Нас двое

Тишина в комнате общежитий была особенной – густой, бархатной, пропитанной древней пылью и тайнами. Она не давила, а обволакивала, словно стены этого проклятого и прекрасного места были не из камня, а из молчания. Айзек Найт лежал на спине, уставившись в потолок, но видел не его темные своды, а отражение лунного света в глазах сестры. Гомес Аддамс, его сосед и на тот момент едва ли не единственный друг, уже давно почивал на своей кровати, стоявшей у противоположной стены. Ровное, чуть хриплое дыхание доносилось оттуда, сливаясь с ночными шорохами старого замка. Айзек ему завидовал. Сон обходил его стороной, оставляя наедине с мыслями, которые крутились вокруг одного и того же запретного полюса – Франсуазы. Дверь скрипнула так тихо, что этот звук можно было принять за скрежет старых балок. Айзек не обернулся. Он знал, что это она. Только она умела ступать по этим скрипучим половицам с грацией тени. — Не спишь? – ее голос был шепотом, который резал тишину, как черная шелковая лента. — Ждал тебя, – так же тихо ответил Айзек, отодвигаясь к стене. Она проскользнула в комнату, притворила дверь и оказалась рядом с его кроватью. В свете луны, пробивавшемся сквозь стрельчатое окно, Франсуаза казалась призраком – бледная, в длинной ночной сорочке, с распущенными волосами каштанового цвета. От нее пахло ночным воздухом, сухими травами из гербария и чем-то неуловимо родным, домашним – их общим детством в доме Найтов. Она присела на край кровати, и пружины жалобно вздохнули. Холодок от ее тела достиг кожи Айзека. — Гомес не проснется? – она кивнула в сторону второй кровати. — Его и пушкой не поднимешь до полудня. Он сегодня с Мортишей был на свидании. Говорит, устал смертельно. Франсуаза слабо улыбнулась. Ее тонкие пальцы легли на его запястье, и Айзек вздрогнул, будто от удара током. Таким был их контакт – всегда на грани ожога. Нежность, смешанная с болью от осознания всей греховности происходящего. — Мне снился кошмар, – прошептала она, опускаясь рядом с ним на подушку. Кровать была узкой, им приходилось лежать вплотную, щека к щеке, губы у самого виска. — Будто мы не здесь, а там, в большом доме. И он рушится, погребая нас под обломками. А мы… мы не пытались выбраться. Мы держались за руки. Айзек обнял ее, прижал к себе. Она была хрупкой, почти невесомой, но в этой хрупкости таилась стальная сила. Сила, которая притягивала его с необъяснимой, магнетической мощью. — Это не кошмар, Фран, его губы коснулись ее волос. — Это могло бы быть счастливым концом. Вместе. — Мы и так вместе, она запрокинула голову, и ее губы оказались в сантиметре от его. Дыхание смешалось. — Здесь. В Неверморе. Где все странные. Где нашу странность не замечают. Она была права. Академия была их убежищем. Сумрачные коридоры, уроки некромантии для начинающих и странные взгляды преподавателей – все это создавало идеальный фон для их тайны. Их «странные отношения», как они сами их называли, были всего лишь еще одним чудачеством в этом вертепе чудаков. Но для них это не было чудачеством. Это было единственно возможной формой существования. Они были двумя половинками одной души, разорванной надвое и помещенной в разные тела. По отдельности они были Айзек и Франсуаза Найт – замкнутый гений и хрупкая мечтательница. Вместе – единое, пульсирующее болью и любовью целое. Он поцеловал ее. Медленно, без спешки, словно боясь расплескать переполнявшее его чувство. В ее поцелуе был вкус шалфея и запрета. Ее руки обвили его шею, прижимая к себе, стирая последние остатки дистанции. Где-то вдали на территории прокричала ворона. Академия жила своей ночной жизнью, не обращая на них внимания. Они были лишь еще одной тайной в сундуке, полном старых костей и старших проклятий. Они не говорили о будущем. Не говорили о том, что будет после академии, после этих стен, которые их защищали. Они говорили о книгах, которые читали в библиотеке, о том, как смешно гримасничал Гомес за завтраком. Их разговор был тихим, прерывистым, перемежающимся поцелуями и долгими взглядами, в которых тонул весь мир. Они были братом и сестрой. Они были любовниками. Они были двумя одинокими сердцами, нашедшими друг в друге единственное пристанище в слишком нормальном мире, который даже в лице такой школы, как Невермор, все равно давил своими правилами. Когда первые лучи утра окрасили витражи в свинцово-серые тона, Франсуаза поцеловала его в последний раз и скользнула с кровати. — До завтрака, – сказала она у двери, и в ее глазах стояла та же тоска, что и в его сердце. — До завтрака, Франсуаза. Дверь закрылась. Айзек замер, прислушиваясь к ее затихающим шагам в коридоре. Потом перевел взгляд на спящую фигуру Гомеса на другой стороне комнаты. Из темноты вдруг донелся сонный, чуть хриплый голос: —Найт, а с тобой тут кто-то был? Пахло одиночеством и грустью. Очень романтично. Айзек закрыл глаза, стараясь удержать на губах привкус ее поцелуя. — Нет, Гомес, – тихо, но четко ответил он. — Здесь никого не было.