Black hole sun

– У вас есть белое безалкогольное вино? – спрашивает Бруно, откладывая меню в сторону. – Да, Mucho Mas. – Отлично. Бутылка вина, паэлья с хамоном иберико, паста с осьминогом по-галисийски и два американо. Да, Леоне? – уточняет Буччеллати – Да, – отвечает Аббаккио. – Хорошо, ожидайте. Бруно закидывает ногу на ногу и всматривается в закатное солнце, пробивающееся среди тонких веток оливковых деревьев. На нём льняная рубашка светло-бежевого цвета с глубоким вырезом, любимое кружевное бра, коричневые брюки из лёгкого материала и летние лоферы. – Зачем тебе пить безалкогольное вино? Давай закажем тебе обычное? – предлагает Леоне, сжимая пальцы на страницах коктейльной карты. – Я не буду пить без тебя. Будет неправильно, если я буду пить, а ты просто смотреть, – объясняет Бруно, поворачиваясь в сторону Леоне. – Мы ведь отдыхаем. Зачем себя ограничивать из-за меня? – Я вполне могу отдыхать и без алкоголя, тем более в твоей компании. Ещё и что-то новенькое, никогда не пробовал белое безалкогольное. Только красное однажды. – Не стоило... – Аббаккио выдыхает, откладывая меню в сторону. – Леоне. Я сам так захотел. Меня никто не заставлял, – настаивает Буччеллати. – Ладно... Аббаккио сжимает ткань своих широких фиолетовых брюк и смотрит вниз на ноги, обутые в чёрные кеды. Он до сих пор не привык, что теперь не может просто взять и выпить в любой момент. Каждому предложившему приходится неловко разъясняться, ведь сказать, что ты пьёшь антидепрессанты и нейролептики, неуместно. С одной стороны, это защита от алкоголизма, глубоко засевшего в душе Леоне. С другой... С другой, иногда невозможно терпеть. Алкоголь даёт силы. Даёт настроение. Даёт разрядку. С алкоголем Леоне становится весёлым рядом с Бруно. Он не обременяет того негативом, как он обычно делает. Они радостно обсуждают всё на свете, они закусывают самым дорогим сыром, они занимаются умопомрачительным сексом, но теперь ничего этого нет. Таблетки должны были заменить алкоголь, должны были сделать Аббаккио весёлым, обязаны, иначе какой толк!? Нет никакого толка. Таблетки не делают его весёлым. Они делают его никем. Леоне приносят его пасту – он почти не любил ничего, кроме неё, особенно не дома – а Бруно – мясо, а также вино. Влюблённые побывали на площади Каталонии, в храме Святого семейства и в Соборе Святого Креста и Святой Евлалии, но Леоне всё время не покидало чувство, что он бы с большим удовольствием просто лежал или спал дома, несмотря на свой прежний восторг по поводу любых церквей и соборов. Нет, Аббаккио всё ещё был в восторге в моменте, но эти моменты были настолько коротки, и им предшествовали такие муки – жара, ощущение швов одежды, чужие разговоры, громкие продавцы, а восторг был таким приглушённым, скорее уважением – что выходя из храма, хотелось умереть на месте или, по крайней мере, телепортироваться в номер, и это выходило за рамки простого дискомфорта. Сумка неприятно давила на плечо, оставляя там красный след, ноги в кедах едва поднимались вверх-вниз во время ходьбы, футболка приклеилась к подмышкам от пота, и шорты, кажется, немного спадали, и от этого всего хотелось снять с себя кожу. Аббаккио ощущал, что едва может говорить и стыдился, ужасно стыдился этого. Стыдился почти до слёз, но понимал, что если ещё и заплачет, то доставит Буччеллати намного больше проблем. Поэтому он терпел, копя всё в себе, иногда беря Бруно за руку и отпуская – жест, который они придумали, на случай, если Леоне, или реже, Бруно, становилось невыносимо плохо без физической опоры и ощущения присутствия рядом. Так они понимали, когда кому-то некомфортно, но Аббаккио упорно продолжал говорить, что всё в порядке, и он просто захотел подержаться за руки. Хорошо, что в ресторане было прохладно – ветерок от кондиционеров приятно едва развевал футболку и шорты, и Леоне ощущал его даже на волосах на ногах. – За продолжение отдыха, – Бруно поднимает наполненный официантом бокал. – За продолжение отдыха, – Леоне чокается с Бруно и делает глоток. – М-м, вкусное вино, – Буччеллати облизывает уголок губ, – нисколько не хуже обычного. – Да, приятное, – соглашается Аббаккио и наматывает спагетти на вилку. – Попробуй паэлью, – предлагает Бруно, отламывая кусочек хлеба. – Неплохо, – отвечает Леоне, жуя медленно и не поднимая глаз, – Но, если честно, я всё равно предпочитаю пасту. – Я знал, – усмехается Бруно. Он осторожно касается кисти Леоне, будто проверяет, здесь ли он, а не улетел ли куда-нибудь. Аббаккио поднимает взгляд, встречается с глубокими синими глазами Бруно, и на мгновение у него внутри становится теплее. – Сегодня закат особенно красивый, – говорит Бруно, – Словно художник раскрасил холст розовым, красным и жёлтым. – Да, – кивает Леоне, но голос в его голове тянет его вниз: какая разница, красивый закат или нет, если ты не можешь радоваться так, как раньше? Он делает ещё глоток вина. Ощущение в горле чуть возвращает в реальность. – Ты устал? – осторожно спрашивает Бруно. – Немного... – отвечает Аббаккио, – Но я рад, что мы здесь. – Правда? – Бруно улыбается, и в улыбке столько доверия, что Леоне почти стыдно. – Правда, – повторяет он и сжимает руку Бруно под столом. Когда они выходят из ресторана, на улице уже царит вечер. Воздух ещё тёплый, но свежий бриз с моря несёт соль и прохладу. Узкие улочки освещены жёлтым светом фонарей, а из открытых окон доносится гул телевизоров и запах жареной рыбы. – Пойдём к набережной? – предлагает Бруно, поправляя на плече сумку. – Давай, – кивает Леоне. Он хочет засунуть руки в карманы, но Бруно перехватывает одну, и влюблённые решают идти так – всё равно здесь их никто не знает. Дорога к морю идёт через площадь, где подростки играют в мяч, а туристы сидят прямо на каменных ступенях, распивая сангрию. Аббаккио невольно хмурится от их громких голосов, но старается не показывать дискомфорт. – Смотри, – Бруно указывает вперёд, – Уже видно море. И действительно, за последним рядом домов открывается широкая тёмная гладь, на которой отражаются огни города. Вдалеке блестят мачты яхт, слышен скрип канатов и приглушённые голоса моряков. Они выходят на променад. Ветер играет краями рубашки Бруно, и волосы Леоне слегка взъерошиваются, отчего он заправляет пряди за ухо. Они оба завороженно смотрят на море – Леоне не питал к нему особых чувств, но благодаря Бруно он научился любить его. Может от того, что оно ассоциировалось с Буччеллати. Они присаживаются на холодные каменные плиты у самой кромки воды. Леоне кладёт голову на плечо Бруно и впервые за весь день чувствует, что не обязан ничего изображать. – Знаешь, иногда мне кажется, что мы слишком много думаем о том, как правильно отдыхать. А ведь отдых – это просто быть рядом. – Возможно, – соглашается Леоне, сжимая его руку крепче. На воде загорается оранжевая дорожка от проходящей лодки. Леоне смотрит на неё и впервые за долгое время ловит себя на том, что не думает ни о таблетках, ни о вине, ни о своей слабости. Только море, прохладный воздух и плечо Бруно. На улице начинают зажигаться фонари. В ресторан заходит шумная компания испанцев, и Аббаккио вздрагивает от их громкого смеха, но Бруно слегка наклоняется к нему и произносит: – Всё хорошо, милый. Хочешь, уйдём? Леоне кивает головой, ощущая, что эти слова – единственное, что держит его на плаву. Никто и никогда не мог так заботиться о нём, как это делает Бруно. Они встают и направляются на променад, где разносится звонкая мелодия гитары. Мужчина с длинными седыми волосами сидит на табурете прямо у стены старого дома, рядом с ним – чёрный чехол для инструмента, в котором уже звенят монеты. Вокруг собралась небольшая группа прохожих: туристы снимают на камеры, местные кивают в такт, несколько детей танцуют босыми ногами по плитке. Аббаккио невольно замедляет шаг. Его уши улавливают то лёгкую грусть, то неожиданную радость в этих переборах. Словно каждая нота говорит: жизнь тяжёлая, но всё равно стоит улыбнуться. Бруно, не отпуская его ладони, достаёт из кармана пару монет и бросает в чехол. Музыкант благодарно кивает и продолжает играть, переходя на известную испанскую мелодию. Музыкант замолкает, публика расходится, и Бруно мягко тянет Леоне за руку дальше по променаду. Лёгкий вечерний ветер доносит запах вафельных рожков и растопленного шоколада. – Смотри, – Бруно указывает на киоск с вывеской "Helados", – Давай возьмём мороженое? – Ты же знаешь, я не сладкоежка. – Надо брать от отдыха всё, – подмигивает Бруно. Они подходят к киоску и за стеклом виднеется множество вкусов: клубника с кусочками ягод, фисташка, шоколад, солёная карамель, кофе, лимон и другие. Продавщица приветливо улыбается и что-то быстро тараторит по-испански. – Какое тебе? – спрашивает Буччеллати. – Кофейное. – Одно с двумя шариками кофейного и одно с двумя шариками фисташкового, – уверенно заказывает Бруно. – Для тебя, – он протягивает коричневое мороженое Леоне. Аббаккио кусает мороженое и, к своему удивлению, находит его довольно вкусным. – Ладно. Неплохо. – Вот видишь! – довольно улыбается Бруно, – Маленькие радости — самое главное в жизни. Они садятся на лавку у самой кромки воды. За спиной шумят люди, проезжают мотобайки, а впереди простирается тёмное море с отражением луны. Бруно облокачивается на спинку и наслаждается фисташковым мороженым, а Леоне тихо доедает свой кофейный рожок. – И всё же, – произносит Аббаккио после паузы, – иногда я думаю, что зря поехал. Я только порчу наш отпуск. У меня нет сил даже на отдых. Бруно поворачивается к нему и кладёт ладонь на его колено. – Леоне... Наш отдых не в том, чтобы бегать по соборам или пить вино, а в том, что мы рядом. Что ты рядом. Со мной. Это всё, что мне нужно. Слова звучат так просто, что Леоне не сразу верит. Но в груди что-то сжимается и теплеет, и он отворачивается к морю, чтобы скрыть свои блестящие глаза. Они бросают бумажные салфетки в урну и неторопливо идут вдоль воды. Волны мягко ударяются о бетонные плиты, и в этом ритме есть что-то убаюкивающее. Вдоль променадов загораются гирлянды, освещая ряды кафе и маленьких лавочек с сувенирами. – Смотри, – Бруно показывает рукой на мужчину, что расставил мольберты прямо у фонаря, – художник пишет портреты. – Хм, – Леоне останавливается, – Ты хочешь? – А ты? – Я?.. – он чуть морщится, но в глазах мелькает интерес, – Никогда не покупал такие портреты. – Тогда давай попробуем, – решает Бруно и уже тянет его за собой. Художник — пожилой мужчина в соломенной шляпе — улыбается, приглашая их сесть рядом. – Садитесь, amigos, – говорит он с акцентом, готовя карандаш. Леоне чувствует неловкость, будто его застали без защиты, но Бруно кладёт ладонь ему на плечо и успокаивает: – Расслабься. Пусть будет такой сувенир. Пока художник быстро и уверенно выводит линии, Леоне смотрит на Бруно. На нём на ветру чуть развивается рубашка, взгляд устремлён куда-то в сторону моря. Как будто у него нет ни тяжести, ни сомнений. Только свет. – Смотрите на меня, amigos. – Ой, извините, – Буччеллати неловко улыбается, – засмотрелся. «Особенно я» думает про себя Аббаккио. Через пятнадцать минут художник разворачивает лист: почти невесомые портреты, лёгкая штриховка и растушёвка. Их силуэты рядом, и линии лица Бруно словно излучают тепло даже на бумаге. – Gracias, – благодарит Бруно и кладёт купюру в коробку, – Смотри, Леоне. Мы теперь на бумаге. Леоне берёт рисунок, долго рассматривает и тихо усмехается. – Ты здесь выглядишь… счастливым. – Потому что я и есть счастливый, – отвечает Бруно так просто, что Леоне нечего возразить. Они идут дальше, и толпа постепенно редеет. Музыка уличных баров становится тише, лишь море продолжает шуметь. Леоне неожиданно ловит себя на мысли, что ему не хочется уходить — впервые за долгое время он ощущает, что может быть частью этого вечера, а не чужим в нём. Они сворачивают на узкую дорожку, ведущую к пирсу. Доски под ногами поскрипывают, а по бокам покачиваются на воде рыбацкие лодки — тёмные силуэты, слабо подсвеченные луной. Набережная шумит уже где-то позади, и здесь царит тишина, прерываемая только плеском воды и редкими криками чайек. – Тихо, да? – произносит Бруно, остановившись на середине пирса. – Угу, – Леоне вдыхает солёный воздух и чувствует, как его плечи опускаются, будто напряжение уходит вместе с каждым вздохом. Они садятся прямо на край, свесив ноги над водой. Под ними — густая тьма, в которой переливаются редкие огоньки отражений. – Знаешь, – говорит Бруно, облокотившись руками позади себя, – иногда я думаю, что море отражает нашу жизнь – штиль и штормы сменяют друг друга. Но всегда можно надеяться на водную гладь. Леоне усмехается. – Если говорить про меня, то моё море скорее болото. – Нет, – мягко возражает Бруно, – Ты — море. Даже когда оно тёмное, даже когда пугающее, в нём всё равно есть глубина. Эти слова застревают у Леоне где-то в груди. Он не отвечает сразу, лишь смотрит на отражение луны, которое дрожит от мелких волн. – Тебе всегда удаётся всё так скрасить, – наконец говорит он, тихо, – Я завидую этому. – Я не скрашиваю – Бруно поворачивается к нему ближе, – просто я смотрю на тебя и вижу больше, чем ты сам. Леоне резко сглатывает и отворачивается, будто боится, что глаза выдадут слишком много. Но его ладонь сама находит руку Бруно, и он сжимает её, не отпуская. Они сидят так несколько минут, пока лёгкий ночной ветер треплет волосы и приносит запах йода и водорослей. Вдалеке медленно проходит корабль, оставляя за собой длинный след на чёрной воде. – Хочешь, завтра придём сюда днём? – спрашивает Бруно, – Купим свежую рыбу прямо у рыбаков. Как дома. – Хочу, – неожиданно для себя отвечает Леоне без колебаний. И в этот момент он ловит странное чувство: что-то похожее на обещание себе самому — будто не всё потеряно, пока у него есть это море, этот вечер и Бруно рядом. Они остаются сидеть на пирсе, молча глядя на игру огней на воде. Слова уже не нужны. Ветер чуть холодеет, но не мешает, наоборот — освежает кожу, успокаивает мысли. Иногда Бруно тихо что-то говорит – не шепчет, это Леоне не любил – и Леоне не всегда разбирает слова, но ощущает их смысл в интонации: я рядом, всё хорошо, мы вместе, просто дыши. Лодки слегка покачиваются, а луна медленно поднимается выше. Время становится вязким, почти незаметным. Их руки переплетены, и ни один не думает отпускать. Где-то далеко гудит корабль, и отражение его фонарей распадается на сотни серебристых капель на чёрной поверхности. А ночь всё длится. Дышит. Слушает их. И кажется, что в этой тишине есть ответ на всё. – Всё хорошо, львёнок? Устал? – вновь спрашивает Бруно. – Да, всё хорошо. Немного... Чем будем заниматься потом? – Предлагаю как всегда, – Бруно усмехается. – Хорошо, – отвечает Леоне, улыбаясь. Аббаккио даже ни разу не закурил за вечер.

.

– Ох, Бруно, – Аббаккио выдыхает, будучи прижатым к стенке, подняв голову, обнажая чувствительную шею. – Хочу тебя здесь и сейчас, – Буччеллати кусает и тут же зацеловывает тонкую кожу, – Можно? – Да-а... – Леоне кладёт руки на голову Бруно, намекая ему опускаться ниже. Буччеллати спускает с плеч Аббаккио рубашку с глубоким вырезом и беспорядочно прижимается губами к его груди, оставляя мокрые следы и словно случайно задевая кончиками пальцев соски, после чего поднимается и обхватывает ртом рот Леоне, надавливая промежностью на его, заставляя их обоих промычать во влажном поцелуе-соревновании – кто возьмёт верх? Аббаккио хватает Буччеллати за волосы, желая поцеловать его ещё глубже, в то время как тот смыкает руки на ягодицах Леоне, сминая их. – На кровать? – наконец отстраняется Бруно, отчего между губ влюблённых протягивается тонкая нить слюны. – Да. Они добираются до кровати в новом поцелуе, и Бруно слегка толкает Леоне, заставляя того лечь, и сам садится сверху. Аббаккио ведёт руками по груди Буччеллати, чувствуя её твёрдость и вставшие соски, когда как Бруно ёрзает своей эрекцией между ног Леоне. Аббаккио не чувствует между ног ничего. Он осознаёт, что его голова раскалывается не от страстного жара, а от болезненного. Словно у него температура 38. Щёки больно горят, во рту пересохло, и оба магнитные полюса давят на виски, что есть мочи. – Бруно, постой, – просит Аббаккио, обхватывает ладонями руки Буччеллати. – Что такое? – обеспокоенно спрашивает Бруно. – Мне кажется, у меня не получится, – признаётся Леоне. – Понял, прости меня. Как ты себя чувствуешь? – Буччеллати слезает с Аббаккио и ложится рядом, кладя руку на его предплечье в нежном жесте. – Прости, – Леоне сжимает глаза, что есть мочи, чтобы не заплакать. – За что? Не надо извиняться. – За то что подвожу. Какой это раз уже? – Аббаккио закрывает лицо руками, чувствуя, что сейчас его нахлынет неостановимый поток эмоций. – Ты не подводишь меня, любимый. Леоне всхлипывает и вцепляется пальцами в лоб, от чего следы от ногтей больно горят. Как можно было испортить такой романтичный, замечательный и просто чудесный вечер!? Впервые за столько дней Леоне почувствовал себя полноценным человеком, почувствовал, что его жизнь полноценна, но нет – она снова бьёт его лицом об асфальт. Как можно продолжать так позориться!? – Что нахуй не так со мной!? – Аббаккио задыхается от слёз так, что его слова едва различимы, – Я даже не могу заняться сексом с тем, кого я люблю. – Всё с тобой так, Леоне, милый, не вини себя, – Буччеллати привстаёт на коленях и прижимает Аббаккио к себе, целуя его в макушку, – Секс – это совсем не главное. Главное – это ты. – От меня не остаётся ни кусочка из-за этих ёбанных таблеток! – почти кричит Аббаккио, – Я порчу нам весь нахуй отпуск!!! – Тч-ч, мой хороший, ты ничего не портишь – Бруно покрывает лоб Леоне поцелуями, крепче обнимая, – Дыши, вдох-выдох. – Я не могу!!! Я не могу... – Леоне кряхтит, словно от физической боли. – Всё получится. Давай со мной – вдох... выдох. Вдох... выдох. – Я устал... – произносит Леоне охрипшим голосом, – я устал от этого всего, я устал лечиться, я устал, что у меня не встаёт, я устал тебя разочаровывать, я устал быть аутистом, я устал, блять, Господи, как я устал, я не могу ничего... – Я понимаю, Леоне. Я рядом. И я горжусь тобой, солнце моё. Тебе тяжело, но ты справляешься. Ты такой молодец, – Бруно заглядывает в заплаканные глаза Леоне. – Я не справляюсь, Бруно, я не справляюсь. Это всё слишком... Всё... Всё на свете, всё на свете давит на меня, – тараторит Аббаккио, – Ощущение, что я отдохну только под землёй... Но я не хочу умирать. Я хочу быть рядом с тобой... – Ты не умрёшь. И мы будем вместе, – Буччеллати целует слёзы на лице Аббаккио, от чего тот морщится, – мой золотой, у тебя всё получится. Мы приедем домой, и ты сразу пойдёшь к лучшему психиатру, что у нас есть. Бросим этого. Раз лечение не помогает. Всё будет хорошо. Джорно организует это всё. Всхлипы Леоне становятся тише, и он прижимается к Бруно, что есть силы, пытаясь скрыться от всей этой окружающей тьмы. Прикосновения к Буччеллати могли поглотить её часть. – Правда мы хорошо сегодня погуляли? – начинает Бруно, зная, что Леоне очень сложно разговаривать после истерик, – Мне больше всего понравился тот уличный художник. У него такие быстрые, уверенные руки… Всего за пятнадцать минут нарисовал такие два прекрасные портрета. Вот где прячутся настоящие таланты. Он чуть прикасается к волосам Леоне, проводя пальцами. – А гуси в Соборе Святого Креста? До чего же они смешные! В детстве я их боялся. Они мне казались страшными, огромными, с клювами, как ножи. А сегодня… такие важные, смешные стражи. Может быть, они охраняют храм, как мы когда-то охраняли улицы Неаполя? Забавно. Он делает паузу, чуть наклоняется к уху Леоне, продолжает тише: – А Саграда Фамилия… это даже не здание, а целый мир. Как будто сам воздух там другой. Это что-то невероятное, да? Как будто смотришь не на здание, а на живое существо. Я подумал: может, Гауди действительно выполнял какой-то божественный план? А может, он просто был одержим своей идеей. Но я хочу верить в первое. Храм будто дышит, будто сам растёт, и эти витражи… они такие светлые, словно в каждом из них спрятан кусочек неба. Если бы Господь мог говорить с людьми не через слова, а через камни и свет, то, наверное, храм Гауди и был бы проводником. Знаешь, я бы хотел однажды увидеть его завершённым. Мы приедем сюда ещё, да? Когда его достроят. Бруно улыбается и целует висок Леоне, не прерывая речи: – Я всегда считал, что наши храмы в Италии лучше. Но… я ошибался. Они другие. Не лучше и не хуже. Просто другие. Люди по всему миру умеют создавать красоту ради чего-то большего. И это, наверное, самое ценное, что есть в нас. Он проводит ладонью по плечу Леоне и продолжает: – А джелато всё равно вкуснее у нас. Тут у них мороженое слишком сладкое. Я бы сейчас отдал всё за хорошее фисташковое. Помнишь то, из лавки на углу около нашего дома? Я обязательно куплю его нам, когда вернёмся. Целый килограмм. Буччеллати чуть усмехается и добавляет: – Вот в Азии я бы точно не выжил. Там всё острое, всё пахнет специями. Мы бы оба сидели голодными... Нет, я создан только для пасты, вина и джелато. Бруно поглаживает Леоне по груди, говорит тише, будто укачивает: – Завтра мы останемся здесь. Не будем вставать, не будем никуда идти. Просто будем лежать рядом, смотреть фильмы, дремать. Хочешь, я закажу еду в номер? Мы сможем даже не выходить. Он делает вдох и меняет тему снова: – А послезавтра… можно снова в музеи. Там так тихо, и картины будто разговаривают с нами. Я хочу, чтобы мы увидели всё вместе. Возьмём аудио-гиды. Ты знаешь, я всегда лучше запоминаю, когда могу потом обсудить с тобой. Он на секунду замолкает, но снова подхватывает, как будто боится, что Леоне снова уйдёт в свои мысли: – А ещё я хочу увидеть океанариум. Там есть огромный тоннель, по которому можно идти, а над тобой будут плавать акулы. Представляешь? Мы будем держаться за руки, а вокруг нас – целое море. Будет казаться, что мы сами в воде. И будет всё равно, что подумают окружающие. Он улыбается мягко, чуть наклоняя голову, продолжая гладить Леоне: – Я хочу, чтобы у нас осталось побольше воспоминаний. Даже из самых простых. Вот смотри: ты лежишь, я рядом, мы молчим… и это тоже воспоминание. Оно потом всплывёт, когда будет тяжело. И я хочу, чтобы тебе было тепло, когда ты его вспомнишь. Бруно прижимается губами к щеке Леоне и задерживается на мгновение: – Всё хорошо, Леоне. Ты здесь. Со мной. И я с тобой. И завтра, и послезавтра, и всегда. Буччеллати опускает голову и видит размеренно дышащего Аббаккио. Он улыбается и заправляет прядку волос за его ухо. – Ещё не спишь? – в ответ Аббаккио качает головой, – Придётся выпить ночные таблетки, львёнок. Нельзя забрасывать. А дома начнёшь другие. Сейчас дам и принесу воды. Буччеллати хочет потянуться до соседней тумбы, где лежали таблетки Аббаккио, но тот намертво вцепился в него и не хочет отпускать. – Агх, меня схватили! – Бруно игриво сопротивляется, пытаясь выбраться, – Я быстро-быстро принесу, обещаю. Леоне со вздохом отпускает Бруно, ощущая, будто отпускает спасательный круг. В такие моменты ему был очень необходим физический контакт, но всё же он понимал, что сейчас не в лучшем состоянии, чтобы вставать. Голова раскалывается от пролитых слёз и криков, и Аббаккио опускается головой на подушку Буччеллати, которая пахнет им – это немного потупляет боль. Голова пустая. Совсем. Наконец Бруно возвращается со стаканом воды, берёт с тумбы пачку таблеток и выдавливает две. С помощью Буччеллати Аббаккио выпивает их и ложится набок. Бруно расстёгивает свою рубашку и снимает её. – Совсем забыли про кондиционер. Сейчас тебе станет полегче, – Буччеллати встаёт и включает кондиционер с пульта, выставляя нужную температуру. Леоне следует примеру Бруно и так же расстёгивает рубашку, откладывая её в сторону. Он расстёгивает ширинку штанов, но чувствует, что ему не хватает сил их снять, отчего становится ещё хуже. Аббаккио беспомощно лежит, расставив руки в стороны, ощущая себя пустым мешком. – Помочь тебе стянуть штаны? – спрашивает Буччеллати, на что Аббаккио кивает, и тот помогает ему. Леоне смотрит на то, как Бруно складывает их вещи и чувствует себя покинутым. Нет, не Буччеллати – жизнью. Она так же проходит мимо него, как Бруно сейчас стоит у шкафа к нему спиной. А причина всему одна, и он прекрасно её знает. Аббаккио тяжело вздыхает, и как только Буччеллати садится обратно на кровать, обнимает его, заставляя лечь. – Спать? – спрашивает Бруно, на что получает кивок, – Спокойной ночи, – произносит он и выключает свет. Леоне целует того в губы вместо ответа и прижимается к его груди. Тонкая простынь валяется где-то в ногах, и Аббаккио очень нравится это ощущение тёплой кожи Буччеллати, на которую дует прохлада. Он целует её, как бы благодаря, и закрывает глаза, всё ещё находясь в каком-то пограничном состоянии между существованием и не-существованием. Аббаккио почти сразу засыпает: многие говорят, что после слёз лучше спиться. Он просыпается с ощущением, будто проспал всего полчаса и оборачивается на часы. 3:34 Мозг его обманул. Бруно лежит, словно приобнимая кого-то, и Леоне становится стыдно, что он поменял позу во сне и вырвался из этих нежных прикосновений. Лицо Буччеллати расслабилось, привычная сосредоточенность исчезла, и осталась только тихая, почти детская уязвимость. Длинные ресницы мирно покоятся на лице, а губы чуть разомкнуты, словно он вот-вот что-то прошепчет во сне. Волосы упали на лоб, непослушными прядями обрамляя лицо, и от этого Бруно кажется моложе. Аббаккио долго лежит в темноте, слушая ровное дыхание Бруно. Сквозь небольшой разрез штор проглядывается тёмная мгла. Он осторожно поднимается, стараясь не разбудить спящего любимого, и выходит на балкон. Сигарета загорается красной точкой в его пальцах. Он затягивается, глядя на ночное небо, ощущая, как дым приятно обжигает лёгкие. «Он слишком живой для такого, как я». Аббаккио не может отвести взгляд. Каждое дыхание Бруно, ровное и глубокое, будто вытягивает его самого из темноты, в которую он снова и снова проваливается. Иногда пальцы Бруно слегка шевелятся, и Леоне ловит себя на том, что ему хочется взять их в свои — почувствовать, что эта жизнь рядом с ним, теплая и настоящая. И от этого страшно и больно: вот он, человек, ради которого стоит жить… Но Леоне не умеет жить. Аббаккио вдруг стало страшно от собственных мыслей. Что, если Бруно влюбился не в того? Не в этого, изломанного, зависимого от таблеток и пустотой в глазах. А в того Леоне, каким он был раньше – злого, грустного, страстного, яркого, но главное – живого. Голос Бруно заставляет Леоне испугаться: – Какой же ты красивый... Что такое? – спрашивает сонный Буччеллати, поднимаясь с кровати. – Не спится... Захотел покурить. – Кошмар? – Нет. Просто проснулся. Бруно подходит к Леоне сзади и обнимает, целуя его спину. – Ты всегда можешь поговорить со мной. Помнишь? – Помню... – Аббаккио вдыхает дым и опускается на перилах балкона, – Мне страшно, что.... что ты влюбился в другого меня. Не который сейчас. Не в жалкую пародию. – Ты не жалкая пародия, Леоне. Ты самодостаточный человек. Ты личность. Не говори так. Я влюбился в тебя с первого взгляда и продолжаю так же любить, – уверяет Бруно. – Ну, не с первого, – на губах Леоне проскакивает небольшая ироничная улыбка. – Это не важно. Со второго. Я убеждаюсь с каждым днём ещё сильнее, насколько сильно я люблю тебя. Я люблю твою редкую улыбку, которую вижу только я, люблю твои волосы, люблю твой запах... Люблю твой ум, твою искренность, то, какой ты любящий и нежный... Насколько ты внимательный... Я бы вспомнил ещё, если бы не хотел спать. – Я хочу тебе верить... – Верь, Леоне. Я никогда не солгу тебе, – Буччеллати крепче обнимает Аббаккио, – давай отдыхать? И посвятим завтрашний день только нам. – И смысл нашего отдыха? Мы за всё заплатили, чтобы лежать в отеле? – спрашивает Леоне. – Во-первых, за отель мы тоже платили. Во вторых, забудь про деньги. Если ты устал, то не нужно завтра страдать. Давай просто вдвоём отдохнём наедине? Я бы тоже с удовольствием ничего не делал, – предлагает Бруно. Аббаккио докуривает сигарету до фильтра, сминает окурок в руке и кидает его вниз с балкона. – Ты что делаешь? Обожжёшься же! – вскрикивает Бруно. – Так я что-нибудь почувствую, – хрипло отвечает Леоне, не глядя на него, – Я хочу почувствовать хоть что-то. Я не могу резаться. Я не могу заниматься сексом. Он опускает голову, волосы падают на лицо, скрывая его глаза. Плечи чуть подрагивают от напряжения. – Леоне... не нужно причинять себе боль, чтобы доказать себе, что ты жив. Ты жив уже сейчас. Вот – твоё дыхание. Вот – твоё сердце. Вот – я рядом. Аббаккио молчит, но дыхание у него сбивается. – Ты думаешь, что теряешь себя, – продолжает Бруно тихо, гладя его по плечу, – но я вижу тебя. Не жалкую пародию, как ты сказал. Настоящего. Уставшего, измученного, но всё равно настоящего. Ты можешь быть любым рядом со мной. Я не влюбился в другого, только в тебя. Бруно мягко берёт его ладонь, ту самую, что недавно сжимала окурок, и осторожно разжимает пальцы. – Больно? – спрашивает он, не упрекая, а просто заботясь. Аббаккио еле заметно кивает. – Значит, ты чувствуешь. Только давай я помогу тебе чувствовать иначе. Завтра мы можем просто остаться вдвоём. Никто нас не будет трогать. Спать, лежать, разговаривать или молчать – как захочешь. А послезавтра пойдём в музеи, если будут силы. У нас есть время. Нам некуда спешить. Он обнимает Леоне сзади, прижимая его к себе, и долго не отпускает. Аббаккио сначала замирает, но потом медленно, очень неохотно, расслабляется в этих руках. Бруно держит его крепко, как будто только руками может удержать от падения в пропасть. Его голос звучит ровно и тихо, словно убаюкивая: – Ты не обязан быть сильным. Не обязан быть весёлым. Я люблю и твою тишину. Даже твои самые мрачные минуты – это тоже ты. И я всё равно здесь. Слышишь? Аббаккио сдавленно выдыхает, будто впервые за ночь позволяет себе хоть чуть-чуть ослабить хватку внутри груди. – Давай попробуем уснуть, – осторожно говорит Бруно, – Ночь ещё длинная, а завтра я хочу проснуться рядом с тобой. Будем просто спать, завтракать в постели, смотреть из окна на море. Хочешь? Он берёт его за руку и тянет обратно в комнату. Леоне не сопротивляется. На кровати Бруно укладывает его, сам ложится рядом и снова обнимает. – Вот так. Только дыши. Я с тобой. И завтра тоже буду. И всегда. Слова постепенно растворяются в тишине. Аббаккио лежит с закрытыми глазами, дыхание становится ровнее. Его руки всё ещё напряжены, но в голосе Бруно и в его тепле есть что-то, что медленно усыпляет тревогу. Буччеллати почти моментально засыпает, и Аббаккио улыбается его очаровательному лицу. Ещё несколько минут он говорил о своей вселенской любви, а теперь уже мирно сопит. Леоне целует того в нос и прикрывает глаза, не понимая, за что ему достался такой ангел.

.

Утро пришло лениво и тихо, без спешки. Солнце только начало пробиваться сквозь плотные шторы, оставляя мягкие золотые полосы на простынях и полу. В номере пахнет постельным бельём и ночным воздухом, который всё ещё хранил на себе следы табачного дыма. Бруно просыпается первым. Он лежит неподвижно, прислушиваясь к ровному дыханию Леоне. Аббаккио спит крепко, уткнувшись щекой в его плечо, его волосы чуть растрепались, а тень от длинных ресниц падала на лицо. Бруно осторожно целует его в макушку, стараясь не разбудить, и закрывает глаза снова, позволяя себе просто слушать, как дышит любимый человек. Леоне просыпается позже, когда утро уже вовсю вошло в комнату. Его голос хриплый, а глаза немного опухшие, но в них нет вчерашней пустоты, только обычная сонная усталость. – Доброе утро, – бормочет он, не отрываясь от подушки. – Доброе, – мягко улыбается Бруно. Завтрак они заказывают прямо в номер: корзину с ещё тёплыми круассанами, два бокала свежего апельсинового сока и крепкий чёрный кофе. Официант приносит всё на большом подносе, и Бруно настаивает, чтобы они ели в постели. Леоне морщится от крошек на простынях, но Бруно только смеётся: – Пусть будет беспорядок. В нём есть своя жизнь. Так они и проводят утро: медленно, без планов, разговаривая урывками, больше наслаждаясь тишиной. Иногда Леоне встаёт на балкон покурить, и каждый раз Бруно выходит за ним, обнимает сзади и прижимает лицо к его спине. После полудня они спускаются к бассейну. Вода прохладная и прозрачная, похожая на желе, благодаря яркой плитке. Леоне сначала долго сидит на краю, но потом решается и входит, позволяя воде обнять себя. Впервые за долгое время он выглядит действительно расслабленным, благо людей почти нет – все ушли на море. Солнце касается кожи Аббаккио, капли стекают по груди и шее, пока он закрыл глаза. Бруно сидит неподалёку, на бортике, наблюдая за ним. Смотрит внимательно, будто боялся, что стоит отвернуться — и Леоне снова исчезнет в своей темноте. После плавания они долго сидят на шезлонгах, завернувшись в полотенца, и лениво пьют воду с мятой и лимоном. Аббаккио молчит, но его лицо было спокойным, и Бруно радуется каждой такой минуте, словно драгоценности. После плавания они дремлют в номере, укрывшись любимым тяжёлым тёплым одеялом – несмотря на погоду и температуру, они оба отдают предпочтение ощущению быть слегка придавленным. Под тем же тяжёлым одеялом они смотрят классический фильм на одном из итальянских каналов. . – Ну что, не будем спускаться в ресторан? – спрашивает Бруно, беря телефон в руки. – Нет… слишком шумно, – отвечает Леоне и ложится на подушки, – Лучше здесь. – Тогда закажем в номер. Что будем есть? Леоне поворачивает голову к нему, морщится, будто сам вопрос его утомляет: – Я буду салат малагуэна. И яблочный сок. – Точно наешься? – беспокоится Бруно. – Да. – Кофе не будешь брать? – Нет, у меня будет крутить живот. – Хорошо, понял. А я, наверное, возьму рыбу на гриле и латте. И оливки. Аббаккио натягивает одеяло повыше на грудь и молча наблюдает, как Буччеллати делает заказ, перечисляя блюда. Его голос ровный, спокойный, будто всё вокруг под контролем. Через двадцать минут раздаётся стук в дверь. Бруно принимает поднос с сервировкой: серебряные крышки, горячие тарелки, миска оливок, стакан сока и чашку кофе. Он благодарит официанта, закрывает дверь и аккуратно ставит всё на столик у дивана. Снимает крышки — и по комнате сразу разливается запах томатов, запечённой рыбы, лимона и свежесваренного кофе. Леоне нехотя поднимается, потягивается, как будто его тело всё ещё сопротивляется дню, и подходит к столику, садясь рядом с Бруно. – Неплохо, – бормочет Леоне, пробуя первую ложку салата. – Конечно неплохо, – мягко улыбается Бруно, поднося чашку кофе к губам, – Я же выбирал отель. Дальше они почти не разговаривают. Только тихий звук вилки о тарелку, приглушённые глотки. Леоне ест медленно, иногда останавливается, чтобы перевести дыхание, и снова берётся за салат. Вчерашняя тяжесть ещё чувствуется: он всё время немного напряжён, плечи не до конца расслаблены. Но рядом с Бруно ему лучше. Бруно довольно ест свою рыбу и иногда он перекладывает оливки на тарелку Леоне, будто ненавязчиво делится. Аббаккио не возражает, молча берёт. Эти маленькие жесты заменяют слова. Ему настолько нравится, что это отражается на его лице, и Леоне это улыбает. Сквозь приоткрытую балконную дверь в комнату тянется вечерний воздух, пахнет камнем и морем. За окном слышен отдалённый гул улицы, но он приглушён и не давит. Леоне откидывается на спинку дивана, поднимает стакан с яблочным соком и делает медленный глоток. Бруно смотрит на него сбоку и не спрашивает ничего. Просто сидит рядом, тихо, позволяя Леоне есть в своём темпе и быть в своей тишине. Ужин проходит так — неторопливо, без разговоров, но в этой простоте есть их близость: еда, тёплый свет, общий столик и ощущение, что они вдвоём – и этого достаточно. Когда тарелки пустеют, в комнате остаётся лёгкий аромат рыбы и лимона, смешанный с вечерним воздухом, который тянется сквозь балконную дверь. Бруно ставит чашку с недопитым кофе на край столика, откидывается назад и глубоко вдыхает, будто впитывает эту тишину. Леоне встаёт и идёт к балкону. Он распахивает дверь шире, выпускает внутрь ночной ветер. Снаружи гудит город: далёкие голоса, редкие звуки моторов, звон бокалов с соседних террас. Всё перемешано, но благодаря стенам номера шум кажется чуть мягче. Аббаккио садится перед столом, вытягивая ноги. Его волосы чуть колышет ветер, а в руках стакан холодного яблочного сока. Он делает маленький глоток, задерживает жидкость во рту, потом проглатывает — будто пробует не вкус, а сам момент. Бруно выходит следом, приносит свою чашку кофе и встаёт рядом. Он смотрит вниз, на улицы, где огни фонарей соединяются в золотые линии, а среди старых каменных домов торговцы не торопятся убирать свой товар, несмотря на поздний час. Леоне слушает шум города сквозь гул в голове. Музыка издалека доносится фоном, будто сцена из фильма, которую можно смотреть со стороны. Он не замечает, как проваливается в дереализацию. Леоне держит в руках стакан, но давно не пьёт — только вертит его, глядя сквозь стекло на огни города. Его взгляд словно застывает, глаза стекленеют. Дыхание Аббаккио становится ровным, словно контролируемым паровой машиной. Внутри всё начинает плыть: стены, свет огней, здания. Стирается ощущение высоты балкона и даже движение ветра кажутся ненастоящими. Стены номера слишком ровные, движения Бруно кажутся неестественно плавными, словно он актёр, играющий роль рядом с ним и даже собственные руки кажутся чужими — длинные пальцы сжатые вокруг стакана будто принадлежат другому человеку. Леоне медленно стискивает стекло сильнее, настолько, что суставы белеют. Но даже боль в пальцах ощущается приглушённой, отдалённой. Как будто тело есть, а он сам — где-то в стороне. Ничего не настоящее. Ни он, ни комната, ни Бруно. Он резко выдыхает, ставит стакан на подоконник. – Давай пойдём гулять, – говорит он внезапно, слишком резко, будто слова вырвались сами. Бруно поворачивается к нему, удивлённый. – Прямо сейчас? Уже поздно. – Да, – коротко отвечает Леоне, – нужно. Он уходит в комнату, будто боится, что если задержится на секунду, то передумает и останется в этом вязком состоянии. Берёт диск The Smiths, достаёт из сумки наушники, надевает их и несколько раз проверяет, удобно ли они сидят, плотно ли закрывают уши. Музыка включается громче, чем обычно — ровный ритм сразу заполняет пространство вокруг, заглушает гул города и собственные мысли. Бруно заходит следом. Он видит, что Леоне уже в кедах, и даже не спорит — просто берёт ключ-карту и надевает лёгкую куртку. – Хорошо. Пойдём вместе. Они выходят на улицу. Ночь несёт прохладу, пахнет солью, морем и дорогим вином. Люди всё ещё сидят за столиками, слышен редкий смех и звон бокалов. Музыка в наушниках делает мир вокруг приглушённым, почти беззвучным, и благодаря этому он может идти вперёд, не вздрагивая от каждого крика и голоса. Каждое движение, каждый шаг подтверждает: мир твёрдый, улица настоящая, воздух касается кожи. Дереализация не исчезает полностью — лёгкая плёнка всё ещё стелется между ним и реальностью, но теперь она не душит. Аббаккио всё ещё чувствует себя словно за стеклом, но это стекло больше не сжимает его со всех сторон. Оно трескается, и сквозь трещины проступает настоящее: холод вечернего ветра на лице, камень мостовой, шаги Бруно рядом. Леоне не возвращается полностью к себе, но хотя бы перестаёт тонуть. Мир всё ещё чужой, но уже не враждебный — и это маленькое облегчение даёт силы идти дальше. Они идут всё дальше, по узкой улице, выныривающей из тени в жёлтоватый свет фонарей. Смех, разговоры — всё проходит мимо Леоне, приглушённое музыкой в наушниках. Он ловит себя на том, что больше не считает шаги автоматически, а просто идёт. Через несколько минут улица расширяется и выводит их на площадь. Для Леоне всё это по-прежнему немного плоское, словно нарисованная декорация, но уже не настолько пугающее. Аббаккио останавливается у края площади, приоткрывает уши из под наушников, чтобы услышать мир — и замирает. Звуки акустической гитары и голос Моррисси смешивается с уличным шумом, и всё это звучит будто издалека, но в этом есть что-то успокаивающее. Бруно подходит ближе и берёт его руку в свою. – Всё в порядке? – мягко спрашивает он. Леоне не отвечает — только чуть кивает. Это движение получается неловким, но настоящим. Он медленно садится на каменную скамью у фонтана, вытягивает ноги и закрывает глаза. Вечерний воздух прохладен, и это ощущение, наконец, прорывается сквозь остатки пелены. Бруно садится рядом, не задаёт вопросов. Просто достаёт из внутреннего кармана куртки жевательную резинку, протягивает Леоне. Тот берёт её, машинально разворачивает и кладёт в рот. Мята кажется резкой и освежающей, возвращает ещё на шаг ближе к реальности. Аббаккио открывает глаза и смотрит на площадь: фонтан, люди, мягкие огни витрин. Всё ещё как сон, но уже не такой безысходный. Вода в фонтане падает тонкими струями, и ровный шум приятно разбивает уличную какофонию. Леоне всё ещё в наушниках, но звук чуть убавлен, так что он слышит и музыку, и гитариста неподалёку. Этот двойной ритм странно успокаивает его: один слой от реальности, другой — её фильтр. Он наблюдает за людьми вокруг. Компания молодых людей в кожаных куртках сидит прямо на каменных ступенях, пьют пиво из банок и разговаривают вполголоса. Смех звучит устало, растянуто, в нём уже нет дневного возбуждения. Один парень с гитарой продолжает играть, но не для зрителей, а для себя: его пальцы перебирают струны медленно, будто он сам засыпает вместе с инструментом. Две женщины средних лет у кафе тихо спорят о чём-то, жестикулируя руками, и между их голосами иногда прорывается сдержанный смех. В стороне стоит семья с ребёнком: мальчик упрямо тянет родителей к фонтану, чтобы ещё раз кинуть монетку в воду. Отец улыбается устало, но разрешает, и звонкий звук монеты раздаётся удивительно тихо. Ближе к краю площади группа официантов в одинаковых жилетах курит, переговариваясь между собой — они тоже отдыхают после длинного дня. В их голосах слышится облегчение, смешанное с усталостью, они смеются над шутками, понятными только им. И вся эта жизнь вокруг идёт размеренно, без лишнего напряжения. Город будто замедляется, но не замирает, продолжая тихо дышать вместе с водой фонтана и приглушёнными голосами. Леоне смотрит на всё это, и ему чуть легче. Каждый в своём маленьком мире, и всё это складывается в жизнь. Бруно рядом сидит расслабленно, опираясь локтями на колени. Он не торопит, не предлагает вернуться, только иногда поворачивает голову и проверяет, как Леоне. И каждый раз, встретившись взглядом, Леоне видит в его лице спокойствие и тепло, как будто весь этот город становится безопасным только потому, что Бруно здесь. Проходит десять, пятнадцать минут. Леоне всё чаще ловит моменты, когда не думает о том, что «всё ненастоящее». Ветер холодит руки, каменная скамья жёсткая и шероховатая, в рот возвращается вкус мяты. Это всё настоящее. Не идеально, не полностью — но достаточно, чтобы зацепиться. – Тут неплохо, – бормочет он наконец, больше себе, чем Бруно. Бруно улыбается уголком губ. – Мне тоже нравится. Леоне сидит на скамье у фонтана, слегка склонив голову набок. Сквозь музыку в наушниках он всё же улавливает знакомый мотив — рваные аккорды электрогитары пробиваются в уличный шум, цепляют слух. Он приподнимает наушники, вслушивается и вдруг улыбается уголком губ. – Знаешь, что за песню он играет? – спрашивает он, поворачиваясь к Бруно. – Нет, – тот смотрит на музыканта, но не узнаёт мелодию. – «Layla» Эрика Клэптона, – Леоне чуть оживляется, а в голосе появляется искра, – Знаешь Патти Бойд? Она модель и была женой Джорджа Харрисона, гитариста the Beatles. Так вот, эта песня посвящена ей. Клэптон признался ей в любви, сыграв её перед ней. Представь, что она тогда чувствовала? А потом они начали встречаться — прямо перед лицом Харрисона. И при этом Харрисон и Клэптон остались лучшими друзьями. Джордж даже был на их свадьбе. Бруно округляет глаза, слегка усмехаясь. – Действительно, удивительная история. Какая красивая песня. Видно, что она полна любви и… я бы сказал, какого-то влечения, хотя я не понимаю слов. А потом они были вместе? – Нет. Клэптон не лучший человек. Он стал алкоголиком и изменял Патти. Представь — изменить Патти Бойд? Богине красоты? – Печально, – Бруно смотрит на музыканта, пальцы которого бегают по струнам, – но зато их история любви оставила такой след в музыке. – Это точно. Клэптон был одним из моих вдохновений, когда я учился играть на гитаре. Правда, у меня была акустическая. Но и у этой песни есть акустическая версия — очень мелодичная. Патти Бойд стала вдохновением ещё для одной легендарной песни, ты слышал, наверное — «Something» от the Beatles. – Конечно слышал, – улыбается Бруно, – её написал Харрисон? – Да. Ирония в том, что они через несколько лет расстались. Песня вышла не о вечной любви, – говорит Леоне и чуть улыбается своей мысли, – Помнишь, я рассказывал, когда я был подростком, у меня была акустическая гитара. Я тогда играл часами, пальцы в кровь стирал. Клэптон был одним из моих вдохновений. Вместе с ним Джимми Пейдж, Дэвид Гилмор, Роберт Фрипп и ещё другие — хотел быть таким же, думал, что если научусь играть их песни, то и сам стану хоть немного ими. Он откидывается на спинку скамьи, глаза на секунду теплеют от воспоминаний. – Тогда музыка спасала. Это был единственный способ хоть как-то справляться с тем, что внутри. Бруно смотрит на него с особым вниманием, чуть наклоняя голову. – Я бы хотел услышать, как ты играешь, – тихо говорит он, – жаль, что у нас нет гитары здесь. Леоне фыркает и опускает взгляд на свои руки. – Теперь я уже давно не играл. Пальцы не те, и… состояние тоже. Но иногда, когда слышу что-то знакомое, как сейчас, кажется, будто та версия меня всё ещё где-то рядом. Бруно мягко касается его плеча, словно подтверждает: да, рядом — и она никуда не исчезла. Буччеллати какое-то время молчит, слушает музыку вместе с ним. Потом чуть поворачивается и тихо говорит, будто боясь нарушить этот хрупкий момент: – Ты улыбаешься. Значит, эта версия тебя всё ещё с тобой. Леоне не открывает глаз, только слегка качает головой. Но улыбка остаётся. – Я бы хотел увидеть тебя тогда, – продолжает Бруно, его голос ровный и тёплый, – подростка с гитарой на перевес, упрямого, с тёмной губной помадой и в чёрной одежде. Я бы влюбился в тебя по уши. Леоне тихо хмыкает. Музыка заполняет паузу, а слова Бруно ложатся поверх неё, как будто тоже становятся частью мелодии. – Ты же знаешь, я не понимаю в музыке, – мягко признаётся Бруно, – но я точно знаю, что ты слышишь в ней то, чего я не слышу. И это делает тебя особенным, – он кладёт ладонь на руку Леоне и слегка сжимает пальцы. – Ты мне льстишь, – Аббаккио улыбается зубами, опуская взгляд. – Ни капли, – Буччеллати целует Аббаккио в щёку. Леоне чувствует, как румянец разливается по его щекам, и он чмокает Бруно в губы, прикрывшись рукой. – Люблю тебя, – тихо произносит Буччеллати, сплетая их пальцы. – И я тебя люблю, – Аббаккио до сих пор ощущает поцелуй на своих губах, несмотря на его мимолётность. – Не хочешь пройти к морю? – спрашивает Бруно. – Конечно, давай. Улицы ближе к набережной становятся тише. Туристы уже расходятся по отелям, и только редкие шаги доносятся с переулков. Фонари рисуют золотые пятна на мостовой, тени удлиняются, а воздух постепенно наполняется солёной свежестью. Бруно идёт рядом с Леоне, чуть быстрее, чем обычно – море тянет его к себе. Аббаккио всё ещё в наушниках, но музыка убавлена до минимума — теперь он слышит плеск волн где-то впереди. Этот звук пробивается сквозь остатки шума в голове, успокаивает сильнее, чем любая мелодия. Они берутся за руки, разделяя этот момент вместе. И вот они выходят на пляж. Перед ними — тёмное море, расчерченное линией света от луны. Волны лениво накатываются на берег, и в поздний час вода совершенно одинока. – Слышишь? – он поворачивается к Бруно, снимая наушники, – Оно такое... настоящее. – Да. Настоящее. Они идут вдоль берега, не спеша, и каждый шаг сопровождается плеском воды, словно море само разговаривает с ними. Волны накатывают и отступают, оставляя пену, которая медленно растворяется в темноте. Леоне первым садится на камень, неподалёку от воды. Его поза чуть напряжённая, но взгляд устремлён прямо на горизонт, где море сливается с небом. Бруно садится рядом, чуть ближе, чем обычно, и тянет колени к груди. Некоторое время они молчат. – Я люблю этот звук, – наконец говорит Леоне, – Он не требует ничего от меня. Он просто есть. – Как дыхание, – соглашается Бруно. – Или как сердце. Его не нужно контролировать. Леоне слегка кивает. Теперь только море и ночь. Ветер треплет волосы, приносит солёный вкус на губы. – Чувствуешь? – Бруно вытягивает ладонь вперёд, подставляя её под прохладные капли, разлетающиеся от волн. – Будто сама вода хочет, чтобы мы знали: она здесь. Леоне смотрит на его руку, потом делает то же самое. Ладони слегка намокают, и он вдруг улыбается — устало, но искренне. – Ты научил меня любить море, но иногда я всё равно испытываю какой-то... страх перед ним. Смотря на его горизонт, я чувствую, что я ничто в этой вселенной, – Леоне смотрит в тёмную в мглу. – Зато ты всё в моей, Лео, – отвечает Буччеллати. Аббаккио охает и смущённо произносит «ты тоже». – Я так рад, что ты можешь разделить со мной любовь к морю, – Буччеллати кладёт голову на плечо Аббаккио, – Ты не представляешь насколько. Это ведь всё один океан – Средиземное море и наше Тирренское. У волн есть свой дом, а есть большая общая родина... Как у людей есть малая родина, есть большая, а есть наша планета земля, – Бруно берёт руку Леоне в свою, – И нам с тобой удосужилось родиться в одно время, в одной стране, в одном городе и встретиться... – Да... Иногда я вспоминаю, знаешь... Свои самые худшие периоды и как я вредил себе... И мне становится невыносимо горько, обидно и стыдно, потому что я правда думал лишить себя и тебя нашего счастья. Если бы я мог отмотать время... На мне не было бы ни единого шрама. – Это было в прошлом. Ты поменялся, – Бруно берёт обе руки Леоне в свои и целует, – Нечего стыдиться, мой милый. Твои шрамы нисколько не портят тебя. Это пройденный этап жизни. Часть тебя, но не постыдная. Знак того, что ты настоящий герой. Они все зажившие, – Буччеллати отводит голову, и одинокая слеза течёт по его щеке, – Я так рад, что могу зацеловывать их... – Бруно... Любимый... – Аббаккио приоткрывает рот, не зная, что ответить. – Да, – Буччеллати улыбается, несмотря на текущие слёзы, – не обращай внимания. Сегодня хороший день. – Хороший, – несмотря ни на что соглашается Аббаккио, стараясь улыбнуться в ответ, но не может не прослезиться, видя Буччеллати таким. Они сидят какое-то время в тишине, пока Бруно не начинает хихикать. – Ты чего смеёшься? – Леоне утирает уголки глаз. – Смешно, как мы шмыгаем носами, – Буччеллати прикрывает рот рукой, но щёки его выдают. – Романтично, – Леоне склоняет голову, глядя в смеющиеся глаза Бруно. Они одновременно тянутся к губам друг друга и целуются осторожно, будто впервые, позволяя солёному ветру и шуму моря быть свидетелями. Сначала коротко, чуть неловко, но губы не спешат расходиться — в поцелуе есть мягкость, усталость и благодарность за то, что они рядом. Леоне чувствует вкус соли — то ли от моря, то ли от слёз, и вдруг понимает: это самое реальное, что с ним случалось за долгое время. Бруно тихо касается его лица ладонью, удерживая в этом мгновении, и Леоне закрывает глаза, позволяя себе впервые за день просто быть. Он слышит только дыхание Бруно и далёкий шум волн. Всё остальное — тревоги, усталость, мысли — растворяется в ночи. Волны накатывают и отступают, луна отражается в воде серебристой дорожкой, и ночь словно обнимает их обоих, обещая, что завтрашний день можно встретить вместе, каким бы он ни был.