Как нести ответственность за тех, кто ей сопротивляется?

Ники заваривает чай в глиняном чайничке, когда понимает, что одной любви недостаточно. Розочки на чайнике переливаются в свете теплой лампы, в гостиной шуршит телевизор, а Ники стоит без движения и понимает, что… он проиграл. Это было очевидно с самого начала, но сейчас, после Германии, он чувствует это все более отчетливо. Одной его любви к близнецам недостаточно, чтобы они выжили. Любовью не оплатить счета, не решить вопрос с колледжем, не излечить их травмы. Любви Ники недостаточно. Да, его любви хватит, чтобы заварить им вкусный чай, научить немецким словечкам, зашить кофту или купить бэушные мартинсы. Но чтобы их жизнь стала комфортной? Ни за что. Бессилие наваливается на него грозовой тучей — мягкой, сырой и невероятно тяжёлой. Ее клубящиеся вихри шепчут «бесполезно» и «бессмысленно», и Ники чувствует, что его плечи горбятся от невыносимой тяжести. По венам ливнем растекается слабость, покалывая в кончиках пальцев. Начинает тошнить. Как так вышло, что близнецам достался именно он? Неужели они не заслужили чего-то получше? Как так вышло, что близнецы пережили столько страданий за 17 лет? Как так вышло, что Ники совершенно бессилен и никак не может облегчить их жизнь и смягчить последствия их травм? Почему он такой бесполезный? Голова немного идёт кругом, и он отставляет чайник, чтобы не сделать ещё хуже. Щиколоток касается что-то пушистое и живое — кот, подобранный им с Эндрю. Гастелло ластится к ногам, запрокидывая мордочку, выпрашивая еды. Ники усилием воли сдвигает себя с места, словно разрушая какое-то проклятие, и тянется к колбасе, отрезая кусочек. Присев на корточки, Ники гладит Гастелло по спине, пока он жадно расправляется с колбасой, и в голове, глухой к мыслям, возникает извечная ассоциация — имя Гастелло было длиннее, чем его обладатель. Почему Эндрю решил назвать его так, Ники никогда не спрашивал (как будто ему бы ответили), но имя коту подходило хотя бы из-за плутовской морды. На этом и размере его сходство с близнецами заканчивалось — Гастелло обожал валяться в обнимку, был общительным и радовал глаз. Загляденье. Да, не то что Ники. Ни на что не способный, пытающийся убедить кого-то в собственной значимости. В Ники не было ни значения, ни пользы, ни практического смысла. Он любит близнецов, пускай это приносит много боли, но если бы кто-то доказал, что сможет заботиться о них лучше, Ники без сомнений отказался бы от них. Заставил бы себя забыть их лица и голоса, вычеркнул себя из их жизни без колебаний и сожалений — они все равно не станут жалеть о былом. Да, Аарон пытается быть с ним мягок и вежлив, и Эндрю периодами кажется добр, но Ники не хочет вынуждать их быть такими. Если у них нет потребности быть с ним мягкими, наверное, проблема в нем. Он поразительное сочетание позора семьи и чудовища без перспектив и желаний. Он любит Эрика, искренне и немного отчаянно, но в любой момент он готов поменяться местами с достойным Эрика человеком, чтобы тот был счастлив. Ники ценит его слова, уважает его опыт, считается с его чувствами, но даже так, даже так, не может поверить, что Эрик уже обрёл свое счастье в таком, как он. Да, Ники знает это наверняка, Эрик никогда ни на кого его не променяет — у Эрика доброе сердце и честная душа, он никого не бросает и презирает предательство, но это не значит, что Эрику не хочется большего. Например, для начала, кого-то, кого он сможет видеть живым и рядом. Смысл ему любить Ники, который далеко от него, который всхлипывает в трубку и жалуется на жизнь. Ники лишь рад, что ему хватает мозгов не говорить никому из своих близких, что его самая часто транслируемая мысль состоит всего из пяти слов: «я хочу вскрыть себе вены». Иногда, когда контроль над мыслями немного слабеет, Ники может минут сорок раскладывать коробки на складе под полный ненависти и искренности монолог, состоящий из одной этой фразы. Эти слова для Ники настолько привычны, что периодически они спокойно слетают у него с губ со звуком, и только удачливость оберегала Ники от того, чтобы не сказать это при близнецах или, что хуже, Эрике. Это, вообще, удивительно, что существо с минимальной тягой к жизни так долго умудрилось просуществовать, даже какое-то время тянув лямку за троих. Ники почему-то кажется, что он вообще перестал справляться. Это очень четко показывает случай, случившийся в конце учебного года близнецов. Ну, как, случай, Ники назвал это «ебаный блять пиздец» и постоял минуты три, смотря в одну точку, прежде, чем начал разбираться со свалившимся пиздецом. Близнецы не вернулись домой. Ники пришёл в пустой дом, не найдя ни записки, ни телефонного звонка. В конце концов, они никогда и не считали нужным держать его в курсе своих дел. Словно он не был их опекуном, старшим двоюродным братом и тому подобное. Когда они только начали жить вместе, Эндрю позволял себе пропадать сутками, но Ники вроде как убедил его найти альтернативу подобным загулам, либо же это Эндрю чувствовал здесь себя комфортно? пожалуйста? Поэтому, разумеется, Ники уже отвык от подобных сюрпризов с их стороны. Ники один раз набирает Аарона, но его телефон звонит на втором этаже. Звонить Эндрю не хотелось, и Ники решил воспользоваться этим, как знаком свыше. Он в тишине убрался, помыл кухню, устроил стирку и начал готовку к девятому часу вечера, как раз к тому моменту, когда был самый поздний час возвращения Миньярдов домой. Никто не шел. Ники ждёт десять минут, двадцать, боясь быть настырным, ведь они никогда не оговаривали время, к которому он хотел бы видеть их дома. Обычно они и так сидели дома круглыми сутками и проблемой было выгнать их из него. Когда на часах уже без пятнадцати десять, Ники всё-таки решает позвонить Эндрю. После первых пяти гудков Ники думает, что Эндрю просто долго достает телефон. Спустя ещё пять он поднимается на второй этаж, чтобы убедиться, что телефон вообще с Эндрю. Спустя ещё пять у Ники начинает болеть сердце. Он звонит ещё четыре раза, и на последнем глаза уже наполняются слезами. Боже, почему он вообще решил стать опекуном, если не способен выдержать их позднее возвращение домой? Мгновенная истерика. Он снова набирает Эндрю, слушая бесконечно долгие гудки, и не происходит ничего. — Спокойно. Спокойно. Это подростки — им необходимо возвращаться домой поздно. Это абсолютно нормально. У твоих ЗПР, поэтому они только сейчас начали. — У нас было только одно правило — брать блядские телефонные звонки, — Ники не узнает свой голос: дрожащий, напряжённый и лишенный любых ужимок. Он едва ли не рыдает. — Я не понимаю, как можно… куда они вообще могли пойти? — В клуб? — В клуб?! — у Ники вырывается нервный смех. — Нахуя им в клуб в десять вечера вторника? Мы были там буквально три… четыре дня назад и им там не понравилось. — А нахуя им вести себя, как невоспитанные свиньи, уже второй год? Ники останавливается и перестает нарезать круги по гостиной. Видимо, его нервозность достала до Эрика, так как обычно он сглаживал такие фразы, даже когда имел их в виду. — Эрик. — И в чем я не прав? — его голос, искаженный тысячами километров, звучит задиристо, как будто он сейчас должен вздернуть подбородок и утереть кровь из носа. — Я понимаю, что мы оба… из-за меня на нервах и тому подобное, но не пользуйся моим положением, я соглашусь с тобой сейчас и возненавижу себя завтра. Тем более, если они не вернутся вообще и- — Да вернутся они, Господи, коть, пожалуйста, не накручивай себя раньше времени. Они действительно немножко глупенькие, но дорогу до дома найти смогут. — Эрик. Я правда сейчас… тупо не в состоянии обсуждать это. — Да. Ладно. Ты прав. Прости. — слышно несколько принужденных вдохов и выдохов. Ники закрывает глаза и старается подстроиться под его дыхание. — Меня просто вымораживает от того, как они снова и снова вытирают об тебя ноги, и это начинает достигать каких-то невероятных размеров. — Ты же сам сказал, они подростки. Для них это нормально- — Что именно? Игнорировать тебя? Грубить? Обесценивать все твои старания? Не пытаться даже порефлексировать, какого тебе приходится, когда ты тянешь на себе… — Возвращаться домой поздно. — не открывая глаз, с напором говорит Ники. — Вот, что для них нормально. — Главное, чтобы ты сам в это верил, — тон Эрика смягчается. — Ладно, я что-то разошелся — на работе снова дедлайны проебали, и я весь день отчаянно сожалею об утрате. Извини меня. Я не должен с таким напором это говорить. Я от слов не отказываюсь, конечно, но не в такой форме и не в такой момент стоит это обсуждать. Прости, пожалуйста. — Все хорошо, — прошелестел Ники, в который раз убеждаясь, что Эрику нужен тот, кто не будет бежать от проблем, закрывая на них глаза. — Нет уж, не позволяй мне так общаться с тобой. Тем более не говори потом «все хорошо». Это же пиздец. — Эрик за блядским океаном звучит серьезно. — Мне жаль, что я не могу быть рядом сейчас. Эндрю может постоять за себя, ты же знаешь. Я не думаю, что они ушли по отдельности, а значит, себя они защитить смогут. Если и волноваться о ком-то, то о тех, кому не повезет столкнуться с этими двумя. Если через час не вернутся — позвони в полицию. — Почему не прямо сейчас? — Потому что комендантский час ещё не наступил и твой вызов тупо продинамят. А потом запишут как повторный, а это сразу снизит шансы того, что к тебе кто-то придет вообще. — Господи… — Ники прислоняется лбом к стеклу окна в гостиной. Шепчет дрожащим голосом: — Мне так страшно… Я знаю, что Эндрю с ножами и что он с Аароном выживали там, где я бы точно не смог, но это совсем не… не уменьшает страх. — Я понимаю. — тон Эрика мягкий, обволакивающий. — Они скоро вернутся. Ты делаешь всё правильно — сейчас ты предпринимаешь все самые оптимальные ходы. — Ну наконец-то… — шепчет Ники, пялясь в пространство за темным окном. — Будь на связи, ладно? — Эрик нервничает тоже, слышно по голосу. — Я не буду звонить первым, чтобы… ну… не давать ложных надежд и не отвлекать, если… вдруг что. Так что перезвони, как сможешь. — Ладно. Если бы где-то были эксперты, оценивающие эмоциональность и искренность слов Ники, то сейчас бы он получил ноль баллов и пересдачу. Его голос был безжизненным и пустым, как стеклянная банка, а искренность была скомкана страхом: ничего было не ладно. Нихуя не было ладно вообще. Спустя час Ники звонит в полицию. Он не хочет помнить тот час: тянущий в груди и висках, опрокидывающий сознание снова и снова, выжимающий все силы из тела, скручивая его, как полотенце перед сушкой. Ники сидел на диване, спиной к двери, словно так мог лучше слышать тишину вместо звука чужих шагов, и не шевелился. Лишь раз в пять-семь минут поднимал телефон, проверяя время. Здесь не было Эрика, который помогал ему справиться с паническими атаками, и Ники бросил все силы на то, чтобы не сойти с ума. Гастелло, облюбовавший его плечи как лежанку, мурчал и царапал шею, и, похоже, жевал волосы. Ники даже не обратил на него внимание, он заметил его только тогда, когда случайно согнал, подняв руку с телефоном к уху. — Хочу заявить о пропаже детей. Двоих. Они… — Подождите, можете, пожалуйста, назвать ваш адрес? Ники чувствует себя глупо и одновременно никак: он диктует улицу и дом безучастно, не понимая, как это поможет найти его детей — они-то в курсе, где их дом. Но почему-то не пришли. Ну, если они ещё живы. — Соединяю с восточным департаментом, — мягко сказала трубка безразлично-вежливым голосом, и Ники снова столкнулся с долгими гудками, вытягивающими из него жилы. Когда их прерывает рявканье грубого мужского голоса, Ники уже готов был резать на себе вены. Хотя он уже разодрал левую руку ногтями. — Восточный департамент полиции, что у вас? — Пропали два подростка. Мальчики. Белые волосы, низкий рост — примерно полтора метра… Начиная говорить, Ники старается эмоционально абстрагироваться от слов, которые произносит. Он перечисляет факты, и неважно, что пропавшие дети — его дети. Да, он плохой опекун и невыносимый кузен, но это он тот, кто заваривает им чай по утрам, ходит к директору из-за их поведения, учит немецкому по ночам и покупает специально одинаковые кепки, чтобы они не подрались. Его перебивают: — Близнецы что ли? — Да. Ники отвечает быстрее, чем осмыслит вопрос до конца, и теперь застывает без движения, вслушиваясь в шорохи трубки. — Вы им кем приходитесь? — Я опекун. — Ники молчит полсекунды, стискивая зубы. Его прорывает: — Вы их видели? Они у вас? Извините, я могу… — Расслабься, дружище, — голос полицейского, густой и низкий, казавшийся Ники грубым, теперь видится ему благословением при входе в Рай, когда он говорит следующее: — У нас твои цуцики. Если, конечно, ты не их дружок, который пытается вытащить их отсюда. — Не дружок я этим цуцикам, — устало отвечает Ники, сразу чувствуя, как на него наваливается изнурение. — Куда подъехать? Полицейский называет адрес, а следом добавляет: — Документы возьми: паспорта ваши, удостоверение опекуна. Ники собирается быстро, как-то машинально — радость от того, что близнецы живы, придала ему сил, хотя голову разъедали вопросы: почему они ушли, как попали в полицию, и, главное, почему ему не позвонили из участка? Они не знали его номер телефона или в чем была проблема? В конце концов, он не настолько хорошо знаком с правилами полиции. С любыми правилами. Написав Эрику: «Нашлись. Сидят в полиции. Еду за ними», Ники садится за руль, увидев ответ: «кто бы сомневался. веди аккуратнее». Чуть позже ещё: «я скину тебе вырезки из законодательства о ваших правах». Чем Ники заслужил его? (Чем Ники заслужил все это?) Когда он тормозит около полицейского участка, время уже половина двенадцатого. Ники несколько секунд сидит в машине, рассматривая руль и переднюю панель. Наконец, сглатывает ком в горле и выходит, бодро шагая к двери. Он не имеет права на слабость. Полицейский участок изнутри был ещё больше, чем казалось снаружи, — видимо, оправдывал бюджет всего восточного округа. Полупустое в ночное время помещение встретило его смехом двух копов, сидящих один на столе, другой рядом на стуле. Заметив Ники, молодой брюнет с короткой стрижкой вскочил со стола и все ещё задорным голосом поинтересовался: — Вы к кому? — Забрать детей, — рассеяно отвечает Ники, изучая глазами полицейский жетон, жёлтые стены и глубину уходящего вправо коридора. В голове пусто-пусто. — А-а, — парень откидывает голову назад: — Мистер Иствуд, тинэйджеров забирают! — Иду. Из коридора возникла широкая в плечах фигура копа, Ники сразу узнал его густой бас. Неторопливо подойдя к Ники, он оценивающе глянул на него, после чего хмыкнул чему-то своему и кивнул. — Мистер Хэммик? — Да, а где… — Здесь они, не переживайте. Могу я сперва увидеть ваши документы? В Ники всё вспыхивает в протесте, но он не хочет препятствовать и ему правда куда важнее увидеть близнецов вообще, чем сейчас начать препираться и что-то требовать. Он машинально сует в загорелые руки бумаги и паспорта, и полицейскому хватает беглого взгляда, чтобы снова хмыкнуть в усы и приглашающе кивнуть в коридор. В ближайшей камере изолятора какой-то человеческий сгусток лежал на лавке, похрапывая, и Ники сложно описать то чувство облегчения, когда в его двух мрачных соседях близнецов не оказалось. — Вот они, монстры, — с добротой говорит коп, становясь около следующей камеры, складывая руки на груди. Ники медленно подходит следом, невольно сцепив руки между собой на уровне груди. В камере, прижавшись друг к другу сидели его родные гадкие цуцики. Эндрю в капюшоне, откинувшись на стену, вытянул ноги вперед, сунув руки в карманы, а Аарон теснился к нему слева, прислоняясь сгорбленной спиной к боку брата. На бас копа отреагировал только Эндрю, приподняв веки, мрачным, полным безразличной злости взглядом вперившись в него. Следом блестящие в полумраке глаза скользнули вбок, замечая Ники. Пантомима была без слов: Эндрю сначала поднял домиком светлые брови, и следом нахмурился, отводя глаза в бок. — Знал бы тебя хуже, Эндрю, подумал бы, что вижу в твоих глазах стыд, — усталым тоном говорит Ники, прислоняясь к решетке лбом, слабо цепляясь за прутья. На звук его голоса подскакивает Аарон: он мгновенно оказывается на ногах и в два прыжка прямо у прутьев. Смотрит на Ники широко распахнутыми, покрасневшими глазами, и как будто даже хочет что-то сказать, шаря огромными глазищами по его замученному лицу. Заскрежетала дверь открываемой решетки, и первым на свет выскочил Аарон, вихрем шарахаясь от ухмыляющегося копа к Ники. Тот ловит кузена за плечи, несильно прижимая к себе и пригибаясь к нему, и только когда руки Аарона с силой сцепляются на спине Ники, тот чувствует, как перестает свербить в затылке. Подняв голову от не отпускающего его Аарона, Ники смотрит на Эндрю: тот вышел медленно, едва ли не крадучись, презрительно глянув на высоченного копа снизу вверх и уверенно отойдя за плечо Ники, вставая рядом с таким видом, словно это его естественное и единственное комфортное состояние — стоять, слегка отодвинув ногу в мартинсах в сторону, поглядывая из-за плеча кузена. Оба они были слегка покоцанные — у Эндрю опять ободран нос, а у Аарона все волосы в пыли, и Ники снял с его макушки какую-то веточку, стряхивая на пол. — Счастливое воссоединение, — усмехается мистер Иствуд, закрывая клетку. — А теперь пойдемте-ка поболтаем.

***

Первое, что выяснилось из их беседы, это то, что близнецы представились копам именами друг друга. Это, наверное, даже ожидаемо, и Ники уверен, что они это сделали не сговариваясь (потому что сговариваться близнецам о том, чтобы представиться полиции именами друг друга, как-то очень тупо). Скорее всего, просто на панике и назло друг другу. Ники решает поддержать их блеф чисто для того, чтобы не подпитывать убеждение мистера Иствуда в том, что перед ним законченные негодяи и патологические лжецы. — По протоколу, первое, что я должен Вам сообщить, это почему, когда и где произошло их задержание. — мистер Иствуд, пребывающий в прекрасном настроении, говорит размеренно и с чувством: — Патрульная машина встретила их на шоссе уже за пределами города — если вы ориентируетесь, то сразу же за хлопкопрядильной фабрикой. Там район проблемный, мы патрулируем его чаще остальных, там и завод брошенный, он внимание подростков привлекает, и федеральная трасса заворачивает — отели без всякой охраны оставлять опасно. Ники просто кивает, стараясь сохранить внимающий вид, пока в голове роятся сотни склизких предположений, почему близнецов понесло в эти края. Что они вообще могли забыть там? Да ещё и вместе — не сказать, что они так уж любили проводить время в компании друг друга. После годовщины Тильды они стали куда более отстранёнными друг с другом, и у Ники сердце кровью обливалась, когда он смотрел, как они даже здороваться больше не пытаются. И вдруг неожиданно сорвались куда-то на ночь глядя. Ники украдкой косится на близнецов, те сидели по двум сторонам от него с такими постными лицами, словно диалог шел не о них, а сами они были предметами интерьера. — Так… а за что вы их забрали? — осторожно спрашивает Ники, толкая ногой Аарона, чтобы встряхнуть. — Вы слушайте, дальше самое интересное, — коп усмехается, глянув исподлобья сначала на Эндрю, потом на Аарона. — Точно никто не хочет рассказать, что же там произошло? История-то на подумать. Мы вот сколько ни бились, ничего из них вытянуть не смогли. — на секунду повисла тишина, Ники услышал жужжание лампы. — Ну. Ладно. Тогда расскажу то, что увидели мы с ребятами. Мы ехали сквозь крайний от города квартал, где дорога к фабрике сворачивает, как раз конец маршрута. А в траве, у асфальта, смотрим — оба этих братца-кролика. Дерутся насмерть. Не выдержав, Ники резко поворачивается в сторону Эндрю. Тот, сильно переигрывая, прикладывает руку к груди с выражением лица «как ты мог на меня подумать?» и кивает на Аарона, который, очевидно, выглядывал из-за плеча Ники. — Охуел?! — Аарон почти вскакивает, но Ники опускает его обратно на стул. — Это он начал. Он буквально ударил меня головой об… — Аарон резко замолкает и садится смирно, складывая руки на коленях. — Что он там сделал? — переспрашивает мистер Иствуд, разбирая точилку для карандашей. Его взгляд стрельнул по затихшему Аарону, но тот не отреагировал, пялясь в одну точку на краю стола. Какой тихий. Если бы только Ники имел такую власть над Аароном, чтобы хоть раз в месяц он мог вот так тихо посидеть, когда Ники пытался с ним поговорить… — Ну, так вот, пока один из них другого головой обо что-то там тарабанил, мы подъехали к ним со стороны шоссе. — Иствуд собирает точилку обратно и бросает взгляд на часы. — Будете кофе? Ники отрешённо качает головой, но вспоминает о том, что близнецы просидели в холодной камере несколько часов, а из дома ушли до того, как вернулся с работы Ники. Просит два. — Должен заметить, что несовершеннолетних за драки мы обычно не забираем в участок — места слишком мало, вы сами видели, придется сажать в один изолятор с настоящими уголовниками, а этого избежать очень бы хотелось. И, может, если бы при появлении правоохранительных органов эти бойцы перестали бы мутузить друг друга и вели себя достойно, то отделались бы выговором на месте. Но! — мистер Иствуд делает театральную паузу, передавая стаканчики с кофе Ники и Аарону. Ники не глядя протягивает свой Эндрю. — Они выбрали тропу беззакония. Один из этих гениев заметил нашу машину, прекратил стучать по брату и бросился бежать. Я бы, возможно, оценил его навыки бега, так как втопил он неплохо, но вот только, жаль, не в ту сторону. Вместо того, чтобы искать спасение в переулках и кривых улочках, что логично! ведь он бы точно смог от нас скрыться, этот спидранер поскакал прямо к фабрике. Здесь не могу не похвалить ваше воспитание, — мистер Иствуд по-доброму улыбается Ники. — Второй брата не бросил, вскочил с земли, догнал его и даже потащил за шиворот в кусты. Но в этот момент мы и сами до них добрались. Пришлось везти сюда, в отдел, тут уже и драка, и попытка бегства от властей государственных структур… Вам повезло, что сегодня вторник, изоляторы полупустые. — Повезло, не то слово, — Ники откидывается на спинку стула, засовывая руки в карманы. Нащупывает телефон и сжимает его, напоминая себе о том, что, когда все закончится, он сможет говорить с Эриком хоть сто часов без остановки. Мистер Иствуд хмыкает, совсем не напряженный сложившейся ситуацией. Эндрю, только сейчас решившийся отпить кофе, делает глоток и морщится. — А почему… почему мне никто не позвонил? — наконец, задает главный вопрос Ники. — Разве это не самое первое, что должно произойти после задержания? Улыбка копа становится чуточку зловещей. — На это могут ответить наши задержанные. — мистер Иствуд складывает руки на животе, откидываясь на кресло. — Почему же мы не смогли позвонить вашему опекуну, а, друзья? Вместо ответа Эндрю достал откуда-то из кармана штанов замусоленный пакетик сахара, которые обычно раздают бесплатно в кафешках, и высыпал в стаканчик кофе. На этот перфоманс Иствуд высоко поднял брови, а Ники только прикусил щеку, чтобы случайно не рассмеяться от абсурда ситуации — он бы просто уже не смог остановиться. Аарон, чей нервный тик тряс стол, уткнулся в свой кофе, не поднимая лица. — Дело в том, мистер Хэммик. — вежливо выждав еще пару секунд, говорит коп. — Что мы не могли позвонить вам, потому что я узнал о вашем существовании примерно… час назад. Ну, сразу после вашего звонка. До этого момента эти молодые люди числились у нас сиротами. Хорошо, что Ники ничего не пил в то мгновение. Но сразу после пить захотелось дико. По-черному. — Сх… чего бы? Мистер Иствуд улыбается немного сочувствующе, и Ники затошнило от этой искренней жалости в чужих глазах. — Ну, с того, что они отказывались говорить с нами. Совсем. Ни на один вопрос, кроме своих имен, не ответили. Да и то представились они, думаю, на панике. Иначе сейчас так бы и звал их первый-второй. Это уже потом кто-то из штата предположил, что они могут быть детдомовцами, он тут сравнительно недалеко, километров тридцать по прямой максимум. Мы уже туда звонить собирались, но вот, вы, к счастью, объявились. «Да уж, вот так счастье» — проносится в голове, но Ники старается не развивать эту мысль. Когда их уже отпускают, Ники отдает Аарону ключи от машины, а сам задерживается по просьбе Иствуда. Тот дожидается, когда близнецы закроют за собой дверь, и поворачивается к Ники. — Позволишь нескромный вопрос? — Валяйте, — устало отзывается Ники, больше не в силах контролировать свои слова. При Миньярдах он еще пытался отыграть спокойствие и равновесие, но теперь чувствовал себе еще более разбитым и несчастным. — Ты где их нашел вообще? Ники тускло хмыкает. — От родственников остались. По наследству. — И не побоялся в таком юном возрасте под опеку забрать? — Да какой юный… — Ники выдыхает и прикрывает ладонью глаза. — Нормальный. Все нормально. Я справляюсь. — Я вижу, — дипломатично отзывается Иствуд и снова улыбается. — Знаешь, что? Возьми мой личный номер. Твой у меня уже есть. Если с твоими цуциками опять что-то стрясется, можешь смело мне звонить. — И ничего в ответ не должен? — недоверчиво отзывается Ники, внимательно изучая загорелое лицо копа. Тот не казался ему подлым или плохим человеком. Вот только, его отец тоже со стороны добрый пастырь церкви… — Не должен, понятное дело, ну ты чего, парень. Обижаешь. У меня самого трое детей. Двое пацанов и девочка. Не знаю, как ты с этими двумя справляешься, мы с женой вдвоем еле за ними поспеваем, хотя подросток у нас пока только один. Вторая не доросла еще. А у тебя двое, так ещё и дикие какие-то. Ники слабо хмыкает, прислоняясь затылком к стене. Шарит руками по карманам куртки в поисках телефона. Протягивает копу, и тот быстро отстукивает свой номер. Ники молча забирает телефон, пялясь на контакт «Иствуд Восточный Деп» — Я Матиас, если что, — он улыбается и протягивает крупную тяжёлую руку. — Ники, — зачем-то второй раз говорит Ники, хотя уже представлялся, и пожимает сильную ладонь под смех Матиаса. — Будем знакомы. — Давай-давай. Веди аккуратно — с океана туман поднимается. На связи тогда. — На связи, — повторяет Ники, уже закрыв за собой дверь участка, прошептав в смолистую темноту ночи ранней весны, прожеванную светом фонаря над их потрёпанной машиной. В салоне сидели близнецы, оба на заднем сидении, удивительно, неужели никто не решился сесть рядом с Ники. Боятся, что ли? То есть, сбегать из дома не боялись, а сейчас… Надо успокоиться. Ники не собирается садиться в машину. Он отходит от участка метров на пять, прислоняется спиной к каменному ограждению и закуривает, не отводя глаз от автомобиля. Он курит не торопясь, чтобы времени хватило хоть немного разрешить сумбур в голове. Хотелось позвонить Эрику, вывалить на него все, что скопилось в горле, угловатое, колючее, пусть разбирается и объясняет Ники каждую его узловатую мысль, показывает ему наглядно, откуда она пришла и почему так резала ему связки. Но Ники больше не может полагаться во всем на Эрика, тем более в вопросах собственных тараканов в голове. Если он хочет облегчить ему задачу, Ники стоит начать с того, чтобы перестать перекладывать ответственность за анализ его чувств на партнёра. Итак, что он имел. Ники был зол на близнецов, на нелепость того, за что их приволокли в участок, за то, что они не назвали его имя, когда их спросили об этом. За то, что оставили его одного, без вестей, ночью, и кто знает, чем бы все кончилось, если бы Ники не позвонил в полицию сам. То есть, он бы позвонил в любом случае, но неужели они просто… рассчитывали на это? На что, блять, вообще могут рассчитывать подростки, которые попёрлись в какой-то блядский заброшенный завод и запиздились по пути туда? Но даже испытывая сильнейшее желание распустить руки, Ники только сильнее стискивает фильтр сигареты, ни на секунду не отрывая глаз от неподвижной машины, мягко светящейся в метрах трёх от него. Два маленьких силуэта самых дорогих для него людей сидели внутри почти неподвижно, и Ники не мог оторвать от них взгляд, боясь, что они снова исчезнут, стоит ему отвлечься. Два родных ему человека, которые также были абсолютно, блять, невыносимыми долбоебами! Выходит, Эндрю специально отключил телефон, чтобы Ники не смог дозвониться до него. Сука, ну почему нельзя было просто… Ники резко прижимает окурок к запястью, сильно надавливая и изнуренно рыча от боли. Надо успокоиться. Он может… Он должен быть спокойным, вот и все. На нем лежит ответственность. Когда Ники садится в машину, в ней абсолютная тишина. Даже если близнецы переругивались до этого момента, они сразу заткнулись. Побарабанив пальцами по рулю, выжидая чего-то, Ники, тяжело вздохнув, все-таки заводит автомобиль, трогаясь с места. Подняв глаза в зеркало заднего вида, он видит напряженные лица братьев и понимает, что наказать их молчанием не сможет. Да, такая идея была и даже нравилась ему, но у нее было слишком много очевидных минусов. Один из них: так поступали родители Ники. Наверное, он бы себя просто не простил за то, что стал их копией в таких вещах. — Во-первых, я рад, что с вами все в порядке, — остановившись на безлюдном светофоре, прерывает тишину Ники. Он смотрит только на асфальт перед собой. Слова даются с трудом, хотя обычно он может говорить без передышки в их присутствии. — Во-вторых, есть у кого-нибудь из вас какие-то травмы, о которых я должен знать? Ответом служит затянувшаяся тишина, и Ники, тяжело выдохнув, трогается с места. — Хорошо. В-третьих, я правда зол на вас. И считаю, что это оправдано и заслужено. Но, думаю, этот разговор может подождать до дома. Я не собираюсь на вас орать или, типа, наказывать? Как минимум потому, что я не хочу. Тем более, я уверен, что это бесполезное занятие. Так что, давайте еще раз: вы точно нигде не повредились? С задних сидений слышен глухой голос: — Когда я… Короче, Эндрю колени разбил. Ники, постукивая пальцами по рулю, тянется одной рукой в карман, нервно кивая. — Да? Тогда у Аарона башка разбита. — Она не разбита, просто шишка! А у тебя нос ободран! — Это не считается травмой, боже, идиот. У тебя, вот, к примеру, сотрясение мозга. — Нет у меня сотрясения. Заебал. С чего ты вообще это взял?! — Никак иначе не объяснить, почему ты побежал не от полицейских, а к ним. Хотя, стой, можно еще вот так объяснить: ты долбоеб. — Ну, знаешь, ничего бы из этого не было, если бы ты просто оставил меня в покое! Ники опускает ветровое стекло, выдыхая в ночь дым от второй за полчаса сигареты. Высовывает руку в окно, неспешно ведя машину по притихшим улочкам. Информации из этой потасовки было недостаточно, чтобы сделать какие-то выводы или хотя бы приблизиться к пониманию, но Ники не спешил спрашивать. Он вообще никуда больше не спешил — на смену сильному психическому напряжению пришли апатия и тотальное безразличие, в которых периодически вспыхивало далёкими звёздами облегчение от того, что близнецы живы-здоровы. Подъехав к дому, Ники, не глядя, говорит: — Вы можете пойти спать, если устали, но я бы хотел поговорить сегодня. В любом случае, я буду внизу. Приходите. — Не удержавшись, он добавляет: — Если, конечно, я заслуживаю того, чтобы вы со мной разговаривали, когда я об этом прошу. Возня на задних сидениях сразу прекратилась, словно сидящие сзади напряженно вслушивались в прозвучавшие слова, но Ники тянуть не стал, молча паркуясь у дома. Близнецы вываливаются наружу, топая к двери, а Ники остается за водительским сидением, наблюдая за ними оттуда, доставая третью сигарету. Он устал и зол. Еще год назад он даже не посмел бы думать в таком направлении («злиться на Миньярдов! Этих маленьких и травмированных детей! Что же я за чудовище?»), но сейчас, узнав их ближе, а себя с другой стороны — со стороны родителя и опекуна — Ники позволяет себе злиться. Возможно, он просто прикормил чудовище внутри себя. На самом деле, он не ожидал увидеть близнецов внизу. Он был уверен, что они воспользуются возможностью смыться и будут избегать его еще недели две, пока Ники полностью не отойдет и не забудет это недоразумение. Тем не менее, когда он зашел на кухню, за столом сидели оба цуцика. Скользнув по ним равнодушным взглядом, Ники проходит мимо, достает на стол из шкафчика коробку таблеток, кидает сверху пачку пластырей и забрасывает в рот успокоительные, которые начал принимать от бессонницы еще до поездки в Германию. Больше двух месяцев прошло… — Покажешь коленки, Эндрю? — интересуется он, садясь напротив них, лицом к свету ламп. Он даже не удивляется, когда получает в ответ отказ, и сам берет перекись, плеснув себе на предплечье — одна из длинных царапин все никак не переставала кровоточить. Ники бы побоялся, что это могут заметить близнецы, но сегодня ему было все равно. Тотально. Наклеив сверху пластырь, Ники поднимает заебанный взгляд на Миньярдов. Те возились со своими ободранными конечностями, и Ники в который раз пришел к мысли, что он не умеет быть палачом. Он умеет только говорить, что думает и чувствует, и, наверное, это будет лучшей тактикой из тех немногих, что у него были на примете. — Погоди-ка, а это у тебя откуда? — Ники, подперев гудящую голову ладонью, указывает подбородком на большое черное пятно на серой кофте Аарона в районе манжет рукавов. — В мазут вляпался, — Аарон сверкает ледяным взглядом на Эндрю. — Если бы кто-то не толкал меня, все было бы нормально. — Господи… — тихо протягивает Ники, закрывая глаза руками. — Куда вас вообще занесло. — На фабрику хлопкопрядильную, — охотно отвечает Эндрю и возвращает Аарону полный холода и презрения взгляд. — Из-за кого же, интересно. — Я шел туда один! — Аарон ощетинился, сжимая в руках перекись. — Ты просто увязался за мной и испортил мне… всё мне испортил. — Куда — туда, Аарон? — глухо спрашивает Ники, не отрывая от лица рук. — К другу, — огрызается тот, и это настолько очевидная ложь, что злость снова вскипает в венах, подбираясь к горлу. — Хуя с два, — неожиданно отзывается Эндрю. — Всем известно, куда ты собирался. А ты завязал. Ники отнимает руки от глаз, внимательно смотря на Аарона, а потом Эндрю. Господи. Да то, что их поймала полиция, буквально благословение. — Да с чего ты взял, что я шел за наркотиками?! Я, блять, что, до этого посвятил тебя в курс дел и резко забыл об этом? — Ты слабохарактерный, и у тебя нет других причин, которые вытащат тебя на улицу. — Это не твое дело, куда я хожу! Эндрю не ответил, но весь его вид говорил: «Мое». — Пиздец… — тихо шепчет Ники. — Хуже было бы только если бы ты заказал их почтой к нам на порог. — Да не ходил я за наркотиками! Повисает тишина. Ники переводит усталый взгляд на часы. Полвторого. — Хорошо. Я так понимаю, это была причина, по которой вы подрались? Близнецы молчат, и Ники понимает, что ему не так уж и важно знать ответ. Позавчера они подрались из-за того, что Аарон насыпал Гастелло корм вместо Эндрю. Это даже не должно быть поводом для ссоры. (Как же он устал). — Знаете, я думал, что вас уже нет в живых, — говорит Ники, не отводя глаз от их лиц. Слова жгут кончик языка и альвеолы — звон его голоса с непривычными ему самому металлическими нотками режет кухню. — Конечно, я, может, сильно преувеличиваю проблему, что двое семнадцатилетних лбов решили съебаться от меня на ночь глядя, но у вас же есть телефоны. Да, Эндрю? — Ники заставляет себя выдержать его пустой взгляд, не выражающий совершенно ничего. — Согласен, мы не обсуждали, во сколько вы должны быть дома, и, наверное, если бы не патруль, вы бы вернулись вовремя. Хотя, честно, я так не думаю. Более вероятно, вы бы продолжили сейчас драться где-то под кустами в канаве, но это уже вопрос гипотетический. Но если уж вы попали, блять, в изолятор, почему вы не смогли просто позволить им связаться со мной? Чего ради вообще был весь этот перформанс? Я тут с ума чуть не сошел, представляя, как вас везут куда-то по частям в мусорных мешках. Близнецы как по команде превратились в статуи без чувств и мышления. Ники нервно тянется за пачкой сигарет, но тормозит сам себя. — Я злюсь не потому, что вы попали в полицию — ситуация, конечно, абсурдная и довольно идиотская, если честно, но вы, типа, подростки, будет вам уроком или приключением, не знаю, все зависит от точки зрения. Мне не было сложно приехать и забрать вас оттуда. Больше скажу, мне похуй, что вы попали в полицейский участок. Можете там по выходным зависать, мне всё равно. Но я не понимаю, неужели я не заслуживаю того, чтобы вы оповестили меня, что с вами все в порядке? Неужели я не достоин даже такого примитивного уважения моих чувств и нервов, что никто из вас не сделал ничего, чтобы сообщить о случившемся? Кухня снова проваливается в молчание. У Ники дрожат губы. — Вообще… ничего? — севшим голосом повторяет он, сглатывая комок в горле. — Да, я понимаю, что я не тот, кто вам нужен и тем более не тот, кого вы заслуживаете, но пока мы с вами живём вместе, я бы хотел не работать в холостую — я не могу просто… — резко Ники осекается, потому что сказать «не могу просто заботиться о вас и ничего не получать в ответ» язык не поворачивается. Нельзя так завираться. Он молчит, восстанавливая дыхание, и чем дольше длится пауза, тем сильнее болит в горле. — Ладно. Я всё понял. Вы уже слишком взрослые, чтобы пытаться достучаться до вас. Просто хотелось бы, чтобы вы помнили, что живёте не одни. — Ники хочет подняться из-за стола, но неожиданно ноги не слушаются, онемевшие до дрожи в коленях. — Наверное, я просто это заслужил, — Ники не знает, сказал он это вслух или только подумал, прижимая пальцы к глазам, стирая слезы до того, как они потекут по щекам, и ему уже наплевать, сидят перед ним близнецы или наконец ушли в свои комнаты. Когда он открывает зареванные глаза, на кухне он один. Как и заслуживает. Так ведь?

***

Хотелось умереть. С утра Ники ушел на работу раньше времени, не приготовив завтрака (пускай думают, что это его выражение обиды. (не факт того, что залить молоком хлопья им объективно проще самим)). Близнецов не хотелось видеть, слышать и даже вспоминать во время работы, хотя обычно отвлеченные мысли о том, как там его цуцики бродят по школе с недовольными лицами или сидят в тепле и добре дома, отвлекали от экзистенциального ужаса. Сейчас от таких раздумий хотелось обмотать шею проводом и подвесить куда-нибудь повыше. Надо было сдавать их в детдом. Даже Сакиро, обычно лояльная в таких вопросах до снобизма, сегодня согласилась с этим умозаключением. Что уж говорить об Эрике, трубку от которого Ники не брал. Он и не избегал его, впрочем. Честно написал ему: «я не готов слушать о том, почему от близнецов надо отказаться. я соглашусь». Эрик ответил грустными смайликами. Затем — просьбой перезвонить, когда полегчает. Никаких обещаний не говорить так о Миньярдах — будет хуже, когда спустя 10 минут Эрик всё-таки нарушит обещание и подорвет доверие. Честность — залог счастливых и здоровых отношений. Вот именно, честность, блять, а не превращение в белые изваяния со стеклянными глазами, когда их спрашивают. Да, Ники не заслужил огромного количества вещей, не дотянул, не достарался, но знать, почему его подопечные предпочли ночь в полицейской камере тому, чтобы назвать его имя, он считал себя достойным. Ну, знаете, типа, обладал достаточными правами в сфере «знать причины, по которым от него отреклись его младшие братья». Ему хочется рыдать сто часов в одиночестве и умереть. Справедливости ради, это не основная причина: задержание близнецов стало последней каплей, поставило жирную точку в конце всех тревожных раздумий Ники о том, что он недостоин и недостаточен. Он больше не сомневался. И это знание разрушило его. Не сказать, что разрушило полностью, потому что он давно, уже очень давно не был полноценным; но пошатнуло многое из того, что заставляло его подавлять мысль «яхочуумереть». Он не пытается заговорить ни с кем из близнецов вечером, когда приходит с работы. Не ужинает с ними, и только радуется, что сегодня у них нет занятий немецким. Он бы не выдержал. На второй день он задерживается на работе на несколько часов. Обычно, он уходил сразу же, как кончалась его смена, но сегодня в баре было много людей — чей-то день рождения с размахом. Естественно, причиной задержки было искреннее желание помочь товарищам по цеху, точно не отвращение к холодному и безмолвному дому, где ему никто не рад. В подсобку через задний ход притащили огромный многоярусный торт для именинника, Ники принес его к накрытым столам, была спета песня, открыты бутылки шампанского. Компания празднующих была шумная, разномастная, но приятная — улыбки были настоящие, поздравления искренними, и, кажется, все присутствующие действительно наслаждались временем, проводимым друг с другом. Пока именинник задувал свечи на этом огромном торте, вокруг не утихал смех, и Ники почему-то растворился в чужом торжестве, пропуская каждый смешок и игристый взгляд через себя. Если бы его спросили, какую роль он играет на этом чужом празднике, он бы ответил «посеребренной ложки» или «потушенной свечи». Его привел в чувства ощутимый тычок под ребра. Скосив глаза, он увидел выразительный взгляд Сакиро. — Сделай что-нибудь с лицом. — шепчет она, широко улыбаясь. — Ты выглядишь так, как будто у тебя собака умерла. — Мне кошки нравятся, — фыркнул Ники, делая усилие и нацепляя улыбку на лицо, хотя он чувствует, как уголки рта сильно тянет вниз. Кажется, у него внутри действительно что-то сломалось. К счастью, он почти сразу же уходит обратно за барную стойку. В голове пусто, а грудь сжимает идиотским чувством, от которого он избавлялся раньше, чем осознавал его суть — зависть. Всегда Ники справлялся с ней довольно легко — он вспоминал, что дома его ждут, что он нужен кому-то, и этого всегда хватало, чтобы сделать вдох и идти дальше. Сейчас он не был уверен, действительно ли нужен хоть кому-то, и чужой громкий смех, которого было так много вокруг него, неожиданно стал ударом ножом между лопаток. Ники захотелось иметь то же, что и они. Чувствовать то же, что и они. Быть счастливым. Хотя бы попытаться. Он уже собирается уходить домой — не избегать же его вечно, — ставя на стойку только что смешанный Лонг Айленд, когда неожиданно раздается голос: — Тебе когда-нибудь хотелось вернуться в прошлое и исправить все ошибки, что ты совершил? Дернувшись, Ники поднимает глаза на говорящего — это парень лет двадцати пяти. У него хмурое выражение лица, несчастный взгляд и открытые ветровкой плечи в татуировках. Несмотря на довольно угрожающую внешность, вкупе с пирсингом, страха в Ники он не вызывает. Тот наоборот цепляется за любую возможность задержаться. Так что отвечает, продолжая изучать посетителя взглядом: он явно не из компании празднующих. — Чаще, чем хотелось бы. — И мне. Но это было бы ахуенно. Я не говорю прям совсем глубоко в прошлое, слишком много хочу, а вот хотя бы на день назад. — На два, — кивает головой Ники, невольно задумываясь над словами незнакомца. На самом деле, он столько времени тратил на сожаления о всём когда-либо содеянном, что мог бы без запинки перечислить практически все свои проебы, которые хотел бы исправить, в хронологическом порядке. — Если бы только я не сказал ему этого, мы бы не поссорились. И кто меня за язык… — парень резко оборвал сам себя и настороженно взглянул на Ники. — Я сказал «ему»? — Да, — пожимает плечами Ники, не отводя глаз. — Я оговорился, — серьезно сообщил парень. — Я имел в виду «ей». Сдерживая улыбку, Ники тоже кивает. Он не говорит, что с ним можно не шифроваться, — просто не успевает, как парень продолжает замогильным тоном: — Если бы я не сказал ей, что меня не ебет её мнение, всего этого бы не было. Я даже не имел этого в виду. Он… она мне говорит, у меня проблемы с агрессией. Но по факту я просто безмозглый уебан. — Я думаю, если он в курсе твоих проблем с агрессией, то он понимает, что ты говорил это не всерьез, — мягко отвечает Ники, почему-то проникаясь этим искренним сожалением на чужом лице. Несмотря на грубый язык, парень не казался быдлом. Видимо, он уже был достаточно пьян, так как даже не заметил, что Ники продолжил говорить «он», вместо «она». — Да, конечно, Майлс знает, что я не имел этого в виду, — голос парня сразу же смягчается. — Но я постоянно его оскорбляю, хотя никогда не имею этого в виду. Я просто не умею… не могу это сдерживать. Я всегда всё порчу и теперь я порчу Майлса. Так не должно продолжаться. — Ты извинился? — аккуратно спрашивает Ники, отвлекшись на новый заказ. — Ещё нет. Был слишком зол, и тогда он просто ушел. Сказал, что не хочет продолжать разговор, пока я не успокоюсь, — парень складывает совсем страдальческое лицо. — Я наказание для него. Наверное, он меня ненавидит. Я бы ненавидел. Я не приношу ему никаких плюсов, и он терпит меня просто так. Он слишком хорош для меня. Ники чувствует, как с его лица сползает улыбка, и остаток коктейля он делает автоматически, не слушая парня. Отражение его мыслей, выраженное вслух кем-то другим, задевало по-другому. Глубже. Больнее. Когда Ники находит силы вернуться к разговору, парень бормочет: — Но я правда люблю его. — он закрыл лицо руками и сгорбил могучие плечи. — И мне жаль, что я приношу ему боль. Я не умею выражать привязанность, и я боюсь, что он думает, что я правда его не люблю. — Способы выразить любовь есть, — криво улыбается Ники, и парень поднимает голову. — Начать можно со слов. — Я не умею, — кисло говорит парень. — Просто «я люблю тебя» ничего не значат. — Смотря в какой момент сказать, — пожимает плечами Ники, вспоминая, какой эффект эта простая фраза произвела на Эндрю. — Но можно сказать и по-другому. Например, назвать детали его личности или поведения, которые ты находишь особенно... приятными? Или перечислить его любимые вещи, чтобы показать, что ты запоминаешь незначительные вещи о нем. Какой, например, у него любимый фильм? — «Игра». Ну, знаешь, та, где богача разводили тем, что он в опасности, но это каждый раз оказывалась постанова. Майлс дикий сноб, ему практически ничего не нравится — ни форсаж, ни звёздные войны, ни голодные игры. Он больше по тяжёлой психологии, у него даже диссертация на эту тему была в универе, высший балл влепили. Жаль, что я ничего в этом не понимаю. — Вот так ему и скажи. Про его увлечения. — пожимает плечами Ники, вспоминая о том, как Эрик прививал ему «правильные вкусы» и мучал трехчасовым «Крёстным Отцом», который сейчас уже называет переоцененным и недостойным книги. С близнецами было легче: они оба любили смотреть телевизор, даже если по нему шла полная безвкусица. Ники подозревает, что раньше у них просто не было телевизора. — Любой может назвать его увлечения, — не так уверено, как раньше, возражает парень, делая большой глоток. — Ну, почти любой. Майлс не то что бы много кому открывается, но друзья-то в курсе. Я ведь должен быть… ну… типа лучше его друзей? Я ведь правда хочу быть его… достойным. — парень прикрывает глаза. — Да и просто быть его тоже хочу. Кажется, кто-то втыкает Ники ножи в сердце, один за другим. Задевает старые, оставленные близнецами и родителями, тыкает в оставшуюся плоть. — Забота. — А? — Забота, — выдавливает из себя Ники, прилагая усилия, чтобы улыбнуться. Уголки рта тянуло вниз с болью. — Помимо слов, ещё очень важна забота. Только не перепутай с гиперопекой, это очень тонкая грань, жаль, что не могу дать совет, как ее чувствовать. Но, знаешь, принести ланч, прихватить ему кофту, когда на улице холодно, э-э, быть чутким к его… состоянию? — Я уже однажды пытался быть заботливым, — буркнул парень, хмурясь. — Он, кажется, чуть меня не ударил за это. — Да? — Ники переспрашивает быстрее, чем отдаст себе в этом отчёт. Он становится слишком искренними с этим парнем, но, главное, он не испытывает по этому поводу никаких волнений. — Да. Почему-то, ему не понравилось, когда я купил ему куртку за полторы сотни баксов. Я же видел, как он на нее смотрел, пока ценник не заметил. Мне кажется, сейчас он ее даже не носит. — Ах, да, эта естественная потребность купить ему каждую вещь, на которой он задержал взгляд, — фыркает Ники, опираясь о стойку. Вспомнил, как в Германии не проходило ни одного похода в магазин, чтобы Эрик, заметив его взгляд на какой-нибудь безделушке, не подрывался с энтузиастическим: «нравится? хочешь куплю?» — Ну а как по-другому то? — пожимает плечами парень, и его взгляд смягчается: — Он же такой… его же хочется радовать. Он посмотрел, значит, ему надо. Ему надо — я покупаю. Ники вздыхает, не отводя глаз от посветлевшего лица его гостя: — Я думаю, тебе не надо ничего ему доказывать. — В смысле? — парень пьяно вздернул подбородок. — Думаю, он и так знает, что ты его любишь, — тепло отвечает Ники, подчиняясь порыву воодушевить его. — Даже я могу с уверенностью утверждать это. Он тем более в курсе. Улыбка, расплывшаяся по лицу парня, была самой искренней, что Ники видел за последние недели. Уходить все ещё мучительно не хотелось, особенно теперь, когда Ники встретил такого собеседника. Они как раз наконец приходят к соглашению, что все должно держаться на уважении к тем, кого любишь. Это болезненная тема. Судя по лицу парня, не только для Ники. Невольно он ненадолго выпадает из диалога, мысленно обращаясь к глухоте внутри их дома. Должен ли он уважать желание близнецов держать при себе причины, по которым они отказывались назвать его имя в участке? Мысль была незнакомой, необкатанной привычными взглядами на вещи, в основном, потому, что Эрик, обычно всегда отвечающий за эту «толерантную» часть взаимодействий Ники с окружающим миром, комментировал всю ситуацию с крайне левой стороны, не принимая компромиссов. На самом деле, Ники это даже устраивало — да, если дело доходило до споров, где Эрику было по-настоящему важно сохранить свою точку неизменной, он был упрямым, а его красноречие полностью лишало оппонента вразумительных аргументов, но это случалось так редко, что Ники почти отвык от этого. В конечном счёте, ему пора учиться самостоятельности и принимать решения не только из слепого принципа «мои родители поступили именно так, поэтому я буду действовать в точности наоборот». — Уважение слишком легко потерять, когда речь идёт о Майлсе, — не очень разборчиво объяснял парень, удерживая Ники взглядом. Но почти сразу отводит глаза, влюбленно улыбаясь. — У него очень суровые принципы, поэтому мне все ещё удивительно, что я подхожу под его критерии людей, с которыми он водится. Типа… он вряд ли харкнет кому-нибудь в лицо, пока не появится серьезного триггера, но ты всё равно ощутишь, что упал в его глазах. Он- — Тод? Судя по тому, как резко парень обернулся, позвали его. Из полутьмы бара выплыл юноша в зелёной форме доставщика — из-под бейсболки торчали лохматые черные волосы, на бледном, заебанном лице удивление, смешанное с облегчением. — Что ты здесь делаешь? Я тебя почти час искал, — доставщик подходит к парню, и тот мгновенно забывает о присутствии кого-либо помимо пришедшего. — Ма-айлс, — рядом с тощим Майлсом Тод должен был выглядеть ещё внушительнее, чем его и так делали мускулы и татуировки, но он наоборот стал… мягче. — Прости меня-я. Я не должен был говорить тебе, что твое мнение меня не волнует. Я больше скажу, твое мнение — единственное, что меня волнует вообще. Мне очень жаль, что у тебя такой плохой парень. Ожидаемо. Ники слегка поднял брови, наблюдая за мимикой Майлса — тот слушал с лёгким недоумением на лице, хотя и накрыл в последнюю секунду рот Тода, приглушая его слова. — Все в порядке, — считает нужным сказать Ники, заметив мелькнувшую в темных глазах Майлса панику. — Здесь безопасно. — Спасибо, — выдыхает Майлс, и в этот момент Тод разбито сгорбился на стуле, прижимая к лицу руки. — Эй, эй, не расползайся. Дома поговорим, ладно? — Ты меня не простишь, — с безнадегой в голосе проныл Тод, и Майлс закатил глаза. Ники, впрочем, увидел дрогнувшие в улыбке губы. — И правильно сделаешь. — Всё прощу, если уйдем прямо сейчас. — Ма-айлс. Тод спустился с барного стула, и они с Майлсом оказались почти одного роста. С показным недовольством Майлс слегка раскинул руки в стороны, что было нелегко для набитого бара, и Тод сразу же обнял его под локтями, пряча лицо в худое плечо. — Спасибо, — повторяет Майлс перед уходом. — И простите за беспокойство. Он ничего не натворил? Сколько я должен? — Нет-нет, все отлично, — Ники улыбается, слабо, но почти без принуждения. — Он за всё расплатился. Приятно встретить тебя вживую после стольких рассказов. Он почти без остановки говорил о тебе. — заметив изменения в лице Майлса, Ники добавляет: — в хорошем смысле. — Не сомневаюсь, — со сложной интонацией ответил Майлс и устало улыбнулся, отдирая Тода от себя за шиворот толстовки. — Пошли, горе луковое.       Домой Ники возвращается в приподнятом настроении, впервые за эти три дня думая о чем-то отвлеченном. Он теряется где-то между воспоминаний об их с Эриком конфетно-букетном периоде, когда тот, напившись, очень торжественно сообщил Ники, что каждый день борется с сильнейшим желанием сожрать его живым. Это резонировало в душе. Недостаточно сильное, чтобы хоть что-то изменить, но всё равно приятно грело под ребрами. Открывая дверь, Ники старается издавать поменьше звуков — время давно перевалило за 11 вечера. Разумеется, близнецы вряд ли спят, но Ники хочет думать, что иногда они высыпаются. Что-то типа позитивного мышления или самообмана. Он раздевается в темноте, и, когда включает свет в комнате, оглядываясь на коридор, крупно вздрагивает, вскрикнув «блять!» на застывшую у подножия лестницы фигуру. — Пиздец, — четко выговаривает Ники, не скупясь в выражениях. Ему… ему немножко похуй прямо сейчас. Он хочет сказать что-то ещё, около «что ты тут делаешь» или «ты меня напугал», но вспоминает об их негласном взаимном игнорировании, и ничего не говорит, с неодобрением смотря на Миньярда. — Где ты был, — с усилием говорит Эндрю, голосом, похожим на звон натянутой проволоки. — На работе, — Ники не двигается, все ещё держась за ручку двери в комнату. — М-м, — издал гаденький звук Эндрю, наверняка щуря глаза, и ушел на кухню, ни разу не оглянувшись. Ники удержался от желания покрутить ему пальцем у виска. Он вроде как играет роль старшего. Через десять минут обдумывания только что произошедшего взаимодействия, Ники выходит на кухню и упирает руки в бока, смотря на Эндрю, флегматично жующего хлопья с молоком. Обескураженный такой статичной картиной, Ники пару раз порывается что-то сказать, больно сжимая пальцами бока, и, наконец, на выдохе произносит: — Ты не имеешь права спрашивать у меня такие вещи. Это мое дело, где я был. Эндрю поднял на него тяжёлый взгляд, мгновенно вызывающий в Ники желание уйти из кухни и предпочтительно на улицу, но Ники его выдержал, зло щуря глаза. Эндрю моргнул, словно давая время передумать, и медленно опустил глаза обратно в тарелку. Даже не отреагировал. У Ники задрожали губы от злости, но он взял себя в руки, проходя мимо брата к холодильнику: Гастелло уже ждал его, путаясь под ногами. Ники присаживается рядом с ним на корточки, протягивая руки к узкой морде, и рыжий комок сразу же вскарабкался по его брюкам наверх, забираясь к Ники на плечи. Скормив ему кусочек колбасы, Ники вместе с Гастелло уходит в гостиную, удерживая лицо только из упрямства. Ему хочется драться. Гастелло носится по нему вверх-вниз, оставляя на домашней рубашке все больше зацепок, но Ники не реагирует, сидя с ровной спиной, сцепив зубы. Пальцы нервно перебирают друг друга, в такт колючим, зябким мыслям. Если близнецы не посчитали нужным поставить его в известность, где они собираются проторчать всю ночь, он тем более не обязан отчитываться перед ними. Да даже тот факт, что Эндрю спросил его, потребовал ответа уже выбешивал до слез. Неужели Эрик прав, и они действительно просто эгоисты, которые считают себя в праве вертеть им, как вздумается? Неужели он правда ничего не значит для них? Возможно, в иной ситуации Ники бы оценил такую заботу со стороны Эндрю, и даже умилился бы его обеспокоенности, но сейчас это не воспринималось как забота. Это выглядело издевательством. Эндрю прекрасно понял, что тогда имел в виду Ники, говоря об их незаинтересованности, и теперь как будто специально отыгрывал роль волнующегося за брата кузена. Да, наделять Эндрю такой изощрённой жестокостью было не очень здоровой вещью, но Ники запутался в их смешанных сигналах. Сначала Аарон выскакивает из изолятора, прижимаясь к нему с таким видом, словно Ники спас его от изнурительных пыток, затем выясняется, что это было выбором Аарона — остаться без помощи Ники. Как это вообще может укладываться в его голове? С Эндрю было ещё сложнее — он любил контролировать, терпеть не мог копов и совершенно точно не избегал дом или самого Ники, но тоже решил остаться в СИЗО на ночь. И все для того, чтобы сейчас изображать из себя обеспокоенность. Да пошли они нахуй. От этой мысли становится даже немного полегче: рано или поздно, как предсказывал Эрик, это должно было произойти. Не то что бы это первый раз, когда Ники на них зол, но в этот раз он не пытается оправдывать близнецов их хуевым детством. Просто потому, что это нерационально. Он может понять лезвия, которые носит с собой Эндрю; может понять озлобленность Аарона и его хобби бить в больные места снова и снова; может смириться с их холодом и безэмоциональностью по большинству вопросов; с нелюбовью Эндрю к прикосновениям и с ненавистью Аарона к замкнутым пространствам. Но, сука, не может понять, какая именно часть хуевого детства перекрыла им доступ к его номеру телефона в полицейском участке. Какие бы гипотетические объяснения не пытался придумать Ники, ничего из этого не звучало логично. Он заебался придумывать им оправдания. Ники просыпается от того, что на кухне включился свет. Гастелло, дремавший на его груди, потянулся, впиваясь когтями в рубашку. Ники накрыл глаза локтем согнутой руки, тяжело вздыхая. Он так истощен. Естественно, он поднимается. Разумеется, он идёт на кухню. Вне сомнения, он молча накидывает на дрожащего Аарона плед с дивана, а сам подходит к конфорке, включая газ. Ники ничего не говорит, просто сидит рядом, расфокусировав зрение. Аарона сбоку от него все еще потряхивает. Они вдвоем слушают, как медленно закипает вода в чайнике, заурчавшем на весь дом. Это вгоняло в сон, и Ники, скорее всего, уснул бы снова, если бы не прозвучало хриплое: — Это было про тебя. Затупивший в поверхность стола, Ники тяжело моргает, поднимая голову на Аарона. Аарон на него не смотрит. Он пялится куда-то в пространство перед собой, зябко хватаясь пальцами за края пледа, и его светлые брови дёргаются, пока он пытается сказать что-то ещё. На его бледном лице тусклые веснушки кажутся очень яркими. — Ты не должен ничего рассказывать, если тебе от этого плохо, — резковато отвечает Ники, с лёгким беспокойством смотря на Аарона. Тот громко сглатывает. — Там… там ты все-таки ушел от нас. Ники перебарывает желание сейчас тоже встать и уйти — они реально издеваются над ним. Он бы так и подумал, если бы не болезненный вид Аарона и его общая тревога. — Как видишь, увы, это не так. Я никуда не денусь. Во всяком случае, пока вы не сделаете что-то ещё более очевидное, чтобы я ушел. Ники не успевает продумать эти слова, но они всё-таки вырывают Аарона из коматозного состояния — он дёргается и поворачивается на своем месте, впервые взглянув на Ники. — Я не хочу, чтобы ты уходил. — Я тоже, — честно отвечает Ники. — Хотя иногда обратное желание очень сильное. Аарон кисло дёргает углом рта и переводит глаза обратно в пустоту. Его руки крепко сжимаются, так, что видны белые костяшки сквозь кожу на пальцах. — Мы долбоебы. Ты, правда, тоже, раз все ещё возишься с нами. — Это иногда называют любовью к братьям меньшим. — Так вроде животных называют, нет? Ники не отвечает, хмыкнув и поднявшись, чтобы заварить чай. Его обожгло нервным взглядом Аарона, когда Ники отдалился от него. Ники… переживёт. К сожалению или же к счастью, на этом их история не закончится, им придется двигаться дальше. Поставив перед Аароном чашку чая, Ники снова садится рядом, чтобы не принуждать смотреть на себя, и негромко, без напора спрашивает: — Почему вы не позвонили мне из участка? У Аарона мрачнеет лицо, как и всегда в такие моменты превращаясь в маску. Ники держит язык за зубами, чтобы случайно не послать никого на хуй. Кандидаты на эту роль ходили по краю. Удивительно, но Аарон отвечает: — Эндрю меня отпиздит. — Как будто тебе не похуй, — съязвил Ники, закатывая глаза. Он даже не думает о том, чтобы «не спугнуть» момент. Ему правда важно узнать причины, но, почему-то, он сознательно позволяет себе рушить доверительную атмосферу между ними прямо сейчас. Он заебался быть нежным и мягким. — Да, мне похуй. — Аарон отпивает из кружки и рассеянно гладит Гастелло по спине, когда тот дефилирует мимо него по столу. Этот жест, такой человеческий, уязвимый, полностью лишает Ники запала. Захотелось плакать. — Но для протокола: будь я там один, я бы тоже не сказал им о тебе. Спасибо. Ну правда, а нахуя? — Потому что я.… мы не хотим, чтобы ты был втянут во всё это, — спустя паузу, продолжает Аарон. — Мы и так, по идее, тебя тогда подставили, а потом должны были ещё и сдать тебя копам. Это, ну, подло, что ли? По-пидо- Просто подло. — …Аарон, — Ники поднимает на него глаза с недоверчивым лицом. — А. — Ты только не обижайся, хотя прямо сейчас чуть-чуть обидеть тебя мне очень хочется, но ты мне все-таки скажи: вы совсем отбитые? Аарон не отвечает, хмуря куцые брови и отпивая чай. — Серьезно. — Ники слышит, как от улыбки дрожит его голос. Но если ему и смешно, то только из соображений, что вместо смеха он начнет орать и кататься по полу. — Ты серьезно думаешь, что я бы не узнал, где вы? Что не стал бы обращаться в полицию? Типа… ты же понимаешь, что я по-любому бы узнал, где вы? Вы, по факту, просто саботировали мои попытки вас найти. — Они не имеют права держать подростков дольше суток, — бурчит Аарон, все ещё сохраняя кислое выражение лица. Ники смеется с ноткой истерии. — Это тебе Эндрю сказал? Судя по тому, как сморщился Аарон, Ники угадал. — Почему, когда он говорит тебе, что крем для обуви съедобный, ты ему не веришь, но стоит ему сказать ничем неподтвержденный факт о СИЗО, так ты сразу воспринимаешь это как единственную истину? — Потому что его уже задерживали, — буркнул Аарон, хмурясь в кружку чая. — Действительно, — Ники чувствует непреодолимое желание закурить. — Хорошо. Проехали. Но, подожди, ты хочешь сказать, что вы серьезно думали, что я не буду вас искать? Аарон молчит, поджав губы. — Почему ты подрываешь мой авторитет в глазах брата? — вклинивается вдруг Эндрю, выходя из темноты коридора в кухню. У Аарона напрягаются плечи, Ники сжимает зубы. — При всем уважении, Эндрю, у тебя нет авторитета в его глазах. — При всем уважении, Ники, мы не знали, что ты собираешься нас искать. Ники моргнул. Покосился на Аарона, но тот продолжал молча буравить взглядом стол, ничем не опровергая слова Эндрю. Ну заебись. — С чего бы? — выдержав весомую паузу, интересуется Ники, прокрутив в голове столько мата, сколько успел вспомнить. Эндрю проходит на кухню, конвоируемый взглядом Ники, начинает рыться в шкафчиках. На его третьем шкафчике Ники, закатив глаза, открывает ближайший к себе ящик, над головой, и достает оттуда пачку чипсов, кидая её Эндрю. Он молча открывает её, начиная жевать. Терпение Ники зазвенело последними нитками. Словно дождавшись, когда Ники сформулирует проклятие и сложит его на языке, Эндрю открывает рот: — В приемной семье, где я был в одиннадцать, для нас было только одно правило: не приводить в дом опеку или полицию. Ники давится претензиями. — В другой даже это правило не соблюдалось: достаточно было появляться дома в течение трёх дней хотя бы раз. Эндрю поднимает глаза на Ники, и у Ники спирает дыхание. Сколько бы он не пытался внушить себе, что близнецы уже достаточно взрослые, каждый раз смотрят на него брошенные родителями дети. — У тебя нет причин искать нас. Мы бы вернулись сами. Ники коротко смеётся, и его самого пугает истеричная нота в голосе. Эндрю не реагирует, садясь на корточки, чтобы погладить Гастелло. Глаза изучают колючую, готовую к драке фигуру Эндрю, и их по-знакомому начинает жечь. И хотя слова даются с трудом, произнося их, Ники чувствует облегчение: — Мне очень жаль, что тебе пришлось испытать на себе весь ужас безответственности взрослых людей. Я не могу представить, как это было и каково тебе сейчас научиться доверять кому-то. Но тебе придется смириться с этим фактом: в этом мире есть люди, которым ты важен, и которые тебя любят. Так что, пожалуйста, бери во внимание эти знания. У меня нервы не стальные, не факт, что я переживу ваше следующее исчезновение. Опершись на стол позади, Ники опускает голову к плечу, улыбаясь больной улыбкой. Он чувствует дикую усталость. Говорить пришлось почти через силу. — Не понимаю, неужели мне никогда не доказать тебе, что я правда забочусь о вас? Что мне не всё равно, когда вы возвращаетесь? Эндрю, я правда хочу, чтобы вы были в порядке. — У тебя нет причин, — жёстко отвечает Эндрю, не поднимая лица. Ники прячет маниакальную улыбку глубокого истощения за рукой. — Господи, Эндрю. Конечно у меня есть причины. Вы мои младшие братья, и даже если бы мы не были родственниками, я бы чисто физически не смог не волноваться за людей, с которыми я прожил больше года бок о бок. Я понимаю, что тебе сложно в это поверить, но не все люди вокруг тебя — конченые ублюдки, неспособные чувствовать. Я чувствую. Вы для меня одни из самых важных людей. Это Аарон, кто нарушает тишину: — Это очень тупо. Ники не может ничего сделать с тем, что он пожимает плечами вместо протестов. — Напомню, на прошлой неделе ты назло Эндрю съел его шоколадную пасту и тебя обсыпало. У Аарона вспыхнули уши, и он нахмурился, съезжая по стулу вниз. — Пошел ты. — Так и думал, — пожимает плечами Ники, чувствуя, что они слезли с опасной темы. Эндрю молча гладил Гастелло, не торопясь подниматься на ноги, и Ники решил не ждать. В конце концов, свою мысль он донес чётко. Это уже дело Миньярдов интерпретировать его слова. Сегодня он впервые за неделю спит так крепко, что не мешает ему чувствовать себя совершенно вымотанным на следующий день. Он давно уже бросил ходить на занятия экси в школу Миньярдов и даже не потому, что стал получать там больше травм, чем удовольствия от игры, а потому, что работа стала отнимать куда больше сил — Ники казался сам себе каким-то инфернальным существом, функционирующим чисто благодаря Эрику: от созвона до созвона. Случай с полицией выпотрошил его наизнанку и лишил любой воли к жизни. Вопреки тому, что скандал разрешился даже в каком-то смысле в его пользу, Ники больше не мог спать по ночам, преследуемый образами близнецов, неизменно умирающих где-то ночью и вдали от дома. Его сон стал таким тонким, что он вздрагивал от любого шороха, мысленно надеясь, что это грабитель, который наконец застрелит его. Правда, следом догоняла мысль, что тогда под угрозу попадают и близнецы, и Ники подрывался с места, полусонно шаря глазами вокруг, пока не замечал силуэт Гастелло на подоконнике. Это было изнуряюще, но Ники уже смирился с депривацией сна, как смирился с суицидальными мыслями, тягой к самоповреждению, блядским чувством, что он только делает хуже. Эрик говорит, что любит его. Его слова должны что-то значить. Ники не знает, он уже не уверен, что может верить чужим словам после того, как однажды по собственной неосторожности остался на кухне после рабочей смены, разбитый и заебанный. Кажется, он пил молоко — прям из коробки, откинувшись на спинку стула. У него были два часа сна, письмо из налоговой и впечатление, что все его действия, начиная с рождения, было глобальной ошибкой. На кухне сидел Эндрю, пишущий математику. Не сказать, правда, что у него хорошо получалось — насколько Ники было видно, страница была разрисована мордами котов и драконами, но никак не интегралами. Или производными? Ники похуй. Он школу закончил. Спустился Аарон, тоже с учебниками. Он молча развернул тетрадь Эндрю к себе, изучил глазами исчерканные страницы и злостно вздохнул: — Пиздец. Ты вообще считать умеешь? У тебя тут восемь плюс четыре одиннадцать получилось. — Ну исправь на десять, — пожал плечами Эндрю, и Ники даже не сразу понял, почему Аарон назвал того «долбоебом». Они попрепирались какое-то время, пока Ники сидел, закрыв глаза руками, галлюцинируя голосом Эрика и его объятиями на своих плечах. Он как раз подходит к моменту, где наконец-то засыпает в его руках, когда его неожиданно пинают в коленку. — Ники, — Эндрю смотрит на него с той стороны стола такими мертвыми глазами, что первая реакция — заплакать и притвориться глухонемым. — Мне надо кое-что тебе сказать. Это очень серьезно. — Да? Что случилось? — Ники сразу выпрямляется, вперив больной взгляд в брата, краем глаза замечая немую фигуру Аарона. Внутренности неприятно свело. Он пытается прочитать хоть что-то по непроницаемому лицу Эндрю, сразу прокручивая самые худшие варианты в голове. Кажется, он уже готов ко всему. Даже к убийству. — Я беременнен. Ники моргает. Переводит глаза на побледневшего Аарона и возвращает их к Эндрю. Какая-то дыра бесконечного ахуя медленно затягивает его, и Ники даже не старается, когда говорит: — Ну пиздец. — теперь, уже подумав, добавляет: — Подожди. Ты собрался делать аборт? У Эндрю дернулась нижняя губа, но он не отвел глаз, наоборот, внимательнее вглядываясь в лицо Ники. Тот почувствовал, как разболелась голова, и приложил ладонь ко лбу. Попытался вспомнить, сколько он отложил в этом месяце и хватит ли этого, чтобы не брать кредит. Как Эндрю вообще- — Подожди, — Ники говорит это второй раз и промаргивается, вскинув голову. — Ты что, блять? В эту же секунду Аарон, бледный от сдерживания смеха, затрясся, сползая под стол. Его смех коротко подхватывает Эндрю, обнажая зубы, и Ники мысленно приветствует знакомое желание сдать их в детдом. — Господи,— Ники зарывается руками в волосы, опуская голову вниз. Его почти неслышно за слегка истеричным смехом Аарона. — Ты хоть понимаешь, что я реально чуть инфаркт не получил? — Су-ука, — провыл из-под стола Аарон, цепляясь за столешницу. — Мне же нихуя не показалось, ты реально стал считать, сколько стоит аборт? Бля-ять. — Вы просто д… невыносимые, — Ники трет глаза. Справедливости ради, именно такого и именно от Эндрю ожидать стоило. — Это ненормально. — Это пиздец смешно, — возражает Аарон, и улыбка выглядит так инородно и красиво на его лице, что Ники все-таки становится чуточку легче. — То, что вы воспользовались моим плачевным положением, говорит о вас больше, чем это говорит обо мне, — считает нужным заметить Ники, устало потирая веки, на что Аарон снова начинает гаденько смеяться, щуря глаза. — Он просто разрядил обстановку шуткой, только-то, — Ники сардонически хмыкает, переводя осуждающий взгляд на довольного Эндрю. Тот, поймав взгляд Ники, говорит почти мягко: — Иди спать. Ники говорит не менее ласково: — Иди нахуй с такими шутками. Ещё недели полторы или две близнецы встречают его драматичной паузой, а затем замогильным голосом сообщают, что ждут тройню. Это настолько больная фантазия, что Ники не видит другого способа решения этой проблемы, кроме как тотального игнорирования. Уже был прецедент, когда Аарон страдальчески объявил о решении сделать аборт одновременно с тем, как к ним зашла миссис Флорес. Это был очень печальный вечер, который Ники и Эндрю пришлось провести за рыданиями от смеха на диване, а Аарону за проклятиями своего актерского таланта. Не сказать, что этот случай хоть чему-то их научил. Возможно, только тому, что индустрия юмора как профессии для них закрыта.

***

«Ники. Мне надо сказать тебе что-то очень важное». — Не смей. «…я на третьем месяце». — Ну ты и скотина, пиздец. Я был о тебе однозначно лучшего мнения. «Знаешь, кто ещё был обо мне лучшего мнения? Мой неродившийся ребенок». — Я сейчас сброшу. «Вообще-то, это исторический момент — я впервые признаю, что твои бурундуки ещё способны на создание чего-то стоящего». Ники правда не знает, стоит ли ему радоваться, что близнецы и Эрик наконец-то нашли точки соприкосновения, или всё-таки задуматься о выборе людей в свои спутники жизни, учитывая, в чем конкретно они спелись. Не суть дела. Никто хотя бы не беременнен. Возможно, они даже доживут до лета.