Эхо оранжевых хризантем

Свежий ветер бережливо лелеет оранжевые бутоны душистых хризантем, клонит ярко-зелёную траву в сторону, а безоблачный легкомысленно-голубой небосвод с горящим солнечным диском совсем не давит, лишь наоборот вдохновляет своим безупречным видом. Чонсу чувствует, как огненные цветы щекочут нагие голени, лёгкие шорты чуть колышутся, тёмные волосы бегают по мягкой коже. Ким садится на колени в шёлковую траву, взгляд его прикован к хризантемам, пальцами он касается нежных лепестков, вдыхает уже давно выученный наизусть запах. Запах прошлого, что томно оседает тяжёлым грузом ностальгии. Что-то внутри нарастающим эхом настаивает на том, что ему стоит прекратить лежать в траве. Несмотря на то, что для Чонсу это уже привычное занятие, которое стоило ему неимоверное количество испачканных зеленой брюк. Этот внутренний призыв становится всё более крикливым и раздражающим, настолько, что насладиться единением с природой уже кажется невозможным. Ким, вздохнув, поднимается и идёт вглубь поляны, сам не знает, куда и зачем. Его внимание привлекает громоздкая фигура, стоящая у мольберта. Непонятно для чего, он ускоряет шаг и уже чуть ли не бежит в сторону незнакомца, словно сейчас им управляет не собственный разум, а что-то иное, но такое знакомое. Как только блеклый под ярким солнцем силуэт приобретает чёткость, когда Чонсу может разглядеть на мольберте эскиз цветочной поляны, незнакомец оборачивается в сторону Кима, несмотря на то, что тот шагал совершенно бесшумно. В момент зрительного контакта, ноги Чонсу чуть подкашиваются, в груди неожиданно кольнуло, голова закружилась, глаза странно заслезились. Он держится ладонью за волосы в попытках не потерять координацию. В черепной коробке словно возник влажный туман и ласкающий ветер, напоминающие о чём-то очень далёком и тёплом. Художник, судя по его обескураженному виду, вероятно испытывает то же самое, но парень не концентрируется на этих мыслях. Он сжимает кисть чуть сильнее обычного, в глазах его читается странный блеск. — Здравствуйте? — произносит незнакомец, не сводя взгляд с Чонсу. — Здравствуйте… — Ким подходит ближе, явственно ощущает неестественную головную боль в моменте их сближения, но длится она всего пару секунд и сразу же сменяется на сладковатый привкус на языке. Этот взгляд кажется Чонсу до трепета знакомым и, возможно, любимым, пусть он и видит этого человека впервые в жизни. Он вглядывается в рисунок: пока на мольберте виднеются только матовые однотонные цвета, но отчётливо вырисовываются очертания цветов, травы и неба — собственно, именно этой поляны. Оттенки приятные глазу, мазки аккуратны и умелы, поэтому, Ким, не задумываясь, комментирует: — Какой красивый рисунок… Художник легкомысленно улыбается, отвечает ласковым голосом: — Спасибо… Мне просто очень нравятся эти цветы. Я очень часто рисую хризантемы… — Правда? — Чонсу моментально оживляется. — Я тоже… Хризантемы я обожаю. Всегда, когда смотрю на них, мне почему-то так хорошо. Собеседник задумывается на несколько секунд, слегка сводит брови, но всё же продолжает диалог: — Удивительно, но у меня тоже есть такая черта. Почему-то я чувствую сверхъестественную связь с этими цветами. Между ними воцаряется умиротворяющее молчание — Чонсу наблюдает за работой художника, а тот старательно концентрируется на процессе, правда, иногда отвлекается на юношу, лишь чтобы бросить в его сторону изучающий взгляд. Ни крупинки неловкости в этой греющей тишине, будто они уже близкие друзья. Всё же, Ким спрашивает незнакомца, ведь необъяснимое желание узнать о нём больше берёт контроль. — Вы давно здесь? Я не видел Вас раньше… — Вовсе нет. Приехал на время университетских каникул. — Какое совпадение… — Чонсу трогает затылок. — Я тоже, — художник всё ещё явно сосредоточен на картине, или же старается на ней сосредоточиться, но поддерживает разговор. — Почему именно этот город? Тут же совсем пусто, делать здесь нечего… — Сам не знаю, — он вздыхает. — Я как раз искал тихое место, а об этом городе узнал случайно. Увидел в инсте фотографию отсюда и решил приехать. А Вы? — Я вырос здесь. Потом поступил в Пусан и пришлось уехать. Хотя, в Пусане, на самом деле, тоже неплохо… — Тогда почему Вы здесь, а не в Пусане? Чонсу мнётся пару мгновений, безмолвно обдумывая ответ, пусть и знает правду. — Не знаю. Просто. Пусан надоел. Собеседник слегка хмурится, но продолжает: — Как Вас зовут? — Ким Чонсу, — парень замирает на секунду, пытаясь осознать, почему он так быстро проникся доверием к этому человеку. — Я — Ку Гониль. Рад знакомству, — на его лице мелькает мягкая улыбка. — Почему Вы спросили? — уточняет недоумённый своей ветреностью Чонсу. — Хм… — Гониль молчит некоторое время, очевидно, что-то обдумывая. — Мне кажется, мы ещё встретимся. — Мне, почему-то, тоже… — Ким смотрит вниз, затем спрашивает неуверенно. — Скажите, у Вас тоже болит голова? Ку замолкает, отворачивается от мольберта и слегка ошарашенно пялится на Чонсу. Он сжимает губы, потом отвечает: — Чуть-чуть… Наверное, от жары. Сегодня совсем не жарко, для июня даже прохладно, но Чонсу специально игнорирует этот факт. Ким хочет продолжить беседу и думает над следующей темой: — На кого Вы учитесь? — На юриста. — И как Вам? — Так себе. Я вообще не очень хочу судить людей… — он прикусывает щёку изнутри, при этом не прекращает подбирать в палитре правильные цвета и переносить насыщенную краску на холст. — Почему же? Мне кажется, в этом мире наоборот слишком мало правосудия, — Чонсу садится в траву рядом с Гонилем и мнёт ткань хлопковых шорт, лицо его нахмурилось после этой фразы. — Просто каждого человека можно понять, что бы он не сделал. — Даже если он пьяный в стельку сбивает прохожего? — Чонсу морщится, стискивает зубы. В голове Ку будто промелькнула неестественная искра, словно заветшалое воспоминание, но она быстро пропадает. Он, недолго переваривая слова Кима, говорит: — Знаешь, если этот человек «пьяный в стельку», то у него, вероятно, совсем нет силы воли, а раз он сел за руль — уж тем более. — Разве это важно? Человека ведь уже не вернуть… — Совсем неважно. Просто у его действия были причины, и иногда ему слишком тяжело на это повлиять. Поэтому я не люблю судить людей, ведь их поступкам всегда найдутся объяснения. Я очень сочувствую людям без силы воли. Они — самая уязвимая группа, чтобы совершить преступление. — Не сказать, что у меня тоже есть сила воли… И без неё довольно тяжело жить. — Почему же Вам кажется, что у Вас нет силы воли? — Потому что… — Ким смотрит вниз и замечает, что на шортах уже виднеются глубокие складки. — Я всё время думаю о прошлом и не могу переключиться на что-то другое. Только я собираюсь сосредоточиться на настоящем, мои мысли сразу же уносят меня назад… — Кажется, Вас что-то держит в этом прошлом. Чаще всего это люди — они запоминаются сильнее всего. — Думаю, так и есть… — Чонсу тяжело вздыхает. — Чёрт, жёлтый закончился… — внезапно ругается Гониль. — Придётся домой идти за краской… Только тогда уже стемнеет. Ужас, — в его голосе отчётливо звенит досада. — Вот блин… — сочувствует ему Ким. — Ха-а… — он старается привести мысли в порядок. — Мне, кажется, пора идти. Спасибо Вам за этот разговор… — Пожалуйста. Был рад познакомиться. Гониль недолго собирает с собой художественную параферналию и, несмотря на навязчивое чувство нужды остаться, направляется в сторону города. Чонсу только смотрит ему вслед, на постепенно тонущую в высокой траве фигуру, а далее ложится на зелёный луг, чувствует тепло солнечных лучей и небесной синевы на своём теле. Правда, необъяснимый жар появился ещё и где-то внутри, словно произошло то, что давно должно было произойти. А когда Ким в очередной раз задевает кожей очередную хризантему, ощущение это греет ещё явнее.

***

Гониль, вернувшись домой, складывает краски и мольберт в угол съёмной комнаты, а затем, даже не переодеваясь, бухается на жёсткий матрас у стены. Эхо звонкого голоса Чонсу до сих пор резонирует в черепе, его мимика, поникшее, но в то же время нежное лицо, его личность, которую Ку, кажется, уже осознаёт наизусть — всё это трясет внутреннюю гармонию непонятным ощущением, будто Гониль знает его всю жизнь. Гониль знал, что когда-то его неизведанная тяга к хризантемам обретёт смысл. Знал, что когда-то на его холстах будут сиять не только цветы, но и чья-то изящная фигура. Знал, что когда-то его бесконечные скитания в поисках выхода из бесконечного цикла рутины закончатся лишь одной встречей. Это ощущение так и не покинуло его с того самого дня, когда он проснулся на больничной койке, совершенно забыв свою жизнь до этого. Какая-то расщелина в его восприятии затянулась, какая-то деталь его не только будущего, но и прошлого, вернулась на место. Ку забыл взять его номер. Но он уверен, что они ещё встретятся. Блекло-жёлтый свет, бьющий сквозь жалюзи на пыльный скрипучий паркет, постепенно рассеивается в ночи, а Гониль продолжает валяться, почти не шевелясь. Пусть тело его не двигается, мысли, вперемешку с душевными терзаниями, буйным ручьём взбалмошивают когда-то стабильный рассудок.

***

Гониль вновь на той самой поляне, с тем же самым холстом, только жёлтая краска уже с собой. Окружение нисколько не изменилось — такие же шелестящие травинки и оранжевые бутоны, ласкаемые июньским солнцем. Он внимательнее смотрит на картину: внизу — зелень с огненными вкраплениями цветов, вверху — высокий небосвод, а в середине — пустое место. Словно он специально оставил пробел для ещё одного объекта, ведь без него композиция кажется слишком блеклой. На фоне еле слышного колебания растений на летнем ветру, он улавливает размеренные шаги, при этом довольно торопливые. Гониль уже знает, кому они принадлежат, поэтому широко улыбается лишь одному этому осознанию. — Привет… — слышится нежный голос Чонсу. Гониль сразу же оборачивается в его сторону, любуется его искренней улыбкой, ямочками на щёчках и горящими глазами. Ким машет ему рукой и ускоряет шаг, а когда оказывается рядом с художником даже слегка задыхается после внезапного спринта. — Привет. Рад Вас видеть, — отвечает Ку ласково. — Я тоже, — Чонсу рассматривает картину, чётко видит в ней старания художника, яркие краски сияют на ней, лелея изучающий взор. Мазки — разнообразные, но в то же время не создают беспорядочный кич, а чётко складываются в прелестный рисунок. А хризантемы написаны настолько безупречно, будто Гониль рисовал их с особым трепетом. Но всё ещё бросается в глаза белое пятно голого холста в середине. — Почему Вы оставили пустое место? Неужели так удобнее рисовать? — Сам не знаю… У меня просто есть такая привычка. Когда я рисую, меня не покидает ощущение, что в композиции чего-то не хватает. В конце концов, я, разумеется, закрашиваю это место, но я всё ещё не до конца доволен результатом… — Гониль умалчивает о том, что вчера его озарило осознание, чего же (или кого) именно не хватает на его холстах. Он отводит взгляд вниз, на тонкие травинки, пытаясь совладать с эмоциями и направить свою смелость и, возможно, безрассудство в нужное русло. — Вы не против, если я нарисую Вас на этой картине? Чонсу замирает на долгие мгновения, будто вспоминая что-то. Он сжимает губы, глаза его сверкают уже совершенно иным блеском. Всё же, он выдыхает и мягко отвечает: — Хорошо… Я только рад. — Отлично, — Гониль улыбается ещё ярче, при этом в очередной раз проникается загадочным ощущением дежавю, пусть до этого он и никогда не рисовал людей с натуры. — Может, соберёте букет цветов? Так будет красивее. Кисть Чонсу слегка дёрнулась, но всё же он кивает и берётся за дело: ходит по поляне, высматривает самые яркие цветы и собирает их в аккуратный пучок, относясь к нежным бутонам с таким трепетом, будто в его руках не обычные растения, а бесценный хрусталь. Закончив, он встаёт перед мольбертом, поза его скована. Ку говорит: — Попробуйте встать чуть по-другому, сейчас Вы выглядите очень напряжённо. Ким угукает и суетится на месте, старается повернуться правильным углом к художнику и взмахнуть руками именно так, чтобы это хорошо смотрелось на холсте. Он сводит брови, пока пытается показать себя в нужном свете, но Гониль прерывает его: — Вам не стоит пытаться встать в как можно более привлекательную позу. Это будет выглядеть неестественно. Просто… будьте собой, как бы это банально не звучало. Чонсу не двигается пару секунд, явно что-то обдумывая, но в итоге определяется и, взяв букет одной рукой, другой заправляет развивающиеся на ветру волосы за ухо и смотрит вдаль цветочного поля. — Вот так? — уточняет он, замерев, но слегка дрожа, видимо, от волнения. — Да, идеально. Ким улыбается его комментарию, а Ку продолжает торопливо: — Улыбайтесь так дальше, пожалуйста. Вам очень идёт. Чонсу и в правду улыбается, но не декоративно, а по-настоящему искренне от его слов. Гониль за несколько минут заканчивает эскиз карандашом, правда натурщик уже успел утомиться за это время. Но лишь от одной мысли, что Ку старательно концентрируется на своём деле исключительно ради того, чтобы именно он был на этом холсте, придают смысл терпеть колкое онемение конечностей. — Можете расслабиться ненадолго, пока я подбираю цвета. Чонсу начинает разминать руки простыми упражнениями на растяжку, чтобы избавиться от острых иголочек, воткнувшихся в мягкую кожу, вздыхает с облегчением. Но всё же Гониль окликает его и вновь просит встать в прежнее положение, а Ким, несмотря на дискомфорт, так и не утомился — совсем наоборот, наслаждается ласковой природой и, возможно, компанией художника. Спустя пару минут, Гониль прерывает интимную тишину, в его голосе отчётливо слышится некая игривость: — Можешь разговаривать, я дорисовал твой рот. Чонсу забавляется его словам и далеко не изящно смеётся, не стесняясь Гониля. — Спасибо. Неужели ты начал со рта, чтобы развязать мне язык? — Конечно. Мне нравятся беседы с тобой, — Ку замолкает и, сам того не заметив, еле заметно поднимает брови. — Мы что, уже на ты перешли? — Кажется, да… — Ким улыбается в зубы от этого тёплого осознания. — По-моему, так гораздо лучше. — Мы же знакомы всего второй день… — Второй день?.. — Чонсу в лёгком недоумении вытягивает губы — привычка. — А такое ощущение, будто всю жизнь. Глаза Гониля моментально округляются, делая тёмные зрачки меньше на фоне белков. Он пару раз хлопает глазами и тряхивает головой, чтобы прийти в себя. Кисть, замерев на холсте, пускает каплю краски вниз — Ку быстро смазывает её пальцем, чтобы не испортить остальной рисунок. — Ты в порядке? — уточняет Ким. — Да… Извини, задумался. Спустя ещё час разговоров и рисования, который для обоих пролетел неожиданно быстро, словно время за досугом, Гониль всё же произносит: — Ладно, вроде бы всё. Остались только мелочи, тебе необязательно дальше позировать. — Фу-ух… — вздыхает натурщик. — У меня ощущение, будто меня освободили из тяжёлых оков в колонии строгого режима. Ку испускает несколько добрых смешков, умилившись его забавной манере речи. — Не думал, что позировать — настолько трудоёмко… — Да не то что бы… Хорошо хоть, что я позировал именно тебе. Иначе совсем было бы скучно. — Чонсу… — Гониль польщён его словам, что даже спровоцировали ещё одну волну смелости. — Может, дашь мне свой номер? — Давай… Я и сам хотел спросить. Обмен соцсетями не занимает много времени, а Гониль не может удержаться от забавного комментария: — Кот на аватарке? Серьёзно? — Ну не буду же я ставить на аватарку селфи с серьёзным, как у важного начальника лицом, как некоторые. Ку ухмыляется, настроен на победу в этом шутливом споре: — Даже если бы ты поставил себя на аватарку, то многое бы не изменилось. Ты очень похож на кота. Ким замирает, весьма неожиданно для такой ситуации. Глаза его бесконтрольно округляются, кисти сжимают телефон слишком сильно. Что-то в словах Гониля очевидно задело расстроенную струну в глубинах его сознания. Чонсу морщится в смущении, но всё же отвечает, уже не стараясь парировать: — У меня был друг, который тоже сравнивал меня с котом… — в его речи явно звенят тёмно-синие оттенки грусти. — Видимо, у нас с твоим другом есть что-то общее, — Гониль всё же напрягается, услышав столь горькую интонацию. — Возможно… Вы, на самом деле, довольно похожи. Если бы вы могли встретиться, то вы бы точно поладили, — он замолкает, а в этом душераздирающем молчании слышно невообразимое горе. — Его насмерть сбила машина… — слёзы беспокойно вибрируют в его голосе. — Ох… — Ку думает мучительно долго, подбирая слова, пусть в этой ситуации и не существует нужной комбинации. Гониль, сам не замечая, впивается острыми ногтями в ладонь, сжимая пальцы. — Сочувствую… — Всё в порядке… — его губы чуть трясутся. — Ладно, мне пора идти. Не дождавшись слов Гониля, Чонсу быстрым шагом покидает место встречи, а Ку лишь молчаливо преследует его обескураженным, но в то же время до жути проникшимся взглядом, в котором читается не только тоска, но и очевидная эмпатия. Чтобы отвлечься от неприятных размышлений о произошедшем, он снова берётся за картину. Правда, как бы он не сосредотачивался на умелых движениях — совсем не получалось выбросить из головы этого совершенно другого Чонсу — далеко не жизнерадостного, а разбитого отчаянием и поглощённым эмоциями. Как бы случайно, Гониль вспоминает их вчерашний диалог: » — Потому что… Я всё время думаю о прошлом и не могу переключиться на что-то другое. Только я собираюсь сосредоточиться на настоящем, мои мысли сразу же уносят меня назад… — Кажется, Вас что-то держит в этом прошлом. Чаще всего это люди — они запоминаются сильнее всего. — Думаю, так и есть…» Ку стискивает зубы, сжимает кисть настолько грубо, что дерево уже готово треснуть под давлением. Всё же он складывает художественные принадлежности и собирается домой, понимая, что сейчас рисовать уже невозможно. Его самого удивляет, что он так остро реагирует на рассказ Чонсу, будто сам скорбит по его другу, будто их действительно что-то связывало с погибшим. Как бы Гониль не старался, он не может совладать со своими мыслями, которые снова несут его назад — Чонсу тоже жаловался на эту проблему.

***

С хриплым ужаснувшимся криком Гониль открывает глаза, сбитое дыхание резонирует в ушах, трясущиеся пальцы сжимают концы одеяла, по лбу катится ледяная капелька пота. Последнее, что он помнит перед тем, как проснулся — яркий свет фар автомобиля, стремительно движущийся на него, глухой удар и запах гари. Остальная часть кошмара исчезла из памяти, оставаясь в слепой зоне его сознания. Осознав, что это был лишь сон, а в реальности он лежит на жёстком матрасе в пыльной съёмной комнате, он приподнимается, опираясь на руки, смотрит на рассветно-жёлтый свет, пробивающийся сквозь жалюзи. Он, не торопясь, встаёт со своего места и поднимает занавески: только проснувшееся солнце лелеет манговыми лучами мирно спящий город, небо из легкомысленно-розового постепенно приобретает голубой цвет, и ни одно заблудшее облако не смеет влезать в эту сцену. Гониль мог бы лечь обратно, но когда прямо за окном его ожидает такой волшебный мир, отличающийся от Сеульских грохота и суеты, разве можно предпочесть этому сон? Одевшись в прогулочную одежду, художник, как можно тише, дабы не разбудить остальных жильцов, выходит в этот сказочный пейзаж. Он вдыхает полной грудью и улыбается, восхищается красотой этого городка, а далее молчание низких аккуратных домиков и пустых дорог нарушают его размеренные шаги. Гониль не знает, куда он идёт, но знает, что не бесцельно шатается по безлюдным улицам — есть у него странное ощущение, будто у его пути есть место назначения. К звуку его шагов вскоре добавляется кошачье удовлетворённое мяуканье, а нос чует запах рыбы. Гониль видит перед собой довольного кота, который с упоением поглощает влажный рыбный корм из миски, а рядом с ним на корточках сидит Чонсу и с любящей улыбкой гладит животное. Почувствовав чьё-то присутствие, Ким оборачивается в сторону Гониля — оба растеряно замирают на мгновение, но всё же Ку машет ему рукой приветливо. Чонсу машет в ответ, невербально подзывая парня к себе, улыбается дружелюбно. — Ты чего здесь делаешь так рано? — спрашивает Чонсу весело и поднимается на ноги. — У меня к тебе такой же вопрос, — так же шутливо отвечает Гониль, подойдя поближе к Киму. Только сейчас он замечает, что его лицо неестественно красное. — Видишь же, кота кормлю. Не спится мне сегодня, — он громоздко чихает, прикрыв рот локтем, как в анти-ковидных инструкциях. — Только вот аллергия эта задолбала уже… Гониль не спрашивает, зачем тогда Чонсу этим занимается. За их знакомство, он уже успел проникнуться его удивительной добротой и жизнерадостностью, несмотря на то, что ему пришлось пережить. — Может, примешь какие-то таблетки от аллергии? — Уже. Всё равно они не работают в достаточной мере… В любом случае, я готов потерпеть ради этого бедолаги, — Чонсу смотрит в сторону кота, и только сейчас Гониль замечает, что у животного отсутствует глаз. — Когда его мама окотилась, всех его братьев и сестёр забрали, кроме него. Видишь ли, страшный он… — он вздыхает подавленно, а когда кот трётся мордой о штанины повседневных брюк, парень в очередной раз шмыгает. Гониль нагибается, чтобы погладить кота, животное же спешит к его тёплой ладони и с опрятным мурчанием наслаждается мягкими поглаживаниями жёсткой шёрстки. — Ну и поделом им. Такого ласкового кота потеряли… — Ку тепло улыбается, глаза его чуть прищурены, а на щеках уже появились небольшие впадинки. — И правда, — Чонсу задумывается ненадолго, пока наблюдает за Гонилем. — Знаешь, в мире столько злых людей, но я уверен, что эти люди даже не осознают, сколько они теряют из-за своей злости. — Ты прав. И этот кот — далеко не единственный пример. Можно потерять столько хороших людей и многообещающих возможностей… — Ку сводит брови задумчиво, поднимается на ноги и переводит вдумчивый взгляд на Чонсу. — Однажды, я даже почти потерял жизнь из-за собственной злости. — Ого… — Брови Чонсу легко подскакивают вверх, а губы немного вытягиваются вперёд. — И как же это было? — Без понятия. Я этого не помню… — после слов Гониля, Чонсу открыто хмурится в непонимании. — В общем, я подрался с кем-то настолько сильно, что попал в кому, пролежал под капельницами около недели, проснулся и… вообще ничего не помнил. Даже своего имени. — Вот это да… — Ким молчит, а Гониль даёт ему время обдумать услышанное и усвоить эти факты в своём восприятии. — Мне так тяжело представить, чтобы ты подрался с кем-то… — добавляет он с ноткой забавы. — Мне тоже. Мои близкие рассказали мне обо мне до комы, и мне очень тяжело в это верилось. Я был совсем другой… Я стоял на учёте в полиции, ведь постоянно ввязывался в перепалки. Всё время не мог поделить что-то с одноклассниками, а так как я довольно крупный, мне было легко получить своё физической силой. Но проснулся я совершенно новый, будто заново родился в теле старшеклассника. От меня, к счастью, отвернулась моя старая компания, а родители даже поверить не могли в то, что я так изменился. Бабушка даже сказала, что после комы они впервые начали мной гордиться… — Не представляю, какого это… — комментирует Чонсу в потрясении. — Слушай, давай пройдёмся? Мне, честно говоря, тяжело стоять на месте, особенно после такой истории… — Давай. Я понимаю, что тебе тяжело это осознать… Собственно, мне, проснувшемуся тогда на больничной койке, тоже. Мирно шагая по спящему на рассвете городу, они продолжают приятную беседу. — Получается, разве оно не к лучшему? — Возможно. Но всё равно, мне было трудно. Единственное, что я помнил, это, как бы странно это не звучало — образ оранжевых хризантем. Когда я проснулся, у меня в голове вместо моих близких был только букет… Забавно, да? — Ладно, это правда комично… Может, ты видел их перед комой? — Каким образом? — Гониль продолжает шутливым тоном. — Типа, вместо кастета я цветами дрался? Чонсу тепло смеётся, а Ку продолжает умиляться тому, насколько нелеп его смех. — Я серьёзно… Ты же не помнишь ничего, так? Вдруг что-то такое было… — он вздыхает томно. — Ладно, не думаю, что мы сможем это выяснить. В любом случае, меня тоже многое связывает с этими цветами. — И что же? — Гониль слегка напрягается, отчётливо слыша печаль в его интонации. — Помнишь, я тебе рассказывал про своего погибшего друга? — Конечно, — Ку сжимает и разжимает кулаки, ухоженные ногти неощутимо впиваются в мягкую кожу. Он смотрит на Кима, хмурится, видя, как на его нежном лице появляются неглубокие морщины в выражении болезненных воспоминаний. — Так вот… Рядом с его телом нашли букет хризантем, — его голос начинает напряжённо подрагивать. — Я не знаю, почему он нёс с собой букет, но тогда мы договорились встретиться, и Джуён, — Чонсу даже не замечает, как произносит имя друга, — в это время должен был идти как раз на встречу… Я иногда думаю, а вдруг он хотел подарить эти цветы мне? Глупость, конечно, но у меня нет других догадок… Гониль касается его плеча в знак поддержки и молчаливо наблюдает за тем, как по его щекам снова бегут слёзы отчаяния. Ку не отводит понимающий взгляд, пока Чонсу закрывает лицо руками, чтобы спрятать свои неконтролируемые эмоции. Гониль сжимает его чуть сильнее, словно направляя в этот жест свою привязанность и открытость, а Ким всё же не выдерживает и прижимает его к себе, носом утыкается в его ключицы, а Ку обнимает его в ответ, ощущает влагу на своей коже. Он касается его осторожно и любяще, знает, что сейчас в любых словах не будет смысла. — Я, на самом деле, очень его любил… И не как друга. Правда, я так и не успел ему об этом рассказать из-за своей трусости… Если бы у меня было больше времени… Чувствуя, как Чонсу дрожит в его объятиях, как он тихо всхлипывает, Гонилю и самому хочется плакать, проникнувшись горем его нового друга. Он сглатывает, брови сведены к переносице, губы сильно сжаты и будто готовы треснуть под давлением. Ким продолжает: — Извини, я, наверное, не должен был тебе это рассказывать… — Почему же? Я всегда готов тебя выслушать… Я даже рад, что ты поделился этим со мной. Мы же друзья… — Быстро мы успели стать друзьями, конечно… — Чонсу улыбается сквозь слёзы. — Хотя, оно даже к лучшему. Я совсем не против быть твоим другом… В это волшебное утро, между новыми друзьями мелькает ещё не один чуткий взгляд, происходит ещё не один чувственный диалог и далеко не одни тёплые объятия.

Вернувшись домой, Гониль всё же вновь отрубается после ранней прогулки и явного недосыпа.

***

Гониль сжимает в руке скромный букет оранжевых хризантем — совсем недавно, он собрал их с поляны, на которой они с Чонсу часто гуляют и болтают о самом разном. Поняв, что тонкие стебельки на грани того, чтобы помяться и безнадёжно согнуться, он делает пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Он продолжает идти, через силу улыбается, ведь Гониль давно прочитал где-то в интернете, что при улыбке выделяется серотонин. Правда, Гониль не уверен, что его зовут именно так. В голове крутятся возможные сценарии того, как пройдёт их встреча с Чонсу. Подросток до этого даже не планировал, как он собирается признаться другу во всём — единственное, до чего он додумался — подарить ему хризантемы, чтобы его признание звучало более романтично. Худыми пальцами он теребит непослушные длинные волосы, дыхание его сбито, несмотря на явно прогулочный шаг. Он шепчет исключительно для себя, чтобы сосредоточиться: — Так, Джуён, соберись… Даже если Чонсу откажет… — он сглатывает нервно. — Что же будет… — он впивается острыми ногтями в кожу головы, зубы уже начинают стучать друг о друга. — Ладно, надо порепетировать… Джуён встаёт напротив окна нежилого здания, чтобы видеть своё отражение. Трясущимися руками он держит букет, и, вытянув его вперёд, говорит своему облику в мутном стекле: — Чонсу, это тебе… Потому что… ты мне нравишься, — он ладонью хлопает себя по лбу. — То есть, я тебя люблю! — он цокает в негодовании, понимая, насколько нелепо он будет звучать. Как вообще Чонсу отреагирует на такое неуклюжее признание в любви? Посмеётся? Расплачется? Разозлится? А может, ответит взаимностью? Джуён не знает, но есть лишь один способ узнать. По крайней мере, у него есть тревожное ощущение, что ему стоит сделать это как можно скорее, словно время ограничено. Джуён любит Чонсу уже слишком давно, чтобы прятать свои чувства в глубине грудной клетки — те уже ломятся наружу, пробивая своим давлением рёбра и норовясь стремительно вырваться. Ли было бы слишком тяжело скрывать их вечно, иначе он бы свихнулся от ощущения недосказанности и расплющенных грузом молчания остатки жизнерадостности в его молодой душе. Джуён всё же решает отойти от своеобразного зеркала и пойти дальше, ведь он на грани неприличного опоздания на такую важную встречу. Встав перед пешеходным переходом и ожидая зелёный светофор, внезапно его сознание замучала необъяснимая тревога, будто совсем не связанная с его намерением признаться Чонсу в чувствах. Он скрипит зубами, стараясь отогнать это глупое предчувствие, а совсем скоро на экране светофора стоящий человечек сменяется на идущего, звучит характерный звон, сигнализируя о зелёном свете. Ли, не задумываясь, ступает на переход, правда ноги еле двигаются, словно мышцы размякли и превратились в вату, но Джуён не останавливается, пусть это и неимоверно тяжело. Что-то заставляет его отвести взгляд от цветов и обернуться влево. Он замирает на месте, рот его немного приоткрывается, издавая бесшумный крик ужаса. Руки, не подчиняясь ему, разжимаются и роняют цветы на сухой асфальт. На него стремительно несётся автомобиль, колёса скрепят по дороге, двигатель ревёт от непростительно высокой скорости на городской дороге. Зрачки сужаются, когда горящие фары светят уже вплотную, прожигая глазные яблоки. Чёрное пятно раздувается по мере приближения, и когда взор Джуёна уже полностью поглощён этой размытой кляксой, слышится глухой удар. В последний миг мелькает образ Чонсу, запах хризантем, а дальше — темнота.