Белые ночи

***

      В этом вечном чистилище, где переплетаются судьбы тех, кого отвергли или предали, время течет иначе. Здесь нет ни дня, ни ночи в привычном понимании — лишь бесконечная череда сумерек, изредка прерываемая всполохами аномалий или призрачным свечением далеких звезд. Это пространство, созданное из обломков памяти, боли и надежд его обитателей, стало домом для тех, кому больше некуда идти. Белая ночь окутала место обитания убийц молочным дымчатым светом, стирая границы между днём и вечером. В такой светимости даже самые обыденные вещи казались нереальными, призрачными. Азур лежал на кровати, уставившись в потолок. Он только что вернулся с последнего раунда — шумного и беспощадного. Шум голосов ещё стоял в ушах, но внутри была лишь тишина.       Сон пришёл к Азуру не как отдых, а как наказание. Стоило векам сомкнуться, как перед ним возникло лицо — улыбающееся, с тёплыми глазами, которые он когда-то любил. Ту Тайм. Они снова были в том саду, где все начиналось. Ту Тайм улыбался, его глаза сияли теплом и нежностью. Он говорил что-то милое, его пальцы лежали на руке Азура, и от этого прикосновения по телу разливалось пьянящее, обманчивое тепло. Все было как тогда. И самое ужасное — Азур чувствовал то же самое. Ту самую слепую, всепоглощающую веру, тот восторг, что предшествует падению. Он знал, чем это кончится. Он знал, что сейчас в глазах любимого появится тот самый, леденящий душу холодный свет, а его слова станут острыми, как лезвие. Но во сне он был снова тем, старым Азуром — доверчивым, любящим, беззащитным. И от этого предательство, повторяемое раз за разом, становилось лишь больнее, словно рану не зашивали, а вновь и вновь безжалостно разрывали. Пальцы Ту Тайма, нежные и уверенные, касались щеки Азура, а губы шептали что-то ласковое. Но затем картина менялась. Ласковый шёпот превращался в ядовитое шипение, тёплые глаза становились холодными и насмешливыми. Нож. Вспышка боли. Предательское:       — Ты же знаешь, почему это должно произойти.       Азур пытался закричать, сказать, что хочет жить, что теперь у него есть тот, кто ждёт. Но голос не слушался. Он мог только молча смотреть, как Ту Тайм поворачивается, берёт нож и медленно, почти нежно, приближается к нему. Лезвие коснулось груди...       Азур проснулся с тихим, сдавленным стоном. Сердце колотилось где-то в горле, тело покрылось ледяным потом. Комната была пуста, темна и безмолвна. Давящая тишина звенела в ушах, усиливая страх. Он схватился за грудь — нет, никакой раны не было. Но ощущение холодного металла на коже не проходило. Он сидел на кровати, дрожащими пальцами сжимая простыню. Лишь за окном плыл призрачный свет белой ночи. Одиночество сдавило горло. Он не мог оставаться здесь один с этими тенями.

***

      Дверь небольшого домика Икса никогда не запиралась. Азур тихо вошёл внутрь. Дом Икса был аскетичным: кровать, стол, пара книг. Ничего лишнего. Икс не спал. Он лежал на спине и смотрел в потолок. Его белые волосы, собранные в небрежный хвост, растрепались по подушке, а зелёная корона, казалось, даже в темноте излучала тусклое, ядовитое свечение.       — Не спится? — глухо спросил Икс, не поворачивая головы.       — Приснилось, — односложно, с усилием выдохнул Азур, стоя на пороге, внезапно ощущая всю нелепость своего визита. — Не могу спать, — выдавил Азур, опуская взгляд. Ему было стыдно за свою слабость.       Икс молча откинул край одеяла. Азур робко пристроился на краю кровати. Он лёг на спину, глядя в потолок. Рядом дышал Икс. Этот звук перекрыл собой эхо отзвучавшего сна. Он заснул первым, убаюканный этим дыханием. Факт того, что ты не один в этой ночи, с её демонами успокаивал. Дыхание Азура выровнялось, сердце угомонилось. Тень Ту Тайма отступила, отогнанная молчаливой, несгибаемой реальностью.

***

      На следующую "ночь" цикл повторился, но теперь жертвой собственного разума стал Икс. Иксу не часто снились сны. Но эти ночи были другими. Ему снился Шедлетский. Не тот, громкий и натужно-весёлый тролль, каким он был в настоящем, а другой. Икс снова переживал тот акт насилия над пустотой, когда его слепляли, лепили, придавая форму.       Он чувствовал на себе пристальный, оценивающий взгляд Создателя — взгляд, полный не любви или одержимости, а жадного, нарциссического любопытства и глубочайшего презрения к материалу. Во сне Теламон не был монстром. Он был… скульптором. Холодным, гениальным, абсолютно безжалостным. И он вновь и вновь объяснял Иксу его предназначение: быть орудием, быть воплощением боли, быть вечным напоминанием миру о том, что ненависть Шедлетского — есть нечто совершенное. И от этого, от этой леденящей, объективной жестокости, Иксу становилось хуже, чем от крика или пыток. Он был вещью. И этот сон вновь и вновь напоминал ему об этом.       Шедлетский сидел в своей мастерской и смотрел на Икса не как на орудие, а как на… неудачу. На провал. В его глазах не было ненависти. Была жалость. И сожаление. Это было в миллион раз хуже.       — Я вложил в тебя всё, что у меня было, — говорил Теламон. Голос его был непривычно тихим, усталым. — Всю свою чёрную злобу, всю свою боль. Думал, так будет лучше. Думал, ты будешь сильным. А ты… ты нашёл кого-то. Позволил себя отвлечь. Стал мягким. Вернись ко мне. Ты — моё творение. И ты будешь совершенным только в том, для чего я тебя создал. Я создал тебя для великого, Икс! А ты тратишь себя на какого-то…

Он обрывается.

      — Я создал тебя таким. Прости.       Пальцы Шедлетского протягивались к нему, не чтобы ударить, а чтобы... прикоснуться.

***

      Икс проснулся с ощущением, что его внутренности скрутили в тугой, болезненный узел. Ненависть была его сутью, а что он должен был чувствовать, когда объект его ненависти являлся ему во сне с лицом, полным отцовского разочарования? Это ломало все его внутренние настройки.       Он встал с кровати. Тело дрожало от немой ярости и отвращения — к тому, кто его создал, и к самому себе. Он не пошёл — он почти побежал к дому Азура. Он постучал не в дверь, а в стену — один раз, резко и громко.

***

      Азур открыл почти мгновенно. Он тоже не спал. Он, не говоря ни слова, шагнул назад, пропуская Икса внутрь. Его дом был полной противоположностью комнате Икса: пледы, подушки, книги, свечи... Они повторили ритуал наоборот. Икс пристроился на краю кровати. Азур лёг рядом, повернувшись к нему лицом.       — Всё хорошо? — тихо спросил тот.       — Нет, — честно ответил Икс. — Приснилась херня.       — Расскажешь?       — Нет.       Они снова лежали, не соприкасаясь. Азур положил свою руку на холодную, абсолютно неподвижную руку Икса.

***

      Белые ночи изначально были обманчивы.       В своём небольшом, аккуратно обставленном домике Азур ворочался на кровати.       Ему снился тот же сад. Азур пытался отступить, но ноги будто приросли к земле. Он не мог издать ни звука, лишь смотрел, как Ту Тайм приближается с этой ужасающей, нежной улыбкой.       — Он — машина для ненависти. Он не умеет любить. Он использует тебя, чтобы стать сильнее, а потом его Создатель заберёт его, и ты останешься один. Снова. И на этот раз навсегда.

Лезвие коснулось его груди прямо над сердцем.

      — Он даже не придёт к тебе. Этот твой... зелёный друг — шептал Ту Тайм, глядя ему в глаза. — У него свои демоны, куда более важные. Ты для него — лишь временное развлечение. Игрушка. А игрушки… ломаются.       В этот момент отчаянный, животный ужас пересилил паралич. Азур рванулся назад и проснулся. Не плавно, а резко, с судорожным вздохом, как будто вынырнув из ледяной воды. Свет белой ночи, проникавший в окно, отбрасывал длинные, искажённые тени. Тень от вешалки со шляпой выглядела как силуэт человека. Азуру показалось, что он слышит тихие шаги, будто кто-то ходит там, зная, что он проснулся.

***

      В это же самое время, в другом домике, Икс смотрел свой сон.       Шедлетский сжал руку. Икс почувствовал, как сковывающая боль прошла по всему его телу, от кончиков пальцев ног до корней волос. Он не мог пошевелиться.       — Он боится тебя, — говорил голос. — Он видит в тебе монстра, которым ты и являешься. Он приходит к тебе только тогда, когда ему самому страшно. Он использует тебя. А что ты получаешь? Минутную иллюзию? Он никогда не придёт к тебе сам. Никогда не захочет разделить твою боль. Твоя боль — это твоё одиночество.

***

      — Он — жертва по натуре. Он позволил себя убить раз, позволит и снова. Ты будешь наблюдать, как он умирает, и не сможешь ничего сделать, потому что такова твоя природа — разрушать, а не защищать. — Жуткий образ начал растворяться, а боль усиливалась, становясь невыносимой. — Возвращайся к своей цели.       Икс лежал на спине, глаза широко открыты, смотря в потолок. Одиночество навалилось всей своей чудовищной тяжестью. Оно было физическим, давящим на грудь, не давая дышать. Он был абсолютно один со своим страхом.

***

      Оба вскочили с своих кроватей одновременно, оба, движимые одной и той же слепой потребностью в спасении, бросились к двери.

И столкнулись в тёмном пространстве между их домами. Они замерли, смотря друг на друга.

***

      Икс первый нарушил неподвижность. Он, никогда не бывший инициатором прикосновений, медленно, почти нерешительно, прикоснулся к щеке Азура. Пальцы его были холодными. Азур в ответ наклонил голову, прижавшись щекой к этой ледяной ладони, зажмурившись.

***

Пустота затрещала и разлетелась осколками. Снаружи начинался рассвет белой ночи, заливая комнату бледным, размытым светом. Они остались в постели.

Рассвет окончательно рассеял тени. Азур осторожно высвободился из объятий.

      — Останешься?

Икс молча кивнул.

      Азур повернулся спиной к Иксу, и тот после минутной нерешительности обнял его за талию, прижавшись лбом к его затылку. Его белые волосы смешались с чёрными прядями Азура. Его зелёное сплелось с его фиолетовым.       Они так и просидели до утра, не в силах произнести слова любви, но сумев, наконец, молча, в темноте, сплести пальцы в обещание того, что отныне их белые ночи будут общими. И это было страшнее, сложнее и неизмеримо важнее любой мести. Ибо это и было настоящей победой — не над Ту Таймом или Шедлетским, а над тем одиночеством, что те в них поселили.