Асфиксия - это прекрасно

      — Дышите…       Сухая вежливость тона дыбит тонкий пушок на чужом загривке. Не хватает только белого халата и стетоскопа, но забрать реквизит с фанмита Хван не рискнул. Не настолько он отбитый.       В отражении зеркала раскрасневшееся лицо. Огромный рот распахнут в стиле диснеевской рыбёшки. Маленький глупенький Флаундер. Веснушки на розовом, хрусталь слёз в уголках глаз. Пиздецки красиво.       Трахать Ликса перед зеркалом — новый кинк. Брать его сзади, входить грубо, до самого основания. До такого пошлого, но столь приятного на слух шлепка кожи о кожу. Когда оба мокрые, по телам течёт соль — стекает неровными дорожками, путается в редких волосках на бёдрах и чуть ниже пупка.       Хёнджин обнимает ладонью под кадыком. Нежно, почти любовно. Горячий шёпот на ухо — смывшийся розовый тонких прядей щекочет лицо:       — В доктора решил поиграть? Не против, если я продолжу представление?       Феликс гнёт дугой поясницу. Насаживается до упора. Видимо, в знак согласия. Его ладони суматошно елозят по глянцу столешницы, сбивают какие-то баночки с туалетного столика. Звук падающей на пол косметики скрадывает ковровое покрытие.       Это была бы лучшая реклама — обрушенное на столешницу лицо бренда и размазанная по глянцевой белизне помада. Интересно, HERA готовы выложиться за такой промоут? Хёнджин бы записал это на видео, но только для себя. Не для всех.       Он извращенец. Он в курсе, можете не напоминать.       Правая смыкается длинными пальцами на тазобедренной. Феликс хрупкий. Будто фарфоровый, кажется, тронь — разлетится на тысячи солнечных бликов и золотистую веснушчатую пыль. Пальцы левой впиваются в шею до расходящихся по коже аляповатых пятен. Хёнджин рокочет, ощущая, как откликается на его действия чужое тело:       — Не дышите.       Асфиксия — это прекрасно.       Феликс, хнычущий на его члене, сжимающий своими тугими стенками, хрипящий и такой нуждающийся — во стократ прекраснее.       Хёнджин вбивается, замирает. Правая скользит по лобку, почти гладкому, не идеальному — блять, это так заводит, что в ушах звенит, а яйца сжимаются от накатывающего возбуждения, как два мячика для пинг-понга. Влажная липкая головка ложится под ладонь, а Феликс стелет скулёж по деревяшке мокрой плёнкой.       Горячее нутро Ликса пульсирует, разрядка маячит покалыванием на кончиках пальцев. Член в руке напрягается, готовый вот-вот орошить хванову ладонь закономерным результатом его стараний. Но…       — Дышите, пациент…       Рука соскальзывает с горла на грудину, правая кольцом сжимает член у основания. Хёнджин выходит почти полностью, оставляя внутри только головку. Вокруг так восхитительно растягиваются припухшие края. Ни дать ни взять — лепестки розы. Могло бы быть романтично, если б не было столь порнушно.       — Ну ты и сука…       Недовольство склеивает гласные тягучим сиропом. Феликс в его руках извивается. Безуспешные попытки податься тощей задницей назад, чтобы снова ощутить заполненность. Догнать ускользающий из-под носа оргазм.       — Я тебя тоже люблю.       Пакостный смешок. Капли пота на чужой спине забавно переливаются в ярком свете. Ликс щурит раздражение во взгляде — принимает свою участь. Такой покорный, когда хочет кончить. Это даже подкупает.       Столько лет любить его, и каждый раз — как в первый.       Хёнджин боится, что однажды не сдержится — придушит к хуям, чтобы ни одна скотина не могла больше смотреть на его Феликса так, как позволено только ему. Эти игры опасны, но малыш будто не в курсе, хотя скорее прикидывается. Любит завести, возбудить, вышибить почву из-под ног и здравые мысли из остриженной башки.       Нарывается.       Терпение выходит из чата. Хван врезается ногтями под бедренными косточками, тянет к себе. Входит резко, вжимает Феликса грудью в туалетный столик и наваливается сверху. Кожу печёт, соски елозят по мокрой от пота спине. За черепушкой бушует лютое безумие, заставляя отдать себя в волю инстинктов. Самый главный из них вопит — Мой.       Хёнджин не собственник и не ревнивец, но Феликса хочется укрыть собой от всего прочего мира. Спрятать за рёбрами. Сожрать, если так понятнее. Плотоядные желания прорываются наружу сомкнувшимися у холки зубами. Мякоть кожи, его запах и вкус баламутят сознание. Хван впивается резцами до расцветших назавтра лиловыми бутонами синяков. Феликс не противится, откидывает голову на бок, подставляя всего себя.       На, бери! Сделай меня своим полностью.       Глупый-глупый малыш, но такой отзывчивый и горячий. Руки блуждают по животу, мнут, сдавливают. Правая накрывает крепко стоящий член. Язык ребром проходится по шее, вылизывая остроту позвонков. Ликси так чудесно откликается: стонет в голос, глубоко и гортанно. Остаётся только надеяться, что Сынмин ещё не вернулся с ужина, иначе никакие вакуумные наушники не спасут его от незапланированного концерта.       Тупое Люблю заевшим на репите трэком рикошетит между висков. Дребезжит на голосовых связках и легко скатывается по языку. Оседает влагой у корней крашеных волос. Ликси сипит ответное Я тебя тоже и кусает пересохшие губы. Такой красивый в предоргазменной истоме. Хван впитывает его отражение, желая запечатлеть этот вид. Выбить чернилами под веками. Выжечь на подкорке.       Движения хаотичные, темп бешеный, почти нечеловеческий. Сердце в груди срывается и заходится рваным ритмом. Кислород в лёгких прогорает, под диафрагмой печёт, но Хёнджин и не думает замедляться. Тем более, когда его мальчик так жалобно скулит и стискивает своим нутром член, изливаясь до последней капли в его кулак.       Пара поступательных сквозь спазм тугих стенок. Оргазм сбивает с ног подобно безжалостным волнам цунами. Хван обрушивается, вдавливая Феликса всем весом в столешницу. В горле булькает очередное признание, не успевает сложиться связными буквами — Феликс ведёт лопатками и пытается выпутаться из-под горячей тяжести. Бурчит едва слышно:       — В следующий раз играем в полицейских.       Хван медленно вынимает член и отстраняется. С пошлым липким звуком слизывает сперму с ладони, заныривая языком между пальцами. Наблюдает, как вспыхивают озорные огоньки в глазах Феликса, когда он неспешно разворачивается.       Большие губы разлепляются у самого лица. Ликс сцеловывает испарину, собирая капли пота у висков языком. Долгий жадный поцелуй с горько-солёным послевкусием, и ранее озвученное предложение дополняется игривым, на грани фола:       — Я сопру реквизит, если там будут наручники.       Он извращенец. Тоже.