Антона, чавканье кажется частью какой-то домашней симфонии. Арсений смотрит на него и ловит себя на мысли, что, несмотря на странное место и обстоятельства, такого душевного чаепития у него никогда не было.       — Спасибо, — Антон делает последний глоток.       — Тебе… спасибо, — Арсений отставляет кружки на столик и вытирает салфетками губы и пальцы.       Антон продолжает сидеть на краешке кровати и Арсений присаживается на другую сторону. Он, не привыкший, что в комнате грехопадений рядом с клиентом он может бездействовать, ощущает себя словно птица, попавшая в западню, но вдруг обнаружившая, что клетка открыта. Инстинкты требуют действовать, соблазнять, отрабатывать заплаченные деньги, но что-то в этом юном, смущённом лице, что-то в его невинном поведении парализовало привычные механизмы. Арсений судорожно перебирает в уме возможные варианты развития событий, но каждый кажется неуместным, фальшивым. Он словно разучился быть тем, кем был — проституткой, торгующей телом. Теперь он просто Арсений, сидящий рядом с незнакомым парнем, и это ощущение непривычной нормальности пугает его больше, чем любой крик или насилие.       — Антон, а ты чем по жизни занимаешься? — прогоняя наступающую на пятки панику, Арсений облокачивается на подушку у спинки кровати.       — Я из маленького городка, приехал в столицу за лучшей жизнью. Отучился на менеджера, но никогда не работал по специальности… какое-то наебалово эти продажи. Пытался, конечно, устраиваться, но не моё это. Впаривать людям всякую хрень, лишь бы план выполнить — противно. Даже на медбрата и массажиста начинал учиться, но бросил. В больнице утки выносил, перевязывал там, уколы всандаливал. Так что постоянной работы у меня нет. Перебиваюсь как-то. То листовки раздаю, то грузчиком подрабатываю, то краны чиню или обои переклеиваю. Друг Димка иногда подкидывает что-нибудь, если у него заказы есть. Нормально, жить можно.       Антон говорит негромко, просто, будто рассказывает о погоде, а не о своей жизни, без надрыва, без жалоб, принимая свою жизнь такой, какая она есть. Поза у него расслабленная, первоначальное стеснение отступает, оставляя после себя какое-то лёгкое спокойствие. Кажется, что он просто делится частью себя, не пытаясь произвести впечатление или оправдаться. Просто говорит, как есть.       Арсению стыдно, но он, не под стать моменту, решает напомнить о цели его визита — теперь он проникся тонким чувством жалости, что парень слил все свои деньги, чтобы попить чай в компании проститута и просто поговорить.       — Антон, ты же понимаешь, деньги тебе не вернут…       — Не беспокойтесь об этом, — Антон делает останавливающий жест рукой, — я же сказал, что не за этим пришёл.       — А… зачем?       — Просто вы выглядели тогда таким… беззащитным и мне показалось, что чем вы тут занимаетесь, вам… не нравится.       — И? Ты решил… Что?       — Ну, может вам просто поговорить захочется или отдохнуть, чтобы вас никто не… тревожил.       Может быть Арсений случайно попал в рай или звёзды, сжалившись над его измученной душой, снизошли и подарили ему желаемое? Ведь… об Арсении никогда никто не заботился, бескорыстно, не требуя ничего взамен. В его жизни всегда были только обязанности и бесконечная гонка за выживание. Ему никогда не предлагали чай и зефир, не пытались понять, что он чувствует. Он всегда был один на один со своими проблемами, а теперь рядом сидит тот, кто просто сделал ему приятное. И это настолько ново и непривычно, что Арсений боится поверить в реальность происходящего — неужели мир не прогнил насквозь и в нём существуют такие вот экземпляры? На Арсения накатывает страх, что сон вот-вот закончится, и он снова окажется наедине с безысходностью своего существования.       Глаза сами собой закрываются — то ли от разливающегося тепла после выпитого чая, то ли от нежелания, чтобы Антон прочёл в его взгляде смятение, то ли усталость закрывает его веки. А может он просто не чувствует опасности рядом и организм, измученный отсутствием отдыха, принимает его состояние будто он очутился в лампе.       Антон не мешает, не двигается, сидя на краю кровати, его присутствие в комнате ощущается разве что тихим дыханием и тонким ароматом освежающей туалетной воды.       Умиротворение окутывает Арсения, как теплое одеяло, и затылок утопает в мягкой подушке, поглощая остатки напряжения. Тревожные мысли, клубившиеся в его голове как назойливые мухи, вдруг исчезают, оставляя после себя звенящую тишину. Он отпускает контроль, отдаётся во власть моменту, позволяя себе раствориться в этом ощущении покоя. Хочется продлить его, удержать ускользающую негу. Он шепчет себе: «Только пять минут… Просто полежу так пять минут, и всё». Но в глубине души он знает, что эти пять минут — украденное счастье, короткая передышка перед возвращением в реальность. И все же, он крепко держится за них, как за спасительный круг, позволяя себе на мгновение забыть о проблемах, заботах и тревогах. Просто дышать, чувствовать мягкость подушки и наслаждаться тишиной. Пять минут блаженного покоя, украденных у вечности.       Минутная стрелка завершает пятиминутный круг, и Арсений открывает глаза: Антон по-прежнему сидит на краю кровати, только взгляд у него будто стал ещё теплее и сам Арсений накрыт тонким покрывалом. Тело совсем невесомое, лёгкое, без ломоты и ощущения усталости.       Он переводит взгляд на настенные часы и глаза его распахиваются:       — Я что, уснул?       — Немного.       Арсений выкарабкивается из-под покрывала и потягивается — боже, он давно не чувствовал себя таким отдохнувшим.       Взгляд его приобретает фокус и стрелки часов математически складываются в цифры — он проспал несколько часов?       — Почему не разбудил?       — Вы так сладко спали, — взгляд Антона добрый, лучики в уголках глаз разбегаются маленькими стрелочками.       Арсений так и не знает, сколько бабла отвалил Антон за его здоровый сон, но вид сидящего напротив парня не выражает разочарованности и Арсений успокаивается — он же не вымогал у того деньги, Антон в здравом уме и твёрдой памяти принял решение.       — Мне пора, — Антон поднимается на ноги.       Чёрт дёргает Арсения за язык:       — Ещё придёшь?       Ну мало ли, может тому наследство на голову свалится, и он сольёт его на времяпровождение в компании Арсения.       — Конечно, приду, — Антон обувается и останавливается около двери, — обязательно приду, Арсений.       Провожая взглядом сутулую спину, скрывшуюся за дверью, Арсений внезапно остро ощущает пустоту. Пустоту не только в комнате, но и внутри себя. Медленно возвращается в постель, ложится и прикрывает глаза. Перед внутренним взором всплывают моменты последних часов: теплый чай, сладость на языке, спокойный голос… И осознание того, что это — лишь мимолетное касание чуда, случайный подарок судьбы. Слёзы, горячие и соленые, беззвучно текут по его щекам, впитываясь в наволочку. Это не слёзы сожаления, а слезы благодарности и одновременно — щемящей тоски. Тоски по тому, чего у него никогда не было, и, возможно, уже никогда не будет. Тоски по заботе, теплу, простому человеческому участию. И страха — страха вернуться в привычную колею с членами и грязным сексом, где нет места этим внезапно нахлынувшим чувствам.

🖤❤️❤️

      — Мразь такая!       Арсения держат за волосы крепко, тянут назад грубо, рывками. Вкупе с членом в заднице и кровавыми царапинами на спине вечер не обещает быть томным. Терзаемый очередным клиентом, слава богу, последним на сегодняшний день, Арсений не издаёт ни звука, закусив губу зубами, стоя в коленно-локтевой, двигается в такт поступательным движениям и закрывает глаза.       Отключается от физического тела, улетает в бессознательное. Это его способ не сойти с ума от круговерти унижения и боли. Носатый Стас по-прежнему не пускает его в лампу, но кормит, поит и одевает исправно. Пока Арсений был в душе, в перерыве между клиентами кто-то починил кондиционер в его комнате — видимо, взяли нового «принеси-подай».       Арсений глотает прохладный воздух и чувствует, что мужик за спиной приближается к оргазму, а значит сейчас грязные словечки будут громче, член раздерёт стенки ануса, вдалбливаясь резче, жёстче, сильнее; цепкие пальцы оставят отметины на округлых бёдрах.       — Сука! Тва…рь! Сво…л…очь! — поток ругательств выливается на Арсения как и сперма, выстрелившая ему на поясницу. Жид за спиной шлёпает его по ягодице, размазывая собственную жидкость, — этот фетиш уже не является загадкой человеческой натуры, он присутствует в желаниях подавляющего большинства клиентов.       Сам Арсений не кончает — он давно превратился в робота, запрограммированного на выполнение определенной последовательности действий. Секс для него является лишь омерзительной работой, рутиной, в которой нет места чувствам и эмоциям. Он научился отключаться, уходить в себя, наблюдая за происходящим со стороны, словно смотрит чужое кино. Тела, запахи, прикосновения — всё это давно стало безразличным, вызывает лишь тошноту и отвращение. Он мечтает лишь об одном — чтобы всё это поскорее закончилось, чтобы он мог вернуться в свою лампу и снова погрузиться в спасительную пустоту. Он сломлен, истерзан, лишен способности чувствовать что-либо, кроме усталости и омерзения. И каждый новый клиент лишь подтверждает его уверенность в том, что он уже никогда не сможет стать прежним.       Клиент тем временем дышит тяжело. Потный, вонючий, валится на Арсения всей тушей, прижимаясь мокрым телом к его спине. Липко, противно.       — Сгинь! — Арсений не выдерживает, пытается столкнуть с себя ублюдка. Ублюдок, хоть и обессиленно лежит, из роли ёбыря не выходит, цепко держит жертву за волосы.       — Отпусти! — Арсений барахтается, чтобы выбраться из-под стокилограммовой туши.       Свинья за спиной мычит и тянет волосы на себя, на что Арсений изворачивается и кусает того за руку. В ушах стоит звук рвущейся кожи от острых клыков и на языке чувствуется металлический привкус. Вместе с воем за спиной Арсений получает кулаком в глаз, от боли срываясь на громкий крик.       Побои не то, чтобы норма, но джиннам частенько перепадает от разъярённых клиентов. Рваные рукава, синяки, сломанные рёбра — издержки профессии, о которых предпочитают не говорить. Самое ужасное, что Стас за них, своих джиннов, не заступается. Даже если клиент явно перегибает палку, его максимум — вялое «полегче, мужик». Это и неудивительно, ведь джинны считают Стаса своим хозяином, наивно полагая, что он защитит их, а тот видит в них лишь безропотных рабов, источников дохода.       Бессмысленно звать на помощь, угрожать, умолять — всё равно, что кричать в колодец. Стас глух к их страданиям, ему важны только деньги, а их безопасность — это уже не его проблема. Эта безвыходность, осознание своей полной беспомощности и делает существование джиннов невыносимыми.       Но в этот раз Стас врывается в комнату, едва Арсений закрывает рот после вскрика.       — На выход! — Стас кидает вещи лежащей туше на кровати. И обращается к Арсению, — у нас изменения в предоставлении услуги, он нарушил правила.       Клиент ретируется, как только натягивает штаны, а Стас осматривает синяк под глазом Арсения, наливающийся фиолетовой сливой.       Стас уверен, что и в этой ситуации вина Арсения очевидна, скорее всего, был не сдержан на язык, но клиенты, действительно, наглеют, а постоянные так вообще переходят черту — джинны всё чаще просят защитить их от неадекватов. Скрепя сердцем, Стас внёс в договор мелким шрифтом условие о недопустимости рукоприкладства.       В этот момент он думал отнюдь не о своих рабах — старые клиенты зажрались, наступило время влить новую кровь, создать дефицит, увеличить спрос и обеспечить приток денежных средств.       Арсений, каким бы долгожителем не был, оценить тайны придворного двора не в состоянии и вышвыривание клиента расценивает как заботу со стороны хозяина.       — Зайди к доктору, — уходя, обращается Стас к Арсению, — он примочку на глаз сделает.       На полном автопилоте Арсений принимает душ, проводит манипуляции по очищению своего физического сосуда, накидывает чистый халат и идёт к администратору.       — Оксан, у нас что, доктор появился?       Джиннам для восстановления только и нужно, что выйти из своего физического тела и отоспаться в лампе. Тело потихоньку придёт в себя, у него жизней больше, чем у кошки, и наличие доктора вызывает любопытство.       Синяк под глазом медленно расплывается на полщеки.       — Да какой там доктор, — она машет рукой и, зная, что уши Стаса её не услышат, выдаёт-таки тайну, — Носатый на всём жмотничает, а этот доктор от вида крови в обморок падает. Очередной «принеси-подай», лампочки вкручивает, кондиционер вон тебе починил, ночью охранять вас будет, мало ли что, — и хмыкает, — доктор, скажешь тоже, — но видя заплывший арсеньевский глаз, добавляет, — но ты зайди к нему, может лёд приложит, отёк спадёт. Он прямо по коридору, в подсобке сидит.       Несмотря на переживший стресс, Арсений летящей походкой вплывает в подсобку и его глаза округляются как пятикопеечная монета.       — Ты?       — Здравствуйте, Арсений, — Антон как и прежде, к нему на «вы». — О, кто это вас? — и тут же осекается, — присаживайтесь, я лёд принесу.       — Как ты попал сюда?       Антон заматывает кубики льда в полотенце и прикладывает к глазу Арсения. Тот сидит на стуле, и Антон смотрит на него сверху вниз:       — Денег у меня больше нет, а я ведь обещал, что мы увидимся.       Арсений чувствует, как тяжесть, давящая на грудь, немного отступает. Внутри что-то робко теплеет. Он осознаёт, что за последние годы почти разучился радоваться чужому присутствию, но сейчас, глядя на Антона, он испытывает странное, непривычное облегчение, словно в тёмной комнате вдруг зажгли слабый, но такой необходимый свет.       — Кондиционер ты починил?       — Ага. Ещё бутылку с водой в кулер поставил, лампочку в туалете вкрутил, замок отремонтировал. — Антон улыбается и Арсений рад этой улыбке. — Вот такой я мастер на все руки.       Но от нечаянного движения Арсений ойкает, и улыбка сползает с лица Антона:       — Вам больно?       — Терпимо.       — Он больше вам… не причинил вреда?       Арсений знает, что царапины на его спине заживут спустя пару дней, но забота Антона ему так приятна и он сам, не зная почему, поворачивается к нему спиной и спускает с плеч халат.       На спине, словно карта перепаханной земли, алеют длинные, неровные царапины, свидетельство чужой ярости, отпечаток страданий и унижения. Они тянутся от лопаток до поясницы, тонкими красными нитями прорезая бледную кожу.       Антон невесомо касается их кончиками пальцев, ведёт по всей длине, словно читает азбуку боли, начертанную на коже Арсения. Руки его дрожат, и Арсений чувствует трепетное сострадание, непривычную нежность, которую он давно забыл. Это прикосновение исцеляет, словно легкий ветер, уносящий с собой остатки страха и отвращения.       — Больно?       — Уже нет.       Антон стоит позади Арсения и не видит его взгляда, спрашивает с непониманием в голосе:       — Арсений… зачем вы здесь? Почему не уйдёте из этого страшного места?       Всё, что может сделать Арсений — это накинуть халат на плечи, встать со стула и, не оборачиваясь на Антона, выйти из помещения. В неприкрытую дверь Антон видит удаляющуюся по коридору стройную фигуру и сердце его заходится спазмом — он бы отдал всё на свете, чтобы забрать боль любимого человека.

❤️❤️❤️

      Арсений чувствует присутствие Антона за дверью на каком-то тонком, почти мистическом уровне, словно между ними протянулась невидимая нить, связывающая их воедино. Он понимает, что нужно объясниться с Антоном, но слова застревают в горле — Арсений никогда и ни с кем не обсуждал свою жизнь и очень боится, что, поведав тайну, их хрупкий мир, фундамент которому заложен из пары кирпичиков, разрушится.       Он покалыванием кожи ощущает, как высокая фигура несколько раз подходит к двери, Антон заносит руку для стука, но она зависает в воздухе, и спустя несколько секунд Антон разворачивается и уходит прочь по коридору.       Промучавшись без сна, к середине ночи Арсений решается пойти к Антону. Что гонит его в ночи к человеку, с которым он толком не общался, он себе объяснить не может. Беспокойство и предчувствие чего-то непонятного заставляет его подняться с кровати и подойти к двери. Он стоит в своей комнате на краю пропасти, не решаясь сделать шаг.       Наконец, собрав всю волю в кулак, он решительно открывает дверь и замирает, пораженный молнией. Прямо перед ним, в тусклом свете коридора, стоит Антон. Они смотрят друг на друга — и в этот момент мир вокруг перестаёт для Арсения существовать. Сердце его бешено колотится, дыхание перехватывает. Взгляд Антона, наполненный тревогой и участием, проникает в самую глубину его души, обнажая страхи и желания. В этом взгляде он видит всё, что так долго ждал: понимание, сочувствие, переживание, нежность. И осознание этого переполняет его, вызывая одновременно восторг и ужас. Он не знает, что сказать, что сделать, он просто стоит, словно зачарованный, глядя в глаза Антона.       — Арсений, простите, если я перешёл границы…       Договорить он не успевает. Арсений отступает назад и тянет его за рукав внутрь.       — Я должен тебе кое-что рассказать, Антон.       В отсутствии стульев они снова присаживаются на кровать. Арсений и не знал, что ещё даже не начавшийся разговор может так его взволновать. Руки сомкнуты в замок и лежат на коленях, и дрожат будто он школьник на уроке. Антон накрывает их ладонью, передавая своё спокойствие. И, кажется, это срабатывает.       — Антон, ты знаешь, кто такие джинны?       — Сказочные персонажи, исполняющие желания.       — Всё верно. А ты хотел бы… встретиться с джинном?       Антон слегка улыбается:       — Интересно было бы.       — И… какое бы желание ты ему загадал?       — Желание одно или три? Ведь в сказках джинн исполняет всегда три желания.       — Давай три.       — Так… У меня в детстве был кот, он давно умер, и это будет первым желанием — пусть он оживёт. Второе — хочу, чтобы придумали лекарство от рака, и, третье — пусть на Земле не будет войн. Всё.       Арсений вполоборота заглядывает Антону в глаза:       — И всё? А… для себя что-нибудь? Ну, кроме кота. Может ты машину хочешь или квартиру?       — Было бы неплохо, но это уже больше трёх желаний.       — Перечисли все.       Как бы Арсений хорошо к Антону не относился, он преследует свою цель и будто спорит сам с собой: одна часть Арсения кричит, что перед ним обычный человек, который сорвётся в тачки, наркоту и похоть, вторая часть в ожидании — вдруг Антон выберет то, ради чего Арсений затеял этот разговор.       — Я бы тогда тачку пожелал — большую, чтобы со своим ростом в неё влезть. И квартиру, иногда хочется свой угол, если честно. И плейстейшн, все линейки, — Антон смеётся со своего желания, — даже те, допотопные из моего детства.       — Играть любишь?       — Любил. Но и сейчас иногда возникает желание зарубиться.       — А… денег побольше хочешь?       — Типа в лотерею выиграть? Тоже было бы неплохо, хотя… не знаю… может окажусь слабым и сорвусь, проиграю всё… Поэтому нет, не надо.       Руки Арсения до сих пор накрыты ладонью Антона, но ему их хочется вытащить — как-то резко накатило разочарование от желаний Антона, главное-то он не озвучил. Арсений даёт ему ещё один шанс.       — А… любовь? Джинн может помочь встретить любовь и влюбиться.       — Нет, в этом помощь мне не нужна.       — Не хочешь любви? — Арсений всё-таки вытягивает руки из-под горячей ладони. Надо же, такой у Арсения опыт, а в людях до сих пор ошибается.       — Я уже влюблён, зачем мне помощь?       — Влюблён? — Арсений даже не пытается скрыть своего разочарования. И он никогда, ни на долю секунды не претендовал, что Антон может испытывать к нему чувства, но зависть — да, мирские грехи Арсению не чужды — колет в сердце. Зависть, что кому-то посчастливилось испытать любовь рядом с Антоном. — Давно влюблён?       — Относительно.       — И что… у вас всё хорошо?       — Надеюсь, у нас всё будет хорошо.       Арсений, когда это ему нужно, причисляет себя к гомо сапиенсу, человеку разумному, а потому испытывает эмоции, свойственные людям в состоянии недовольства. Желание открыться Антону пропадает тут же, как только он понимает, что теплота Антона, направленная в его адрес, является лишь проявлением качеств характера и совсем не связана с личным отношением Антона к нему.       Развесил Арсений уши, купился на внимание и участие.       — Ну всё, иди, — встаёт с кровати и открывает дверь, выпроваживая Антона из комнаты.       — Я чем-то вас обидел, Арсений?       И эта вежливость! На хрена он с ним на «вы»? Ещё раз хочет подчеркнуть пропасть между ними?       — Иди, Антон, мне выспаться перед работой нужно, завтра столько клиентов, столько! — Арсений наигранно восклицает, — хочу быть не безвольной куклой, а доставить всем удовольствие!       Во взгляде Антона ничего не меняется, он лишь пристальней смотрит ему в глаза, и Арсений пытается избавиться от молчаливого укора.       — На выход! — и уже в след Антону кричит, когда тот удаляется по коридору, — и кондиционер испортил, морозит теперь словно в Антарктиде!       Наверняка, непрофессионал Антон что-то нарушил в системе кондиционирования, ведь Арсения точно трясёт от холода. Зуб на зуб не попадает, по спине пробегает озноб, и он закутывается одеялом с головой и уже не сдерживает рыдания — ну почему, почему кто-то достоин любви, а он обделён этим прекрасным чувством? Он мучается, словно загнанный зверь в клетке собственных эмоций. Не понимает, что происходит, что он испытывает по отношению к Антону. Это точно не дружба — слишком много в этих взглядах, в этих случайных прикосновениях, в этом необъяснимом стремлении быть рядом. Но Арсений, по сути, никогда никого не любил и какими являются признаки данного чувства, не ведает. За тысячи лет своего существования он видел только алчность, похоть и жестокость, а любовь казалась ему сказкой для наивных смертных. Желание любви было всегда из разряда мечты и что такое есть любовь на самом деле, он не знает, не может даже представить. Это осознание накрывает его волной жгучей боли и вырывается наружу горькими слезами. Почему он, проживший так долго, никогда не задумывался о самом важном? Почему он позволил себе так очерстветь, так отгородиться от мира, что потерял способность чувствовать? Почему он, обладающий безграничной силой, был обделен самым ценным даром — способностью любить и быть любимым? Слёзы текут безудержно, смывая с его души остатки былого равнодушия, обнажая зияющую пустоту и жгучее желание заполнить её хоть чем-то, хоть каплей тепла и нежности.

❤️

      В прокуренном кабинете Стаса, где воздух кажется густым от запаха дешевого виски и пота, царит напряженная тишина. Стас, обычно такой уверенный и властный, сейчас выглядит растерянным и каким-то по-детски уязвимым. Он вертит в руках зажигалку, щелкая ею снова и снова, словно пытаясь высечь искру не только для сигареты, но и для своей заблудшей души.       — Ты думаешь, я чудовище, да, парень? — вдруг хрипло спрашивает Стас, глядя на Антона мутным взглядом. — Может, и так. Но даже у чудовищ есть прошлое, знаешь ли. Были и у меня когда-то мама и папа. И любили меня, наверное. Уже не помню, если честно. — Стас пристальнее всматривается в Антона, стоящего напротив. — Я сразу понял, когда ты вернулся и выкупил его на весь вечер, не походил ты на богатенького Буратино. А потом, когда ты попросился на работу, уже был уверен, что ты залип на Арсения.       Антон молчит, не зная, что ответить. Он видит перед собой не безжалостного сутенёра, а сломленного человека, и это зрелище вызывает странную смесь жалости и отвращения.       Стас усмехается, будто прочитал его мысли.       — Не строй из себя святошу, парень. Ты ведь тоже не ангел, верно? Но вот что я тебе скажу… То, что я вижу между тобой и Арсением… Думаешь, если меня здесь нет, я ничего не вижу? Запомни, даже у стен есть глаза и уши. А Арсений… Он у меня уже тыщу лет в рабстве и никогда прежде я не видел его таким. Эта его грусть. И нет, не от усталости. Это что-то другое. Не понимаю, что это, любовь, что ли? — Стас кривится, словно проглотил что-то горькое. — Любовь… Я с этим никогда не сталкивался. Слышал, конечно, сказки всякие, но чтобы вот так… У джиннов, знаешь ли, свои законы. Хозяин, рабство, все дела. Но есть одна легенда… Говорят, что хозяин у джинна может смениться не только в бою за лампу. Есть еще один способ… Любовь. Настоящая, искренняя, взаимная любовь джинна с целомудренным человеком, не познавшим плотских утех. Это случается раз в миллион лет. На моей памяти такого не было. Ты ведь ещё не был с мужчиной, по тебе видно…       Антон ни на грамм не верит в услышанное. Двадцать первый век, какие джинны? Но вместе с тем уравнение решается само собой — и Арсений зачем-то вопросы про джиннов задавал и Антон уверен, именно в этом и кроется причина «добровольного» нахождения Арсения в стенах похоти и разврата.       Стас минуту молчит, обдумывая что-то важное. Затем в его глазах мелькает какая-то безумная искра.       — Знаешь, что, парень? Я проверю. Прямо сейчас. Даже если это меня разорит.       Антон непонимающе смотрит на Стаса, не веря своим ушам. Стас машет рукой в сторону старого шкафа с прозрачными стёклами, за которыми на полках стоят десятки ламп. В приглушённом свете их поверхность отливает медью и излучает мягкое свечение.       — Там, в шкафу, среди всех ламп стоит лампа Арсения. Достань её. Сам. Если выберешь его лампу, значит, ты его хозяин. Значит, легенда — правда. И тогда… Тогда забирай его и проваливайте. И больше никогда не попадайтесь мне на глаза.       Антон замирает, не веря в происходящее. Неужели это правда? Неужели все так просто?       — Что стоишь? — рявкает Стас, — боишься, что не получится? Или боишься, что получится?       Антон, собравшись с духом, медленно подходит к шкафу. Руки его дрожат, но в глазах горит огонь надежды. Он открывает дверцу и заглядывает внутрь. Лампы — все разные, высокие и низкие, пузатенькие и стройные, блестящие и потемневшие от времени, как принцессы на выданье, предлагают себя, глядя на Антона мерцающим блеском.       Выбрать одну, принадлежащую Арсению — задача практически невыполнимая. Угадать или логически решить уравнение не получится, и Антон надеется, что сердце сделает за него правильный выбор.       Он закрывает глаза и представляет перед собой Арсения. Вспоминает, как он укрывал его спящего, охраняя его покой в этом проклятом месте. Как зачарованно смотрел на его пушистые ресницы, на его измученное, но такое красивое лицо, слушал его прерывистое дыхание, пытаясь уловить хоть какую-то подсказку о его внутреннем мире. Как бережно смахивал с его лица упавшую прядь волос, боясь нарушить хрупкий сон, и ощущал тепло его тела, когда они сидели рядом, и то странное, непривычное чувство покоя, которое охватывало его в тот момент. Вспоминает его царапины на спине, прикосновения к его коже. Все эти моменты, словно осколки драгоценного стекла, складываются в единую картину — картину его любви, первой, настоящей, вечной. И это дает ему силы.       Антон открывает глаза и взгляд останавливается на ней, лампе Арсения. Она стоит в глубине шкафа, на полке впереди неё составлены десятки таких же обезличенных сосудов. Антон протягивает руку и берёт её. В этот момент в комнате повисает звенящая тишина. Стас наблюдает за Антоном с каким-то странным выражением на лице — смесью любопытства, страха и надежды. Он ждёт чуда, в которое сам не верит. Антон держит лампу в руках, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Переводит взгляд на Стаса, потом на лампу, потом снова на Стаса.       — Ну что, парень? — хрипло спрашивает Стас. Ответ он знает — Антон выбрал именно лампу Арсения. Это ли не чудо? Но может Арсений успел рассказать ему, как выглядит его пристанище? И Стас готов поставить на кон всё — джинн может исполнять желания только своего хозяина. — Хочешь проверить, ту ли лампу ты достал? Решай. Сейчас или никогда.       Антон крепко сжимает лампу в своей руке — он уверен, его сердце не ошиблось.       — Оксана, позови ко мне Арсения! — кричит Стас администратору.       Минуты в ожидании Арсения проходят на поле битвы, и Антон со Стасом как дуэлянты, жаждущие ответить за нанесенное их чести оскорбление.       Арсений входит в кабинет, и его пронзает тревожное предчувствие. Воздух наэлектризован, словно перед грозой. Носатый Стас в неизменной кепке и Антон — два таких разных человека, выглядят одинаково взволнованными, но что между ними общего? Что может их связывать за закрытыми дверями? Взгляд Арсения цепляется за лампу в руках Антона — его лампу. Сердце начинает терзаться, хлопать крыльями раненной птицы, предчувствуя недоброе. Он, с его тысячелетним опытом, сразу понимает: произошло что-то важное, что-то, что перевернёт его жизнь.       — Здесь и сейчас, — повторяет Стас, глядя на Антона.       — Арсений, пожалуйста, сделай так, чтобы в этой комнате появился… зефир в шоколаде. — Просит его Антон с какой-то обреченной решимостью в голосе.       — Зефир? Зефир в шоколаде?       Что за нелепость? Зачем Антон просит его об этом? Он рассказал Стасу, что они пили чай и теперь Стас хочет наказать Арсения за это?       Но затем Арсений видит в глазах Антона то, что заставляет его замереть. Это не просьба, это приказ, желание хозяина, замаскированное под невинную просьбу.       — Зефир? — переспрашивает Арсений, пытаясь скрыть дрожь в голосе, — из морозилки?       — Да, — отвечает Антон, не отводя взгляда, — и чай горячий.       В этот момент Арсению становится всё ясно — лампа в руках Антона, слова, понятные только им двоим… Он больше не принадлежит Стасу. Он не принадлежит себе. Теперь он принадлежит Антону.       Стас, наблюдающий за этой сценой, вдруг расплывается в какой-то странной, печальной улыбке. Он видит то, чего никогда не ожидал увидеть в своём грязном мире — росток любви, пробивающийся сквозь асфальт порока и отчаяния.       Он переводит взгляд с Антона на Арсения, и в его глазах, в глубине, за слоем цинизма и жестокости, мелькает что-то похожее на раскаяние. Он вспоминает, как и сам когда-то мечтал о простом человеческом счастье. Давно это было, очень давно.       — Пожалуйста, ваш зефир из морозилки и горячий чай, хозяин, — Арсений делает театральный поклон, кивая в сторону подноса на столе, на котором стоит блюдце с зефиром и кружки допотопного сервиза с идущим паром от горячего чая.       Осознание от переломного момента накрывает их всех троих волной. Стас испытывает странную смесь облегчения и сожаления. Он понимает, что теряет не только ценный актив, но и часть своей жизни. Но в то же время он чувствует, что совершил что-то правильное, что-то, что искупит часть его грехов. Он больше не чудовище, торгующее чужими душами, он дал шанс любви, и у него остаётся надежда на то, что и в его собственной душе ещё не всё потеряно. Он смотрит на Антона и Арсения и понимает, что изменил мир двоих людей навсегда.       — Пойдём, — Антон берёт Арсения за руку и ведёт его за собой.       Позади остаются мрачный коридор; удивлённые лица, выглядывающие из комнат, специфический запах и звуки борделя.       Распахивая тяжёлую, пропахшую грехом дверь борделя, Антон с Арсением, словно вынырнув из сумрачного ада, ступают на залитую солнцем улицу. После духоты и спёртого воздуха их обдаёт свежим, пьянящим ветром, несущим ароматы цветущих деревьев и нагретой земли. Перед ними раскидывается яркая панорама — сочная зелень листвы, искрящаяся синева неба, пронизанная золотыми нитями солнечных лучей. Мир будто ликует, приветствуя их освобождение. Лучи ласково касаются их лиц, смывая остатки усталости и напряжения, благословляя на новую жизнь.       Арсений жмурится, чувствуя, как тепло проникает в каждую клеточку его тела, исцеляя старые раны и наполняя душу надеждой.       Антон крепко сжимает его руку, и они, как два заблудших путника, наконец-то нашедшие дорогу домой, шагают навстречу свету, навстречу своей любви.       — Арсений, — Антон отпускает его ладонь и протягивает ему лампу. — Она твоя. Ты свободен.       Арсений смотрит на лампу, потом на Антона. В его глазах — растерянность и какое-то новое, незнакомое чувство. Он только сейчас понимает всю глубину поступка Антона, осознает, что только любящий человек может отказаться от власти во имя любви. Антон отказывается от силы, от могущества, от возможности управлять им, от всего, что так ценится в этом мире. И всё это — ради него, ради Арсения.       — Ты… ты говорил, что влюблён… Ты в меня влюблён, Антон? — с трудом выговаривает Арсений, боясь услышать ответ — от него зависит его дальнейшая судьба.       Антон смотрит на него, и в его глазах плещется искреннее, почти детское умиление, смешанное с теплотой. Он касается лица Арсения своей ладонью, нежно, словно боясь сломать что-то хрупкое и драгоценное.       — Разве это не очевидно? — тихо шепчет Антон в губы Арсению. — Я, кажется, влюбился... в вас... в тебя... с того самого момента, как увидел. Влюбился в твою силу, в твою боль, в твою… душу. Влюбился в то, каким ты прячешься за маской цинизма и тоски, но в глубине остаёшься добрым и светлым.       Он проводит большим пальцем по щеке Арсения, стирая случайную слезу.       — Да, Арсений, я в тебя влюблён. До безумия. И, если ты позволишь, я хочу любить тебя всю свою жизнь.       В этот момент Арсений понимает, какое чувство его посетило. Не просто благодарность или привязанность, а та самая любовь, о которой он читал в книгах и слышал в песнях. Любовь, которая дарит крылья и наполняет жизнь смыслом.       — Антон, — Арсений смотрит ему прямо в глаза и шепчет в губы, его голос дрожит от переполняющих его чувств, — я… я не знаю, что это такое. Я никогда этого не чувствовал. Это… странно. Всё вокруг меня переворачивается, когда ты рядом. Сердце бешено колотится, и хочется… касаться тебя, чувствовать твоё тепло, видеть твою улыбку. Мне страшно, Антон. Страшно от этих новых, непонятных чувств, но… мне хочется быть рядом с тобой всегда. Наверное… наверное, это и есть любовь? Если это любовь, то я готов… готов отдаться ей без остатка.       Арсений впервые произносит это слово, и оно кажется ему таким новым, таким свежим, таким полным надежды. Он смотрит в глаза Антона и видит там отражение своей души — чистой, искренней и любящей. И он понимает, что его долгое, мучительное существование не было напрасным. Оно привело его к этому моменту, к этому человеку, к этой любви.       Арсений берёт лампу из рук Антона, но она... выскальзывает из его пальцев. Секунда тишины, и вот она уже летит вниз, беспомощно вращаясь в воздухе. Удар об асфальт — глухой, резкий, как выстрел. Она разлетается на осколки, словно древние кости и рассыпается мелкой крошкой, мерцая в лучах солнца последним прощальным блеском. Пыль веков поднимается вверх призраком былого рабства, и тут же рассеивается в воздухе, не оставив следа. Всё кончено. Прошлое разрушено.       Арсений сжимает ладонь Антона, переплетая их пальцы, и смотрит ему в глаза. В этих глазах — целый мир, полный надежды, любви и бесконечных возможностей.       — Пойдем? — тихо спрашивает Антон, нарушая молчание.       Арсений улыбается, и эта улыбка как восход солнца, разгоняющий тьму.       — Пойдём.       Арсений смотрит вперед, на залитую солнцем дорогу, и видит не только сегодняшний день, но и все грядущие годы, наполненные радостью, печалью, любовью и поддержкой. Он знает, что их ждет нелёгкий путь, но они пройдут его вместе, рука об руку, преодолевая все препятствия и радуясь каждому мгновению.       Антон сжимает его руку в ответ, и в его глазах — такая же уверенность и любовь. Они не знают, что их ждет впереди, но они уверены в одном — они будут вместе, всегда.       И, крепко держась за руки, они делают первый шаг в своё будущее, которое они создадут сами, своими руками, своим сердцем, своей любовью. И эта любовь, как маяк, будет освещать им путь, не давая сбиться с дороги и всегда напоминая о том, что они — не одни, что они есть друг у друга, и что вместе они смогут преодолеть все. Ведь любовь, как известно, творит чудеса. И их история — лучшее тому подтверждение.       The end