Шёл человек, шёл себе по миру

Элин - молодой рыцарь, пока что с ветром в голове. Он мечтает поскорее найти любовь и даму своего сердца. Взгляды его мечутся от одной к другой. Каждая краше предыдущей и за каждой он рвётся. За каждую из них он готов выйти на дуэль и за каждую готов биться на смерть. Но вот есть ли в этом смысл? Наверняка есть, по крайней мере хочется в это верить. Элин Флип уже как 2 года назад принял службу оруженосца Алана Уотсона и оставался всего год до конца его службы. В целом герцогу Флипу было не так важно уйдёт от него Уотсон или нет, ему сейчас было надо даму найти, а не с каким-то оруженосцем разговаривать на пустые темы. И вот, однажды он вернулся в родовой особняк и встретившись с оруженосцем громко сказал: - Алан! Вот и ты! Мы отправляемся в поход, пройдёмся по королевствам, посмотрим красоты, - конечно же под "красотами" он имел ввиду местных дам и юных дев, но вслух этого озвучивать он не стал. - Только представь как это будет весело, обойдём полмира, а то что уж сидеть в одном месте, негоже. Собирайся, завтра утром выдвигаемся! Алан не был удивлён такому энергичному предложению, так как от рыцаря можно было ожидать совершенно чего угодно, от такого до предложения улететь на Марс. И поэтому он озвучил своё согласие. - Конечно, господин Элин, завтра к утру я спущусь на крыльцо и отправимся, - подумав ещё с минуту он спросил. - Мы идём в сторону севера сначала? - Да, сначала туда, а потом посмотрим, - эмоции уже по угасли и поэтому прыгать на месте от счастья уже не так хотелось от того он попрощался с оруженосцем и ушёл в свои покои размышлять о завтрашнем. Что Алан, что слуги сейчас собирали дорожные вещи, Алан свои, а слуги для рыцаря, так как тот походу ушёл с головой в мечтания. К утру как оруженосец и обещал он стоял у парадного входа, но вот рыцаря там пока не было замечено. Постояв так минут 10 оруженосец решил присесть на лавочку и облокотиться спиной на ближайших столб. Не стоило ему этого делать, а потому что он уснул там, но это не страшно, ведь лишний час сна это хорошо. Да, именно час, не меньше, рыцарь то опоздал. Алан вздрогнул от резкого толчка в бок. Перед ним стоял Элин, уже облаченный в дорожный плащ, с нетерпением переминаясь с ноги на ногу. — Ты что, спать вздумал? Мы же в путь собирались! — в голосе рыцаря звенел упрек, но больше — предвкушение приключения. Он не дал оруженосцу опомниться, швырнул ему в руки свой дорожный мешок. — Держи. И веди себя бодрее. Негоже моему оруженосцу на первом же столбе клевать носом. Они тронулись в путь. Утро было ясным, холодным, дорога пустынной. Элин шагал впереди, расправив плечи, вдыхая воздух полной грудью. Левой ногой он наступал на влажную землю, правой — догонял, вышагивая свой собственный ритм, свой марш к великой любви. — Знаешь, Алан, — обернулся он, не сбавляя хода, — я ведь не просто так на север иду. Слышал, у герцога Лоханского дочь — красавица писаная. Волосы — словно спелая пшеница, глаза — как осеннее небо. За такой и в огонь, и в воду! Пуль не боюсь, сетей не страшусь! — Он громко рассмеялся, и эхо подхватило его смех, унося в голые ветви деревьев. Алан молча кивал, тяжелый мешок оттягивал ему плечо. Он шел следом, след в след, стараясь не отставать. Его взгляд был прикован к спине рыцаря — к плащу, развевающемуся на ветру, к уверенному повороту головы. — Горевать нечего, — продолжал Элин, будто говорил с невидимым оппонентом. — Завтра же её повстречаю! Или послезавтра. Или через неделю. Непременно повстречаю! Он не искал у неба подмоги, не оглядывался на усталого оруженосца. Он шел и смеялся. Шел, левой ногой догоняя правую. Шел за своей большой-огромной любовью. И не заметил, как за его спиной тишина стала гуще. Как взгляд, всегда ловивший его каждое движение, опустился на пыльную дорогу. Дорога вилась меж холмов, то вздымаясь к редким перелескам, то ныряя в сырые ложбины, где туман цеплялся за пожухлую траву. Элин шагал так быстро, что Алан едва поспевал, спотыкаясь о корни и вязнув в размокшей глине. Мешок за спиной тянул к земле, как мельничный жернов. — Смотри-ка, вон замок! — внезапно воскликнул Элин, останавливаясь на гребне холма. — Наверняка чей-то знатный. Как думаешь, Алан, может, там и дама сердца моя обретается? С русой косой или, того лучше, с волосами воронова крыла? Алан, переводя дух, лишь молча кивнул. Он видел лишь серые башни вдали, но не видел ни русых, ни черноволосых красавиц. Он видел, как ветер треплет плащ Элина, как тот вскинул голову, будто уже чуял запах будущих побед. — Что горевать, когда завтра любовь свою повстречаю! — уверенно бросил рыцарь, уже спускаясь с холма. — Обязательно повстречаю! Он не боялся ни волков, ни разбойников, не просил о помощи свыше. Он шел, смеялся и мечтал вслух, не замечая, как за его спиной гаснет ещё одна искра надежды. Алан следовал за ним, как тень. Но тень становилась все тише, все незаметней. Его взгляд, всегда такой ясный и направленный на спину господина, теперь блуждал по сторонам, цепляясь за облетевшие ветлы, за промокшую землю, на которую ему скоро предстояло лечь. И пока Элин рассказывал о своих будущих подвигах, о том, как поразит даму сердца своей доблестью, Алан уже ничего не слышал. Он смотрел на спину рыцаря, удаляющуюся в туманную даль, и чувствовал, как что-то внутри него замирает. Останавливается. Путь их лежал через дремучий лес, где ветви сплетались в потёмки, а под ногами хрустел хворост, словно кости неведомых зверей. Элин, не сбавляя пьянящего шага, разил воображаемых врагов сухой веткой, его голос звенел под сводами старых елей. — Видишь, Алан? Эти дебри — ничто для того, кто ведом любовью! Ни комары, ни сгущающиеся тени не страшны тому, чьё сердце горит! — Он обернулся, ища в глазах оруженосца привычного восхищения, но увидел лишь усталую неподвижность. — Эй, что ты приуныл? Неужто испугался? Алан молча покачал головой. Он не боялся ни волков, ни змей, притаившихся в буреломе. Его страх был тише и горше. Он боялся, что этот поход никогда не кончится, что они так и будут брести из королевства в королевство, а Элин будет искать свою принцессу всё с тем же пылом и так же не замечать ничего вокруг. На ночь они прилегли у потухшего костра. Элин, не чуя дёгтя в мёде своих речей, всё говорил и говорил о завтрашнем дне, о замке Лохан, о том, как он удивит всех своей удалью. — Вот вернёмся мы с невестой такой статной, — мечтал он, глядя в тлеющие угли, — весь двор ахнет! Отец простит все долги, а друзья обзавидуются! Он не видел, как Алан, отвернувшись к холодному стволу дерева, сжал кулаки. Не видел, как тот зажмурился, пытаясь загнать обратно предательскую влагу, выступившую на глазах. Рыцарь был слеп и глух. Он взял себе в помощники ветер и удачу, и не заметил, как окончательно заблудился не в лесу, а в собственных иллюзиях. Алан же понял. Понял, что для Элина он — всего лишь тень, вещь, часть пейзажа. Молчаливая и бессловесная. И его любовь, такая огромная и верная, для рыцаря — всего лишь ещё один придорожный камень, о который можно споткнуться по неосторожности и даже не обернуться. И когда утром Элин проснулся от птичьего гомона, потянулся и бодро крикнул: «В путь, оруженосец! Герцог Лоханский нас ждёт!» — в ответ его встретила лишь гробовая тишина. Рядом на земле, аккуратно сложенные, лежали его собственный плащ, мешок с припасами и… ливрея оруженосца. Алана нигде не было. Сначала Элин лишь недоумённо хмыкнул. «Наверное, за водой ушёл», — подумал он. Но час ожидания растянулся в два, а потом и в три. И лишь тогда, обводя взглядом пустующую поляну, рыцарь ощутил первый, холодный укол тревоги. Он крикнул. Сначала громко и повелительно, потом — с ноткой раздражения, а под конец — с робкой, непривычной ему жалостью. Но лес отвечал ему лишь эхом. Внезапная, оглушительная тишина обрушилась на него. Та самая тишина, что всегда была заполнена лёгким дыханием Алана, скрипом его кожаного пояса, спокойным «Да, господин Элин». Тишина, которую он сам и сотворил своим равнодушием. Он остался один. Совершенно один. Без своего оруженосца, без своего верного друга, без того, кто все эти годы без лишних слов был его щитом, его тылом, его тихой и преданной любовью. Великая любовь, которую он так искал, была рядом все это время. Она смотрела на него преданными глазами, носила его вещи, молча выслушивала его восторженные речи. И он её не заметил. Он был так слеп. И теперь он был совершенно один. Со своей великой, но так и не найденной любовью. И с бесконечно пустой дорогой впереди. Сперва им овладела досада. Глупый мальчишка! Ослушался, бросил своего господина в глухом лесу! Элин громко ругнулся, пнул брошенную ливрею и сорвал злость на ближайшем кустарнике, иссекая его ветки мечом. — Прекрасно! — кричал он эху. — Отлично! Я и один добьюсь всего! Мне никто не нужен! Но эхо отвечало ему пустотой. Пустотой, которая была гуще и тяжелее любого мешка, который он заставлял таскать Алана. Пустотой, в которой не слышалось спокойного дыхания, не было рядом того, кто всегда молча принимал его буйный нрав. Гнев выдохся, сменившись холодной, непривычной растерянностью. Что он знал об Алане? Почти ничего. Только то, что тот был его оруженосцем. Тихим, преданным, вечно находящимся в тени. Куда он мог пойти? Зачем? И тогда, впервые, сквозь толщу своих самовлюбленных фантазий, Элин начал пробиваться к горькому пониманию. Он вспомнил взгляд Алана, опущенный в дорожную пыль. Вспомнил свое равнодушие к его усталости, свои бесконечные речи о чужих девушках. Вспомнил, как тот уснул у столба, а он его толкнул ногой. Сердце сжалось от стыда, острого и жгучего, как удар кинжала. Он не бросился сразу в погоню. Он остался на поляне, сел на землю у потухшего костра и сидел так до вечера, впервые в жизни не думая о подвигах и принцессах. Он думал о Алане. На следующее утро Элин Флип, всегда смотревший только вперед, повернул назад. Он не бежал сломя голову, он шел медленно, внимательно вглядываясь в каждую тропинку, в каждый примятый куст. Он не искал следов бегства — он искал следы Алана. И впервые видел мир не как декорацию для своих подвигов, а как место, где жил человек, которого он потерял. Он спрашивал о нем у редких путников, у лесорубов, у крестьянок у ручья. «Не видели ли молодого парня? Тихий, глаза серые…» Описание выходило скудным, и это жгло его anew. Он не знал о своем оруженосце ничего такого, что могло бы его выделить из тысячи других. Его поиски привели его обратно в родовое поместье. К тому самому крыльцу, где все началось. Алан стоял там, словно и не уходил. Он отдавал последние распоряжения слугам, его лицо было спокойно и непроницаемо. Увидев Элина, он не удивился, не обрадовался, не смутился. Он просто молча поклонился, как полагается оруженосцу перед господином. — Алан… — голос Элина, обычно такой звонкий, сорвался на шепот. — Я… я искал тебя. — Моя служба закончена, господин Элин, — тихо сказал Алан. В его голосе не было обиды, не было упрека. Была лишь ледяная, непреодолимая вежливость. И от этого Элину стало хуже, чем от любой брани. — Через неделю истекает мой срок. Я уже собрал вещи. — Я не хочу, чтобы ты уходил! — вырвалось у Элина, и он сам испугался этой искренности. Алан лишь посмотрел на него. И в этом взгляде было всё: два года молчаливой любви, долгая дорога, полная равнодушия, и та тихая ночь в лесу, где что-то внутри него окончательно оборвалось. — Почему? — спросил он всего одно слово. И это был самый страшный вопрос. Элин замер. Он мог наговорить снова о путешествиях, о подвигах, о том, что ему нужен оруженосец. Но он видел эти спокойные серые глаза и понимал — это не сработает. Впервые в жизни ему пришлось копать глубже. Глубже собственного тщеславия. — Потому что… без тебя я заблудился, — тихо сказал он, опуская голову. — Я не в лесу. Я… вообще. Ты всегда был рядом. И я думал, что так и должно быть. Я был слепцом, Алан. Идиотом, который искал солнце с факелом в руке, когда оно светило у него за спиной. Он сделал шаг вперед, и его рука сама потянулась к руке Алана, но не с повелительным жестом, а с мольбой. — Я не прошу прощения. Я не заслужил его. Я прошу… шанса. Дай мне шанс начать все сначала. Не как рыцарь и оруженосец. А как… — он запнулся, подбирая слова, которые никогда не были в его лексиконе, — как два человека. Алан молчал. Долго. Ветер трепал его темные волосы. Он смотрел на сломленного гордеца, на этого вечного мальчишку, который наконец-то повзрослел за несколько дней тоски и одиночества. И вот в его глазах, этих верных и глубоких, что-то дрогнуло. Ледяная стена дала крошечную трещину. — С чего вы хотите начать, господин Элин? — спросил он, и в его голосе послышался едва уловимый отзвук прежней теплоты. — Спроси, куда я хочу пойти, — вдруг выдохнул Элин. — Не я тебе, а ты мне. Спроси. И… и назови меня просто Элином. Уголки губ Алана дрогнули. Совсем чуть-чуть. — Хорошо, — тихо согласился он. — Куда… куда ты хочешь пойти, Элин? — Домой, — сразу же ответил рыцарь, глядя ему в глаза. — Только сначала помоги мне отнести мои вещи. Они чертовски тяжелые, если тащить в одиночку. И впервые за долгое время Алан улыбнулся. По-настоящему. Не оруженосец — человек. Они не обнялись, не поклялись в вечной любви. Они просто вместе повернулись и вошли в дом. Дверь закрылась за ними, оставив снаружи ветер, дороги и призраки ненужных больше принцесс.