circus for a psycho.

Громкие басы барабанов, раздающиеся из мощных колонок, заглушали любые пронзительные крики зрителей. Локаторное эхо отбивалось от круговых трибун циркового шатра, не позволяя музыке затихнуть ни на секунду. Ярко-красный свет софитов как нельзя лучше подходил ситуации, красиво подчеркивая растрепанную красную челку Барти, а клоунские треугольники под глазами превращая в кровавые подтеки. «Мародеры!» кричали красочные заголовки с крупными шрифтами и рисунками шатров. «Последнее выступление!» Люди ринулись скупать билеты, как сумасшедшие, даже не догадываясь, что последнее оно не только для Мародеров. Барти с широкой, безумно-маниакальной ухмылкой ходил по манежу, прокручивая в пальцах ликопалку, время от времени выпуская огонь, совсем маленькими вспышками, просто чтобы заполнить сцену. Рядом ходил такой же довольный Ремус, подкидывая в воздухе свои ножи и ловя аккурат за рукоятку. Его ухмылка вторила Барти, такая же дикая и пугающая. Барти театрально ему поклонился, прикладывая свободную руку к груди, и Ремус сделал то же самое. За его спиной — деревянный крест. Ремус только что выполнил свой любимый трюк с метанием ножей, когда на кресте радостно смеялась ассистентка. Только в этот раз никто не смеялся. А вместо ассистентки — доброволец из зала. Барти с улыбкой подошел к распятой женщине и выдернул нож идеально из центра ее лба. Запах железа наполнил его легкие, когда он с благоговением поднес клинок к носу, а после с широкой ухмылкой провел языком по окровавленному лезвию. Крики с мольбами о пощаде снова донеслись до его ушей, но музыка тут же стала громче — веселая, яркая, живая. Это же цирк. Питер за кулисами усилил и красный свет, добавив к нему немного бежевого, как под типичную раскраску старинных шатров. Он добавлял завораживающей комичности едкому, сладковатому запаху страха и пота. Барти вскочил на деревянное ограждение, сильно пошатнувшись, но в последнюю секунду сумев удержать равновесие. Люди, все еще прикованные к своим сидениям на первых рядах, тут же закричали и вжались в спинки в ужасе, когда Барти случайно выпустил немного пироплауна. Он вспыхнул кислотно-зеленым огнем прямо около их напуганных лиц, и тут же погас. Нельзя его винить, в такой вечер они все не в себе — перед выступлением приняли немного того и немного этого, чтобы сохранять маниакальные ухмылки и безжалостный психопатический взгляд на протяжении всего шоу. Барти подбросил нож Ремуса — не так аккуратно, чуть не уронив, и поймав за самый кончик. Его ухмылка стала шире, когда он увидел Марлин. Как всегда грациозная, с идеально выбеленными волосами и красном облегающем купальнике с пиджаком в тон поверх. На ее голове красовался яркий цилиндр с золотой лентой, а сапоги до бедер отбивали четкий ритм по бокам белой лошади, заставляя ее скакать вокруг манежа. Марлин вытянула руку в золотой перчатке, когда оказалась ближе, и не останавливаясь выхватила окровавленный клинок из пальцев Барти. Он громко рассмеялся, прикладывая два пальца к виску и салютуя ей. — Пожалуйста, выпустите нас, — услышал он громкий визг, разрывающий барабанные перепонки. Женщина с другой стороны, прижимающая к себе ребенка, прервавшаяся рыданиями. — У нас есть семьи, я прошу вас! Барти раздраженно закатил глаза и уже начал двигаться по ограждению в сторону взбесившего его голоса, но Марлин оказалась быстрее — она как раз проскакивала мимо, и даже не спешиваясь замахнулась правой рукой. Нож, который она вообще-то должна была передать Мэри, выскользнул из ее ладони и попал в горло кричавшей матери. Кровь брызнула красочным и мощным фонтаном, забрызгивая трибуны и всех рядом сидящих зрителей, которые тут же заорали пуще прежнего и повскакивали со своих мест, пока женщина в недоумении хватала ртом воздух и ощупывала свою пробитую шею. Ремус в центре арены развел руками, мол «что за дела?». Марлин только подняла уголки губ в ухмылке и пожала плечами. Сама напросилась, говорила она таким образом. И тогда по проходу между трибунами начала спускаться Доркас. Аромат ее дорогого парфюма тут же смешался с запахом крови, кружа голову адской смесью. Словно кошка, в идеальном черном костюме, сшитом на ее стройную фигуру, она элегантно шагала модельной походкой к ним на манеж. В руках она держала кожаный хлыст, пока еще сложенный несколькими кольцами, но готовый взлететь и ударить при необходимости, а прямо за ней так же элегантно двигались две шикарные черные пантеры. Люди расступались перед ней, как красное море перед Моисеем, и в страхе затыкались, потому что любимые кошки Медоуз скалились на каждого, кто привлекал их внимание шумом или движением, но продолжали послушно идти за своей хозяйкой. Марлин на белом коне — Барти усмехнулся от иронии — замедлилась и остановилась в центре арены, которую ей уступил Ремус. Доркас так же медленно, не меняя темпа, подошла к ней и остановилась напротив. Животные, как и их дрессировщицы, одновременно опустили головы в почтении, а конь даже присел на одну ногу. После приветствия Марлин послушно отступила, занимая позицию возле Ремуса, оставляя между ними ровно такое же расстояние, что и между Барти и Ремусом. Теперь они втроем следили за своими секциями, пресекая чересчур громкие крики и попытки сбежать: у Барти был его огонь, у Ремуса ножи, а конь Марлин то и дело вставал на дыбы, так и норовясь копытами разможить кому-нибудь череп. Доркас, как всегда самая изящная из них всех, первым делом поклонилась каждой стороне. Музыка изменилась, став более плавной и загадочной, прямо как сама Медоуз. Она единственная не ухмылялась, и с выхода не проронила ни звука. Большинство зрителей, кажется, посчитало это куда опасней безумного смеха Барти или жестокого сарказма Ремуса. До зрителей уже начало доходить, что они попали не на веселое цирковое представление с клоунами и прыгающими собачками, а на самое настоящее шоу ужасов. И вид рычащих огромных хищниц сейчас их совсем не радовал. Доркас прошла взад-вперед, задумчиво смотря на забившихся в кресла людей, которые мечтали раствориться в них и стать невидимыми. Она пробежала пальцами с острыми черными ногтями по спине одной из пантер, отчего она в чистом наслаждении выгнула поясницу навстречу. Доркас отрешенно промурлыкала в свой микрофон, зацепленный за ухом, и на резком развороте указала наманикюренным пальцем на дрожащего от страха парнишку в третьем ряду. Барти с Ремусом переглянулись и рванули в его сторону, словно наперегонки, словно это была веселая детская игра. Паренек сразу попытался вскочить и начал истошными криками умолять помиловать, но Барти и Ремус уже схватили его под руки и потащили к девушке, не обращая внимания на брыкания и слезливые просьбы не делать этого. Они бросили его в ноги к Доркас, как мешок с картошкой, и вернулись на свои места на деревянном «пьедестале». Пантеры тут же обступили свою жертву, не давая шансов сбежать, а Доркас, наконец-то, изогнула губы в улыбке, ледяной и острой, когда паренек на коленях начал шептать молитвы и в страхе озираться по сторонам. — Сегодня, — провозгласила Доркас в микрофон, раскидывая руки и медленно поворачиваясь, чтобы все ее видели. Сама она говорила торжественным шепотом, от которого кровь стыла в жилах. — Уникальный день. Ведь этому парню несказанно повезло: он сможет не только узнать тайну самого опасного трюка дрессировщиков, но и исполнить его самостоятельно! Трибуны замерли в ожидании, а парень беспомощно замотал головой, в страхе пытаясь отползти назад. Все знали, что произойдет дальше. — Пожалуйста, похлопайте нашему смелому добровольцу, он собирается засунуть голову в пасть моей пушистой помощнице! За этим последовала оглушительная тишина, даже Питер остановил музыку на мгновение. Марлин разозлилась первой — ее конь почти агрессивно и предостерегающе ударил копытами по дереву. Барти и Ремус оживили своих подопечных вспышкой зеленого огня и устрашающим замахом клинка, а пантеры Доркас взъелись и зарычали на оставшуюся публику. Раздались первые неуверенные хлопки, которые подхватывало все больше людей, пока Доркас не улыбнулась и не поклонилась, полностью удовлетворенная. Паренек же истерично раскачивался из стороны в сторону на песке, которым был усеян манеж, и закрывал уши ладонями, что-то бормоча себе под нос. Барти вдруг стало невероятно смешно от этой картины, и он не смог сдерживать безумный смех, указывая ликопалкой на парня. Его рокочущий хохот звучал как раскат истеричного грома в тишине арены, пока музыка снова не наполнила каждый уголок шатра. Доркас бесцеремонно подняла парня за воротник футболки и поставила на ноги. Прикрыв микрофон рукой, она начала давать тому бесполезные и наигранно-спасительные инструкции, сладким голосом вселяя надежду, что если все делать правильно, то это абсолютно безопасно. Пантеры кружили вокруг них, гипнотизируя и завораживая своей красотой и четкими движениями. По мнению Барти, можно восхищаться тем, как хорошо Доркас их натренировала. Через минуту Медоуз отошла, сразу на свою деревянную позицию на строго выверенном расстоянии от Марлин. Она раскинула руки, побуждая зрителей к аплодисментам, оставляя парня в центре арены с кружащими вокруг него черными пантерами. Они скалились, клацали зубами, но терпеливо ждали сигнала хозяйки, не смея ослушаться. Ремус рядом с ним радостно вскинул руки, издавая торжествующий возглас, когда Доркас подала команду, и кошки одновременно сорвались с места и вгрызлись острыми клыками в вопящего от боли парня. Барти вторил этой радости, посылая в воздух огненные волны, когда в центр арены излилось еще больше густой и почти черной крови, а от еще живого парня отгрызали куски мяса, безжалостно терзая. Барти услышал, как кого-то вырвало у него за спиной, и с отвращением поморщился. К его удивлению, после этого зрители замолчали. Нет, конечно, то тут, то там были слышны рыдания, всхлипы и мольбы, но они больше не орали. Смешно, что животных они боялись больше, чем тех, кто натренировал их так жестоко разгрызать людей по команде. От парня остались лишь ошметки разбросанных частей тела, да откусанная от шеи голова. Все было залито кровью, теплый тяжелый запах начал заполнять все больше пространства. Барти вдыхал его, как самый желанный наркотик. Расправившись со своим ужином, пантеры, довольно облизываясь, грациозно уселись возле ног Доркас, как стражи, охраняющие свою королеву, и контролируя свою часть трибун. Люди там сидели тише воды, ниже травы. Эван, любезно согласившийся им помочь, шустро прибрал сцену, а кровавый песок засыпал новым — бархатно бежевым, к такому не хватало лишь моря, да коктейля в руке. И когда Эван скрылся за ширмой, Барти увидел его. Его губы сами по себе растянулись в широченной ухмылке, а глаза наполнились чем-то средним между животным голодом, любовной нежностью и слепой, всепоглощающей одержимостью. Барти ничего не мог с собой поделать, он как загипнотизированный сошел с ограждения и двинулся навстречу Регулусу Блэку. Этому прекрасному, великолепному, такому родному и безумному. Тот в ответ так же сменил маршрут и встретил Барти на половине пути, его рука привычно потянулась вверх и ласково легла на щеку, тогда как рука Барти нашла свое любимое место на талии Регулуса. Барти как изголодавшийся пес приластился к его холодной ладони, пока губы Регулуса растянулись в ухмылке, и он прошептал: — Ты испачкался, — нежно проводя большим пальцем по скуле Барти. Он пожал плечом, неосознанно поглаживая его бок поверх костюма и смотря ему в глаза с почти одержимым блеском. Этот парень. Он просто делал с Барти что-то. То, чего никто и никогда не мог. Он был его Богом и самой пагубной его привычкой. Его вело от одной только холодной, собственнической ухмылки на пухлых губах, заставляло его хотеть уничтожить весь мир, сжечь каждого человека дотла, заживо, чтобы остались только они вдвоем, и на обугленных костях построить свой собственный идеальный мир. Регулус первым потянулся к его губам — нежно, податливо, так противоречаще ситуации, но так похоже на Регулуса. Барти лишь позволил ему вести, прижимая к себе ближе. Когда они отстранились, Барти мазнул сухими губами по скуле Регулуса и прошептал у самого уха: — Встретимся на другой стороне, — не вопрос. Обещание. Регулус кивнул прикрывая глаза. Он в последний раз спокойно выдохнул около Барти, и отошел на несколько шагов, снова становясь холодным и собранным, но с такой же устрашающей ухмылкой на лице. Барти ее отзеркалил и поклонился гимнасту, заложив руку за спину. Рядом с Регулусом из ниоткуда вырос его брат, и они оба в идеальном синхроне подарили ему свои поклоны. На лице старшего Блэка не было ухмылки, в глазах не было прыгающих чертят, только безмерная скорбь и боль. Он не хотел быть здесь. Прямо перед началом выступления он хотел сбежать, кричал что-то о морали и праведности, но они успели его поймать. Маленькому бегунку больше некуда от них спрятаться. Барти строго смотрел на него еще секунду, удостоверился, что Сириус правильно прочитал его взгляд: выкинешь что-нибудь, и умрешь намного мучительнее. Сириус стоически выдержал это и еле заметно кивнул. Барти кивнул в ответ. Уже отходя спиной к своему месту, он подцепил пальцами уголки губ, оттягивая их вверх, обнажая безумный оскал. Сириус намек понял и нацепил на свое лицо улыбку, жалкой копией отражающую их ухмылки. Ремус рядом с ним поднял руку и помахал одними пальцами, выражение его лица стало более игривым, когда он склонил голову. Сириус улыбнулся чуть более нежно и кивнул ему в ответ. — Давайте поприветствуем! — раздался из динамиков звонкий голос Лили Эванс. — Лучшие воздушные гимнасты этого столетия: Регулус и Сириус Блэк! Зрители неуверенно захлопали, помня, что за отсутствие реакций последует наказание. Все четверо стояли с идеально прямыми спинами, пока братья по лестницам с разных сторон шатра забирались на самый верх, почти под купол. Последний номер в их списке: после спуска те займут оставшиеся две позиции на ограждении, замкнут круг, и вот тогда начнется настоящее шоу. О, Барти не мог не ухмыляться в ожидании. — Наслаждайтесь шоу! — хихикнул чуть механический голос Лили над их головами, оставляя после себя смеющееся эхо. — Кто знает, вдруг оно ваше последнее! По трибунам вновь полился рой из плача, криков, и громких вопросов «что это значит?». Четверка одновременно развернулась к своим секциям, делая свое дело: Барти услышал рычание пантер и дикий цокот копыт, когда сам выпускал обжигающий огонь на первые ряды. На секунду это привело к еще большим крикам — он поджег чью-то уродскую шляпу, но Барти не было до этого дела, они все уже обернулись обратно, чтобы посмотреть на воздушных гимнастов. Они были великолепны, как всегда. Само собой, Барти смотрел только на Регулуса, но в общих связках замечал и его брата. Он словно жил в воздухе, был самой изысканной птицей, так плавно порхавшей между всеми этими качелями и канатами. Глядя на него, это все казалось таким простым, как какая-нибудь ходьба. Будто находиться в десятках метрах над землей и в нужные моменты хвататься за правильные палки — такой же необходимый и простой навык, как считать или читать. Регулус словно парил над пропастью, совсем не беспокоясь о возможности упасть, выполнял самые прекрасные перевороты и поддержки, что было невозможно оторвать глаз. Да и не хотелось. Барти был просто очарован: Регулус — лучшее, что он видел в своей жизни, а уж Регулус на трапеции был в миллионы раз прекраснее, вне конкуренции. В этот момент Барти услышал что-то позади себя: какой-то шорох и тихое шиканье. Барти еще на развороте вытянул ликопалку, готовясь зажать кнопку подачи огня, но Ремус был быстрее. Когда Барти обернулся, под левой ключицей глупца, предпринявшего попытку сбежать, торчала черная рукоять ножа. И пока тот глупо моргал и морщился от боли, Ремус метнул еще один прямо тому в сердце. И вот тогда Барти услышал это. Сначала испуганные вскрики зрителей: они не знали, накажут ли их за такую реакцию, но она была непроизвольной. Затем глухой удар о песок, влажный, отвратительный треск ломающихся костей, и металлический лязг. Барти застыл, все еще стоя спиной к арене. Его зрение затуманилось, а сердце словно пропустило удар. Мир замедлился, а звуки спеклись в сплошной гул, и он утонул в оглушительной, звенящей тишине абсолютной пустоты. Нет, кричал его мозг, тебе это кажется. Это все таблетки. Барти отсчитал две секунды, но казалось, что прошли часы. Он медленно повернулся, даже не моргая, но это не помогло. В отличии от всего вокруг, тело перед ним было предельно четким. Барти почувствовал, как земля ушла из под ног. Его мир не просто моментально разрушался, он вмиг перестал существовать вовсе. Регулус Блэк лежал на спине в слишком неестественной позе, конечности вывернулись под неправильным углом, а под затылком песок стремительно окрашивался кроваво-красным. Ликопалка с оглушительным лязгом ударилась о дерево, выпав из руки Барти. Или он был оглушительным только для него, это не имело значения. Барти медленно спустился с ограждения и поволочил не слушающиеся ноги туда, где лежал его Регулус. Вблизи это выглядело в тысячу раз чудовищнее: в закатившихся глазах застыл не ужас, а удивление — он ведь никогда не падал, но его лицо не успело стереть безумную ухмылку, и в итоге выражение было страшной гримасой. Из уголка рта по щеке стекала тонкая алая струйка, и Барти почувствовал успевший стать знакомым запах крови, но на этот раз — его крови. Единственный запах, который мог вывести Барти из равновесия. Зрачки его были стеклянные, широко раскрытые, блестящие на голубоватом свету. Темные локоны раскинулись в стороны. Белая кость разрывала синий бифлекс костюма на плече. Он выглядел как фарфоровая кукла из самой редкой и драгоценной коллекции, которую по неосторожности скинули с балкона. Все еще прекрасная, но теперь навсегда разбитая. Как оскверненная икона. Самое невероятное, ангельски красивое творение, которые варварски уничтожили. Барти молча продолжал смотреть на него. Отпечатывать на обратной стороне век его лицо и эту отвратительную позу со скрюченными руками. В его ушах стоял белый шум, но периферией зрения он увидел Сириуса, который только спустился с трапеции и в ужасе закрывал рот ладонями. Барти медленно запрокинул голову и посмотрел наверх: металлическая трубка, именуемая качелью, которая всегда крепко держалась цепями по обе стороны, сейчас висела лишь на одной, со скрипом продолжая слабо покачиваться из стороны в сторону. Барти успел заметить, как Сириус после секундной заминки бросился к телу брата, только-только положив дрожащие ладони на его фарфоровое лицо, как у Барти перед глазами замигал красный свет. Такая жесточайшая злоба заполнила все его сознание, и он ринулся к Сириусу, кажется, с нечеловеческим воплем. Он ничего не слышал. — Не смей его, блять, трогать, — прорычал Барти, наваливаясь сверху на Сириуса. Его руки сами нашли чужую шею, принимаясь сжимать, сжимать, сжимать, так крепко, как Регулус должен был сжимать эти чертовы качели. — Это все ты виноват. Это все из-за тебя! Барти продолжал кричать, даже когда Ремус с Питером и Эваном втроем принялись оттаскивать его от рыдающего Сириуса. Тот снова потянулся к брату, и Барти сразу же попытался вырваться, неумолимо выбиться из чужой хватки, как загнанный зверь. Ему хотелось заорать, чтобы никто не смел трогать Регулуса, не смел даже приближаться. Хотя, может, он и кричал. Просто не слышал. Через несколько минут, или часов, хрен его знает, но Барти перестал брыкаться. Он резко дернулся в другую сторону, и от неожиданности его выпустили. Он упал на песок, сразу же чувствуя его крупицы во рту и под ногтями, сплюнул сухие крошки, и на коленях пополз к краю арены, к своему месту. Кажется, в общей суматохе кто-то пытался сбежать, потому что Барти нашел свою ликопалку отброшенной в сторону и наполовину засыпанной. Ему никак это не помешало, он дрожаще поднялся с ней в руках и безумством во взгляде. Из его глаз текли злые слезы, смешиваясь с черным гримом и чужой кровью на лице. Барти не обратил на это внимание, и кошмарно медленно повел затуманенным взглядом по вскочившим со своих мест зрителям. Он чувствовал себя так, будто застрял в замедленной съемке, когда все вокруг были такие дьявольски быстрые. Он видел лишь размытые линии, когда люди бежали к запертым дверям, надеясь на спасение. Нет, только не после этого, Барти услышал свои мысли словно сквозь тонны ваты. Или это были его крики. Только не после того, что вы сделали с моим Регулусом. Барти резко развернулся, нажимая на кнопку, и внезапно он услышал все. Истошные крики людей, когда до них добрался огонь. Как кто-то барабанил по железным запертым дверям. Его собственный вопль, когда он переносил языки пламени с одного человека на другого. Он увидел, как к нему подбежала Марлин и положила руку на его плечо, вероятно, желая крикнуть, что это не по сценарию, но не успела: Барти направил пламя прямо на нее, и через минуту страшных визгов и огненных концов белокурых прядей, она обугленным подобием человека рухнула на песок. Барти не останавливался. Его смех рвался из горла нечеловеческим, истеричным лаем. Он смеялся до слез, безумно, до боли в ребрах, а соленые капли на щеках тут же высыхали на раскаленной коже. Горючее в ликопалке закончилось, и он швырнул ее в толпу, просто отрывая от деревянных сидений подлокотники, чтобы сделать импровизированные факела, поджигая все, до чего мог дотянуться обожженными руками. Больше половины людей уже лежало друг на друге сожженными кучками, а отвратительный запах сгоревшей плоти пропитал каждый уголок этого места. Все ткани и ширмы, покрывающие каждый кусочек стен, полыхали красным пламенем, переходя на еще неповрежденные участки пола и красно-бежевого купола. Они были в огненной клетке, из которой никто не выберется живым. Они все должны ответить за то, что они еще дышат, а его Регулус — нет. Барти отбросил свой сценический атрибут и хромая — когда он успел повредить ногу? — побрел к центру арены. Регулус так и оставался нетронутым, только при беге кто-то засыпал на него немного песка. Барти медленно опустился перед ним на колени и бережно, максимально нежно начал отряхивать голубой, успевший пропитаться кровью, костюм от песчинок, словно они причиняли мальчику перед ним боль. Он продолжал шептать, что скоро станет полегче, пока выпрямлял сломанные конечности, и любовно проводил по ним руками, как будто они лежали дома в их огромной мягкой постели, а не посреди пожара. Весь грим Барти был размазан слезами и потом от жары, он не хотел пачкать прекрасное лицо своего возлюбленного, но все равно осторожно наклонился и дрожащими губами в последний раз коснулся холодных синих губ Регулуса. На них остались капли липкой, теплой крови и черного аквагрима. — Мы с тобой встретимся, — прошептал он, закрывая глаза и утыкаясь лбом в лоб Регулуса. — Я тебя найду, — пообещал он, обхватывая его лицо ладонями. Его пальцы зарылись в окровавленные черные кудри, а губы покрывали любую часть холодного лица, до которой могли дотянуться. Жар огня постепенно начал подбираться все ближе, а сверху все чаще падали сожженные куски манежа и отломавшиеся железные прутья арматуры. Один из подобных с громким лязгом упал около них, и Барти крепче впился в лицо Регулуса, успокаивающе шипя. — Все нормально, — Барти погладил его по волосам. Его голос был сиплым, легкие горели при каждом вдохе. — Тебя никто больше не тронет. Барти ощущал обжигающий жар огня рядом с собой уже очень давно, но многолетняя практика не могла подготовить его к боли, когда пламя по-настоящему лизнуло его ногу, опалило ресницы, прицепилась к одежде. Истошный крик Барти заглушал только звук обваливающейся крыши, куски которой горящими ядрами падали вокруг него. Пахло жареным мясом. На этот раз — его мясом. Даже в своей боли он пытался заслонить от огня своего возлюбленного, чувствуя, как его собственная кожа пузыриться и отходит рваными кусками, пытался не дать причинить боль даже его мертвому телу, хоть огню было плевать на желания Барти. Он беспощадно пожирал все, до чего добирался, захватывая своим пламенем каждый кусочек Цирка Мародеров. Пламя лизало его спину, пожирало красные волосы, но последнее, что он чувствовал — тело своего возлюбленного в горящих руках, а видел — только его лицо. Пока тьма не накрыла их обоих, наконец-то соединив. И завтра на этом месте останется лишь груда металла, сожженные декорации, и горы из костей сотен людей, которые по собственной глупости пришли посмотреть на кучку психованных циркачей. А посреди всего этого будет лежать сгоревшее тело Барти Крауча, все еще прикрывающее собой Регулуса Блэка. Почти неразличимые, сплавленные в последнем объятии в единое, неразрывное целое. Оба в копоти, изуродованные, с пробитыми упавшими балками легкими, они останутся вместе даже после смерти. Как он и обещал. Как и было запланировано.