Сумасшедшие

Тяжёлые двери отделения закрылись за спиной Цзян Чэна глухим металлическим звуком. Ему казалось, что здесь даже воздух пахнет иначе: смесь лекарств, хлорки и чего-то тягучего, едва ощутимого, словно застывшее эхо чужих криков. Он был всего лишь на практике, очередной день, очередное задание от старшей медсестры. Но почему-то именно сегодня его сердце било тревожный ритм. — Цзян Ваньинь? — медсестра проверила список. — Твоя обязанность, следить за пациентом в палате №7. Там… особый случай. "Особый случай" звучало двусмысленно. Цзян Чэн только сжал папку с записями и коротко кивнул. Коридор был длинный, с рядами одинаковых дверей. У каждой, табличка, цифры, иногда замки покрепче. Палата №7 встретила его тишиной. Слишком тихо, если учесть, что внутри, тот самый "особый". Он вошёл. Парень сидел на подоконнике, поджав одну ногу, и, казалось, даже не замечал, что за ним наблюдают. Длинные волосы растрёпаны, глаза блестят странным, почти болезненным светом. Улыбка широкая, как у того, кто смеётся над шуткой, понятной только ему. — А, новенький, — сказал он первым, даже не повернув головы. Голос звучал удивительно живо, будто это был вовсе не пациент психушки, а сосед по комнате в общаге. — Я Вэй Усянь. И давай не будем делать вид, что ты тут главный. Цзян Чэн машинально напрягся. Его учили сохранять спокойствие, но что-то в этом человеке сбивало с толку. Не агрессия, нет. Наоборот, открытая непринуждённость, которая здесь казалась почти пугающей. — Моё дело наблюдать, — сухо ответил он, подходя к койке. — Тебе нельзя оставаться без присмотра. — Значит, будешь моим личным сторожем? — Вэй Усянь повернул голову, и в глазах мелькнуло что-то слишком живое, слишком острое. — Отлично. Надеюсь, ты не скучный. Первые часы тянулись мучительно долго. Цзян Чэн сидел на стуле у стены, стараясь не встречаться взглядом с пациентом. Его учили: не давать слабину, держать дистанцию. Но Вэй Усянь, похоже, только и жил тем, чтобы рушить эти правила. — Ты всегда такой молчаливый? — вдруг спросил он, болтая ногой с подоконника. — Или специально делаешь вид, что я для тебя пустое место? — Я выполняю работу, — коротко ответил Цзян Чэн. — "Работу", — Вэй Усянь скривился, будто пробуя слово на вкус. — Забавно. А мне вот кажется, что ты боишься. Цзян Чэн напрягся. — Я не боюсь. — Ага, конечно. — Вэй Усянь спрыгнул на пол и медленно подошёл ближе. Его шаги были лёгкими, почти неслышными, и именно это нервировало сильнее всего. — Но знаешь, твои глаза тебя выдают. Цзян Чэн хотел отодвинуться, но заставил себя остаться на месте. Если он покажет слабость, пациент будет использовать это. Так всегда говорили старшие. Вэй Усянь склонил голову набок, улыбка стала мягче, но в ней всё равно было что-то неправильное. — Ты другой. Остальные смотрят на меня, как на зверя в клетке. А ты… смотришь так, будто сам не уверен, кто здесь в клетке. Эти слова задели куда глубже, чем Цзян Чэн ожидал. Он сжал пальцы до боли, будто это могло удержать холод внутри. — Вернись на кровать, — резко сказал он. — О-о, — Вэй Усянь картинно поднял руки, будто сдаваясь. — Вот оно, настоящее лицо. Громкий голос, строгий тон. Настоящий "медбрат". Он уселся на койку, легко, без сопротивления. Но глаза продолжали цепляться за Цзян Чэна, будто вытягивали его внимание, заставляли чувствовать себя разоблаченным. Прошла минута, две. Тишина казалась тяжелее любых слов. К вечеру коридоры опустели. Пациенты затихали, кто-то принимал лекарства и засыпал, кто-то ещё шептал себе под нос бессвязные фразы. Свет в коридорах был тусклый, лампы мерцали. Цзян Чэн подошёл к посту, где старшая сестра листала толстую папку. Она была женщиной с уставшим лицом и взглядом, который за годы работы привык видеть всё. — Сестра Вэнь, — неуверенно начал он. — Я хотел спросить… про пациента из седьмой палаты. Про Вэй Усяня. Она подняла глаза поверх очков. — Что именно? — Он… — Цзян Чэн замялся. — Он кажется… нормальным. Иногда. Разговаривает спокойно, ведёт себя почти как обычный человек. Но в истории болезни… Сестра Вэнь тяжело вздохнула, отложила ручку. — В семь лет он стал свидетелем убийства своих родителей, — сказала она сухо, словно повторяла заученную справку. — С тех пор… его психика так и не восстановилась. Долгие годы интернаты, приюты, несколько попыток лечения. Снаружи может казаться, что он просто шутник и балагур, но у него бывают приступы. Опасные. Цзян Чэн нахмурился. — Приступы? — Он может причинить вред другим, — кивнула она. — Поэтому правила простые: каждый час кто-то обязан проверять его состояние. Но сидеть у него в палате, как делал ты, категорически нельзя! Цзян Чэн замер. — Я думал, так будет безопаснее, если я рядом… — Безопаснее? — в её голосе прозвучала горечь. — Ты ещё слишком мало видел. Когда у него начинается срыв, рядом быть значит подвергнуть себя риску. Ты должен следить, но держать дистанцию. Запомни это, Цзян Ваньинь. Она снова взяла ручку, давая понять, что разговор окончен. Цзян Чэн молча кивнул и отошёл. Ночь в отделении всегда тянулась слишком долго. Часы на стене двигались лениво, и каждый тик будто отдавался в висках. Цзян Чэн проверял палаты по расписанию: свет фонарика, короткий взгляд, галочка в журнале. Всё было спокойно, слишком спокойно. Подойдя к седьмой двери, он задержался. Осторожно приоткрыл дверь и заглянул. Вэй Усянь сидел на кровати, склонив голову набок, и что-то бормотал. Его руки сжимали одеяло так, что костяшки побелели. — Вэй Усянь? — негромко позвал Цзян Чэн. Пациент дёрнулся, поднял взгляд. В глазах блеснула не та игривая живость, которую он видел днём, а пустота, смешанная с чем-то диким. — Тихо, — прошептал он. — Ты слышишь? Они здесь. Они снова здесь. Цзян Чэн шагнул внутрь, хотя в голове мгновенно всплыли слова сестры Вэнь. — Никого нет, — попытался он спокойно. Но Вэй Усянь резко вскочил. Его дыхание стало рваным, взгляд метался по углам палаты. — Я сказал, тихо! — выкрикнул он, и голос сорвался. — Я не дам вам их забрать! Цзян Чэн застыл. — Вэй Усянь, — твёрдо произнёс он. — Ты в больнице. Здесь нет никого, кроме меня. Слышишь? Только я. На мгновение слова словно достигли цели. Вэй Усянь замер, тяжело дыша, руки дрожали. Его взгляд снова нашёл Цзян Чэна, уже не безумный, а потерянный, полный боли. И тогда он прошептал почти по-детски: — Мне страшно. У Цзян Чэна сжалось сердце. Но ровно в эту секунду в палату ворвались ещё двое санитаров, поднятых шумом. Один из них уже держал в руках ремни для фиксации. — Назад! — резко скомандовали они. — Это не твоя работа! Цзян Чэн отступил, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он смотрел, как Вэй Усяня скручивают, фиксируют к кровати, пока тот кричит и вырывается, и не мог отделаться от мысли: этот человек не только опасен. Он ещё и ужасно одинок. Утро встретило его неумолимым светом дневных ламп и усталостью в теле. После ночного дежурства глаза Цзян Чэна горели от недосыпа, но куда хуже было то, что он никак не мог выбросить из головы лицо Вэй Усяня во время приступа. Не ярость, не крик, а этот короткий миг, когда тот говорил: «Мне страшно». Цзян Чэн шёл по коридору, держа в руках папку с отчётами, и старался не думать. Но ноги сами привели его к седьмой палате. Дверь была приоткрыта. Внутри, словно ничего и не случилось, сидел Вэй Усянь. Волосы он собрал кое-как, но глаза блестели живым, насмешливым светом. Увидев Цзян Чэна, он широко улыбнулся. — О, мой любимый сторож вернулся! — протянул он нарочито весёлым тоном. — Как там твои глаза? Красные. Не спал? Ты, случайно, не из-за меня переживал? Цзян Чэн нахмурился, чувствуя, как всё внутри напрягается. — Ты хоть помнишь, что вчера было? — спросил он, стараясь звучать холодно. Вэй Усянь моргнул и театрально задумался. — Вчера? А что вчера? — затем хитро прищурился. — А, точно. Ты сидел у меня в палате, как школьник, которому нечем заняться. — Не шути, — резко сказал Цзян Чэн. — Ты кричал. Ты пытался всё разнести. Некоторое время Вэй Усянь молчал. Его улыбка не исчезла, но глаза на миг стали серьёзными, почти слишком серьёзными. — Значит, так было, — тихо сказал он. — Ну, раз ты это видел. Цзян Чэн сжал кулаки. Ему хотелось спросить, почему тот так легко говорит об этом, будто о пустяке. Но язык словно не слушался. — Слушай, — Вэй Усянь снова заговорил весело, — у меня идея. Если уж ты обязан каждый час приходить проверять меня, давай договоримся: ты приносишь мне что-нибудь интересное. Хоть газету. Хоть книжку. Хоть слухи о том, кто с кем в отделении поругался. А я взамен обещаю вести себя хорошо. Цзян Чэн опешил. — Это не игра, — холодно ответил он. — А жизнь вообще игра, — легко бросил Вэй Усянь. — Только фигуры у всех разные. У меня, как видишь, не очень удачные. Его улыбка на секунду дрогнула, и в этом коротком мгновении Цзян Чэн снова увидел того самого, потерянного, испуганного мальчишку, застрявшего внутри взрослого мужчины. И почему-то ему стало трудно дышать. — Цзян Ваньинь, зайди ко мне. Голос сестры Вэнь прозвучал твёрдо, и у Цзян Чэна внутри всё похолодело. Он отнёс утренние журналы и зашёл в её кабинет. — Рассказывай, — сказала она, поправив очки. — Что именно случилось в седьмой палате? Цзян Чэн коротко пересказал всё: как услышал бормотание, как вошёл, как Вэй Усянь начал кричать и метаться, и как в итоге его скрутили санитары. Она слушала молча, но в её взгляде мелькнуло что-то странное. — И ты говоришь, он не пытался тебя ударить? — уточнила она. — Нет, — твёрдо ответил Цзян Чэн. —Он только… кричал. — Хм, — сестра Вэнь нахмурилась. — Это необычно. Обычно в такие моменты он бросается на тех, кто рядом. Особенно на санитаров. У нас были травмы, сотрясения, сломанные пальцы. Но тебя… он не тронул. Цзян Чэн сжал губы, не зная, что ответить. — Может, просто случайность, — выдавил он. — Вряд ли, — покачала головой Вэнь Цин. — У таких, как он, нет "случайностей". Если он выбрал не трогать тебя значит, у него была причина. Она какое-то время смотрела на него испытующе, затем тяжело вздохнула. — Но не строй иллюзий, Ваньинь. Его приступы не поддаются логике. Сегодня он не коснулся тебя, завтра может быть иначе. Запомни: не приближайся, даже если тебе кажется, что он безобиден. Ясно? — Ясно, — коротко ответил Цзян Чэн, но внутри у него всё бурлило. После утреннего разговора со старшей сестрой у Цзян Чэна весь день внутри всё крутилось. «Он тебя не тронул» эта фраза застряла в голове и никак не уходила. Когда время подходило к вечеру, он снова остановился у двери в седьмую палату. В коридоре было тихо, остальные пациенты либо спали, либо были заняты ужином. Никто не заметил, как он приоткрыл дверь и вошёл. Вэй Усянь лежал на кровати, уткнувшись взглядом в потолок. Услышав шаги, он сразу же приподнялся на локтях и, заметив Цзян Чэна, довольно усмехнулся: — О, мой любимый надсмотрщик? Какое счастье. — Заткнись, — буркнул Цзян Чэн и присел на край стула у стены. — Я просто… проверяю. — Проверяешь? — Вэй Усянь протянул это слово, словно смакуя. — А выглядишь так, будто пришёл поговорить. Цзян Чэн отвернулся, но после короткой паузы спросил: — Ты правда ничего не помнишь о том, что было ночью? — Может, и помню, — небрежно пожал плечами Вэй Усянь. — Может, нет. Зачем оно тебе? — Просто… — Цзян Чэн замялся. — Ты вёл себя… иначе. — И что? Страшнее, да? — на лице снова мелькнула та самая улыбка, насмешливая, слишком лёгкая для такого места. — Нет, — неожиданно сказал Цзян Чэн. Сам для себя неожиданно. — Не страшнее. Скорее… печальнее. На мгновение тишина стала глухой. Улыбка с лица Вэй Усяня исчезла, и он посмотрел прямо на него, слишком серьёзно для обычной игры. — Ты единственный, кто так сказал, — негромко произнёс он. — Обычно после приступа все смотрят на меня, как на чудовище. Цзян Чэн сжал пальцы на коленях, не находя слов. Вэй Усянь вдруг рассмеялся легко, но в этом смехе слышалось что-то усталое. — Ладно, медбрат, садись ближе. Или ты так и будешь разговаривать со мной из угла, как будто я заразный? — Я не должен… — начал было Цзян Чэн, но всё же пересел поближе. И впервые за всё время здесь с Вэй Усянем просто сидели рядом. Без криков, без шума, без приступов. Просто разговаривали о погоде за окном, о том, что еда в столовой всегда одинаковая, и даже о том, что в детстве Вэй Усянь любил лезть на крыши домов, «потому что оттуда виднее мир». Цзян Чэн слушал и не понимал, почему этот человек, которого все считали опасным, в его глазах выглядел сейчас не монстром, а обычным… слишком живым. Дни в отделении текли одинаково. Ровные обходы, записи в журнале, проверки по часам. Но для Цзян Чэна всё постепенно смещалось к одному: седьмая палата. Он начинал замечать, что идёт туда не только «по долгу». Иногда задерживался дольше, чем положено, ловя себя на том, что не хочет уходить. — Ты опять сидишь тут, как будто тебе нечего делать, — усмехался Вэй Усянь, когда он появлялся в дверях. — Остальные пациенты, наверное, ревнуют. — Не льсти себе, — отрезал Цзян Чэн. — Просто у тебя больше всего проблем. — О, значит, я твой любимый проблемный ребёнок, — фыркал Вэй Усянь и откидывался на подушку. Но постепенно разговоры перестали быть лишь игрой. Цзян Чэн приносил ему книги, старые детективы из больничной библиотеки. Вэй Усянь жадно читал, потом пересказывал сюжет, добавляя свои нелепые комментарии, и в итоге смеялся так заразительно, что у Цзян Чэна на миг исчезало напряжение. Иногда же они просто молчали. Сидели в полумраке палаты, слушая, как где-то вдалеке хлопают двери или проезжает тележка с лекарствами. И именно в эти минуты Цзян Чэн чувствовал, что рядом с ним не «опасный пациент», а человек, слишком измученный прошлым. — Знаешь, — однажды тихо сказал Вэй Усянь, не отрывая взгляда от окна, — все думают, что я псих. Может, они и правы. Но иногда… иногда мне кажется, что я просто застрял в той ночи. В семь лет. И всё никак не могу выбраться. Цзян Чэн сжал пальцы, не зная, как ответить. — Ты не обязан… рассказывать, — произнёс он наконец. — Хм, — Вэй Усянь улыбнулся криво. — Но ты слушаешь. А это редкость. Цзян Чэн отвёл взгляд, потому что вдруг поймал себя на том, что именно это и заставляет его приходить снова и снова: он хотел слушать. Хотел понимать. И каждый вечер уходил с чувством, что правила, которым его учили, рушатся одно за другим. Ночь снова тянулась вязко и гулко. Цзян Чэн шёл по коридору с фонариком и чувствовал странное предчувствие. Когда он открыл дверь седьмой палаты, сердце сжалось: Вэй Усянь сидел на полу, сжав голову руками, и раскачивался вперёд-назад. — Нет, нет, не надо, — шептал он, — я никому не дам… никому… Цзян Чэн замер. Он помнил приказ, не приближаться, звать санитаров. Но ноги сами шагнули вперёд. — Вэй Усянь… это я. Ты в больнице. Никто тебя не тронет. Пациент дёрнулся, его дыхание стало частым, неровным. Он начал царапать руки, будто пытаясь стереть с себя что-то невидимое. — Эй, хватит, — тихо сказал Цзян Чэн и, не думая, опустился рядом. Он схватил его за запястья, удержал, а потом, совершенно против правил, просто обнял. Тело Вэй Усяня было напряжённым, словно из металла. Но постепенно он дрогнул, уткнулся лбом в плечо Цзян Чэна и начал мелко дрожать. — Тише, — прошептал Цзян Чэн. — Всё в порядке. Ты не один. Он осторожно уложил его на кровать, сам лёг рядом, не разжимая объятий. Вэй Усянь всё ещё трясся, пальцы вцепились в ткань его халата так, что стало больно. — Расскажи… что-нибудь, — хрипло попросил он. — Чтобы не слышать этих голосов. — Жил-был маленький тигр, — начал он тихо. — Все думали, что он злой и опасный. Но на самом деле он просто искал дом. И однажды он нашёл мальчика, который не испугался и остался рядом… Вэй Усянь прижался ближе. Его дыхание постепенно выравнивалось, дрожь стихала. Цзян Чэн говорил и говорил, выдумывая продолжение прямо на ходу. Голос его становился мягче, спокойнее. И когда он заметил, что Вэй Усянь заснул у него на груди, впервые за всё время понял: ему самому не хочется отпускать эти объятия. Проснулся Цзян Чэн оттого, что кто-то тихо смеялся у него под боком. Он резко открыл глаза и увидел Вэй Усяня, устроившегося рядом на кровати. Тот смотрел на него снизу вверх, глаза светились лукавым огоньком. — Доброе утро, медбрат, — протянул он, явно наслаждаясь ситуацией. — Ты мило храпишь. Цзян Чэн подскочил, будто его ошпарили. Он понял, что всё ещё лежит на чужой койке, в чужих руках, и сердце сбилось с ритма. — Ч-что ты несёшь?! — вспыхнул он. — Я не храплю! И вообще… это… это не то, о чём ты думаешь! — А о чём я думаю? — Вэй Усянь хитро приподнял бровь. — Что медбрат рискнул нарушить все правила ради меня? Что он прижал меня к себе и всю ночь рассказывал сказки? Хм… звучит почти романтично. — Заткнись! — рявкнул Цзян Чэн, но сам почувствовал, как уши предательски заливает жар. Вэй Усянь рассмеялся тихо, но искренне, и в его смехе не было привычного безумия. Только лёгкость. — Знаешь, — сказал он чуть мягче, — мне давно не было так спокойно. Спасибо. Эти слова выбили почву из-под ног сильнее, чем любые насмешки. Цзян Чэн отвернулся, чтобы скрыть смятение. — Не благодари. Это… работа. — Работа, у других тоже работа, но они связывают и кричат— повторил Вэй Усянь, усмехнувшись. — Но если ты так говоришь, значит, сам в это веришь. Он сел, потянулся и выглядел почти обычным, просто парень, немного растрёпанный после сна. Цзян Чэн долго ходил по коридору, собираясь с духом. Сестра Вэнь сидела на посту, заполняя бумаги, её лицо, как всегда, было спокойным и сосредоточенным. Но стоило ему подойти, она сразу подняла взгляд, внимательный, пронзительный. — Что-то случилось? — спросила она. Цзян Чэн глубоко вдохнул. — Я хотел спросить… — начал он осторожно. — Если… если пациент кому-то будет нужен. Его можно будет забрать? Сестра Вэнь нахмурилась. — Ты о ком? — О Вэй Усяне, — прямо сказал Цзян Чэн, стараясь не опустить глаза. Повисла тишина. Сестра Вэнь отложила ручку, переплела пальцы и долго смотрела на него. — Забрать? — медленно переспросила она. — Ты понимаешь, что говоришь? — Я просто… — Цзян Чэн запнулся. — Я хочу знать. Она покачала головой. — У него нет родственников. Никто не может оформить опекунство. И даже если бы мог, его нельзя выписать. Это не тот случай. Он может казаться нормальным, да. Но болезнь глубже, чем ты думаешь. Цзян Чэн нахмурился. — Но ведь бывают ремиссии? Сестра тяжело вздохнула. — У других бывают. У него… слишком мало шансов. Скорее всего, он никогда не сможет жить самостоятельно. Ты должен это понять. Эти слова ударили сильнее, чем он ожидал. В груди будто всё сжалось. — Значит, он навсегда останется здесь? — вырвалось у него. — Да, — твёрдо ответила она. — И тебе не стоит строить иллюзий. Он пациент. Опасный. И это единственное место, где его могут сдерживать. Цзян Чэн кивнул, но, уходя, чувствовал, что внутри всё кипит. В голове звучал только один вопрос: и что теперь? Просто оставить его здесь? Вечером Цзян Чэн снова зашёл в седьмую палату. Он пытался вести себя как обычно, убедился, что всё в порядке. Но внутри никак не мог отрешиться от разговора с сестрой Вэнь. Вэй Усянь, сидящий на кровати, сразу это заметил. — Что-то ты мрачнее тучи, — лениво протянул он. — Тебя кто-то отругал? — Нет, — слишком быстро ответил Цзян Чэн. — Врёшь, — ухмыльнулся Вэй Усянь. Он подался вперёд, наклонил голову, изучая его выражение лица. — Ты с Вэнь Цин говорил обо мне? Цзян Чэн напрягся. — С чего ты взял? — А я чувствую, — хитро прищурился Вэй Усянь. — У тебя прямо на лице написано. Цзян Чэн отвернулся, но промолчать не смог. — Я… спрашивал, можно ли тебя забрать отсюда. Тишина. Вэй Усянь сначала даже не поверил, что расслышал правильно. Потом хрипло засмеялся. — Забрать? Ты серьёзно? Зачем я тебе нужен? Я же псих, опасный, помнишь? — Не смей так о себе говорить, — резко перебил его Цзян Чэн, и сам удивился силе собственного голоса. — Ты не такой. Вэй Усянь моргнул, будто слова сбили его с толку. На мгновение вся бравада сошла на нет, и он выглядел уязвимым, почти потерянным. — А если я снова сорвусь? — тихо спросил он. — Если причиню тебе боль? Цзян Чэн сжал кулаки. — Тогда я всё равно буду рядом. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и настоящие. Вэй Усянь отвёл взгляд, будто прятался, но уголки его губ дрогнули. — Ты сумасшедший, Цзян Чэн, — прошептал он. — Даже больше, чем я. Ночь была тягучая и тихая. Дежурство затянулось, и Цзян Чэн поймал себя на том, что снова сидит в палате. Вэй Усянь лежал на спине, глядя в потолок, и что-то вертел в пальцах маленький бумажный журавлик, которого кто-то оставил на тумбочке. — Знаешь, о чём я думаю? — вдруг сказал он. — О чём? — отозвался Цзян Чэн, стараясь не показывать усталости. — Если бы мы встретились где-то ещё. Не здесь. Не в этих стенах. — Голос у него был удивительно ровный, без обычной бравады. — Представь: я обычный парень, ты тоже. Мы могли бы сидеть в кафе, спорить, кто платит за кофе. Или я бы учил тебя пропускать лекции, а ты ворчал, что из-за меня завалишь экзамен. Было бы весело. Цзян Чэн тихо усмехнулся. — Ты уверен, что мы вообще ужились бы? — Уверен, — Вэй Усянь повернул голову и посмотрел на него. — Потому что ты всё равно сидишь здесь. Со мной. Даже когда не должен. Эти слова задели что-то глубоко внутри. Цзян Чэн почувствовал, как по спине пробежал холодок, а в груди стало тесно. — В другом мире… — продолжал Вэй Усянь почти шёпотом. — Всё было бы прекрасно. Я был бы здоровым. И мы… могли бы быть ближе. Он произнёс это так просто, будто боялся спугнуть. Цзян Чэн посмотрел на него. На эти усталые, но яркие глаза, на улыбку, в которой не было ни насмешки, ни тени безумия. И прежде чем успел подумать, наклонился ближе. Вэй Усянь чуть приподнялся навстречу. Их губы встретились осторожно, словно они оба проверяли, не исчезнет ли это чудо, если сделать лишнее движение. Поцелуй был тёплый, тихий, почти нереальный. Когда они отстранились, Вэй Усянь всё ещё улыбался. — Видишь, — прошептал он. — Даже здесь… всё может быть прекрасно. Они лежали на узкой койке, едва помещаясь вдвоём. Вэй Усянь устроился у него на плече, его дыхание было горячим и чуть сбивчивым, словно он всё ещё не верил, что это происходит. Тишина тянулась мягко, только лампа за дверью отбрасывала тусклый свет в комнату. — Цзян Чэн… — вдруг тихо сказал он. — А что будет дальше? Цзян Чэн задержал дыхание. Он понимал, что должен ответить правильно, осторожно. Но, глядя на хрупкие плечи Вэй Усяня, на глаза, полные надежды и страха, не смог солгать. — Через год я закончу университет, — произнёс он твёрдо. — И вернусь сюда. Уже не на практику, а работать. И тогда… мы снова будем вместе. Вэй Усянь медленно моргнул, будто вслушивался в каждое слово. — А если ты уйдёшь и больше не придёшь? — спросил он глухо, и в голосе прозвучала настоящая боль. Цзян Чэн крепче прижал его к себе. — Я буду приходить. Каждый день, когда здесь разрешают посещения. Не пропущу ни одного. А когда устроюсь сюда работать, найду способ. Заберу тебя домой. Эти слова звучали почти детской клятвой. Вэй Усянь замер, а потом несмело улыбнулся, уткнувшись лбом в его шею. — Знаешь… это самая безумная идея, что я слышал, — пробормотал он, — и мне она нравится. Цзян Чэн ничего не ответил. Он только гладил его по спине, впервые позволяя себе верить в то, что у них действительно может быть «потом».