Токийское восьмибалльное

— Нил! Нил, чёрт тебя дери! Хватит… Открой дверь. Открой, мать твою, херову дверь! — громогласно скандировал Мэтт, пока Нила тошнило в окольцевание унитаза. Он не мог понять, правда ли это. Правда ли то, что это — он. Его существо. Сущность. А́нима. Всё было эфемерно и немного аляповато. Зажмуриваясь, он подмечал, как бликует лампа с истёкшим сроком годности. Её нагревательный элемент вырисовывал на кафельных стенах замысловатые, но пошлые узоры, которые стыдно было б выставить на рассмотрение в качестве выпускной работы. У Нила сократились горловые мышцы. Он таял, едва себя осмысляя, как осенняя слякоть, падающая с неба третий день кряду. Сначала исторгнув из себя остатки вчерашнего скудного ужина, он растерзанными пальцами вытянул линию слюны изо рта. Свет тёк и мигал, голова Нила взрывалась сильнее, чем ему хотелось бы. Рвотные позывы, которые он испытывал, не формулировали себя в окончательном варианте: к настоящему моменту его тошнило слипшимся воздухом и плотной, напоминающей морскую пену, слюной. Из глаз текли слёзы, и Нилу, в силу возраста, было за них стыдно. Он приложился к унитазу ещё раз, вставив два пальца, соединённые вместе, в глотку, и с силой, когтями, надавил на корень языка. Ему подумалось, что член Эндрю, предположительно, мог бы быть толще, и горло из-за этой мысли предательски сжалось ещё раз. Горький желудочный сок вытекал наружу неравномерно, будто через точку с запятой. Нилу было плохо. «Недемократично хуёво», как мог бы выразиться Бойд, но его не до конца — или, точнее, не до конца осознанно — волновало происходящее за пределами ванной комнаты, поскольку: Он заслужил всё, что заслужил, и, со слов Натана, должен был винить только себя самого. Нил обмер вдруг; сердце остановилось. Но он, к собственному разочарованию, всё равно не погиб. Ему не нравилось, как именно он себя чувствует, но по какой-то неведомой ему самому причине очень нравилось — из-за чего, хоть Эндрю и был не причём, ведь Джостен сам для себя придумал, что он флиртовал с тем парнем чересчур вызывающе. Шишка, которую Нил отбил себе собственной же ладонью, почти не давала о себе знать, когда он вцеплялся в волосы, чтобы не ощущать избыточных сокращений впалого, но едва ли рельефного живота. Всё плыло. И всё было правильно. Нил сам к этому пришёл, сам этого захотел, Нил сам же в этом и виноват. Он, а не Эндрю. Потому что Эндрю был всего лишь иллюзией, если не галлюцинацией от алкогольных испарений на протяжении долгих, но разбросанных от неделе к неделе, девяносто двух дней и одного поломано-раннего утра. Потому что это Нил хотел, чтобы в нём заинтересовались (и хотел, чтобы это сделал именно Эндрю), хоть его ребяческое требование и не было оформленным до конца желанием, как и не было оно наполнено каким-либо смыслом. Да и в Ниле, как таковом, тоже не было смысла. Хоть и не было Нила, которого он транслировал, поскольку имел такую возможность. Хоть и не было Эндрю: рядом с Нилом, вокруг него. Может, в нём? Может быть, Нила в нём?.. Сука. Нил и не подозревал, что он настолько конченный человек. Нил никогда и не думал, что он такой идиот, тупорылый, маленький ублюдок, самая настоящая проблема, выделанная из случайного отцовского семени. А почему?.. Потому что не было Эндрю. Его не было, и Нила, в дополнению к основному, тошнило ещё и от мысли, что Миньярда нет рядом. Прошло четыре месяца с их полноценного знакомства, и Нил, наконец, понял, о чём его предупреждал Ники, а о чём — Мэтт: Эндрю не считался с чувствами других людей, он не считался с чувствами Джостена, поскольку по форме, выведенной им самим, у Нила не могло было быть к нему чувств. Конечно же, подумал вдруг он, Миньярд был прав, но прав ровно настолько, насколько и ошибался. У Нила были чувства, они были, и он не мог ничего с этим сделать. Если Эндрю думал, что Нил не пытался остановить своё на нём откровенное помешательство, то он готов был разочаровать его. Ещё раз, как и почти всегда, когда они виделись, потому как это было в его стиле, выдолблено долотом на его подкорке, если хотите. Нил не умел себя вести ни рядом с кем-то, ни, тем более, неподалёку от Эндрю. Он встречался с ним взглядом и всё, как у Чину́а Аче́бе, рушилось: сам Джостен, его некогда установленная парадигма вещей, отношение к нему лучшего друга, старающегося быть понимающим, но по-светски. Если хоть кто-нибудь считывал, что Нилу было без разницы на каверзные ремарки или неоднозначные взгляды, которые он ловил на себе и на Эндрю, то это было не так. Не так ещё и потому, что Джостен не был геем, по крайней мере, той его версией, о которую он спотыкался, как новорождённый оленёнок, когда размышлял об этом три раза в день: вместо завтрака, обеда и ужина. Мэтт ещё раз попытал удачу, когда Нил не без приложенных усилий нажал на кнопку смыва, и вспененные слюни унесло в пожелтевшее из-за времени и частоты использования керамическое отверстие.  Может, ему стоило поделиться с Бойдом своими мыслями? Может, тогда б ему и сделалось легче, но он, в силу собственного, не располагающего, характера, не до конца доверял ему, хоть и верил. В отличие от Эндрю Миньярда, он умел верить хоть кому-нибудь. В отличие от витринной версии Нила Джостена, он умел падать в пропасть и преднамеренно не пытаться из неё же и выкарабкаться. Чем он и занимался; несколько сумбурных порезов на его ноге, которые он оставил сегодня утром, вернувшись в комнату общежития между пересменками ночной и дневной охраны, лишь были тому подтверждением. Он вдруг пожалел, что не надел длинные шорты, наперёд зная, что у Мэттью возникнут вопросы, и он наверняка, не задумываясь, сам же на них и ответит: дело в Эндрю. Но реакция Нила, убеждал он себя, влажными и немытыми руками растирая кожу вокруг глаз, не была вызвана неожиданным существованием Эндрю, она была «из-за Нила», из-за него и потому, что он тот, кто он есть, — не справляющийся. Ему было девятнадцать, и он не знал, что ему сделать, чтобы это закончилось. Он никогда прежде не ревновал и, слишком остро почувствовав на себе весь спектр гнева, нацеленного на самого же себя неуважения, расслаивание мыслительных процессов и реакции тела на органично вписывающую в мышечную ткань боль, вдруг сломался, пусть и ненадолго, но резко и абсолютно точно неполноценно. Честно говоря, подумалось ему, не будь Мэтта в комнате, вряд ли он отделался б хтоническим испугом, парой царапин и набухающей шишкой за правым виском. Вряд ли бы он пережил безнаказанность по отношению к себе самому, если б ему не пришлось притворяться, что всё в порядке. Отчасти, он хотел бы, чтоб Бойда не было, как не было б и Эндрю, но он не мог себе представить, сумелось бы ему преодолеть нахлынувшие на него вдруг эмоции и одномоментно подорвавшую его нервную систему немощь. По сути, продолжал размышлять Нил, его реакция на случившееся — или, вернее, интерпретацию случившегося — была не оправдана и слишком уж безрассудна. Он вспомнил, как вскочил с барного стула, вытащил себя на улицу, забыв барсетку на стойке, и просто-напросто убежал. Может, ему привиделось? Может, Эндрю дважды не улыбнулся, отвечая на реплики незнакомого Нилу человека? А если и улыбнулся, то и… что с того? То есть, это ведь не было ниловой работой — заставлять Эндрю Миньярда испытывать положительные эмоции. То, что он не улыбался, находясь в его сомнительной компании, вовсе не означало, что он не имеет права бравировать человеческим по отношению к окружающим его людям. Но Джостена это задело, и он не смог ничего поделать, как не мог и исправить уже произошедшее. Это было больно, неприятно, раздражающе и обидно одновременно, хоть Нил и понимал, что у него нет ни единого права на монополию чувств Эндрю, потому что они «никто» друг для друга, как иногда, по нескольку раз на дню, подчёркивал Миньярд, окуная его в метафорическую ванну с холодной водой, лишь бы Джостен перестал вести себя, как влюблённый подросток. У него не было на него права. У него не было Эндрю. И сейчас у Нила не было даже Нила, чтоб суметь объяснить тому, что люди, повинуюсь тезису Трумена Капоте, никому, кроме себя, не принадлежат. Но он хотел, он так блядски сильно хотел получить его одобрение, его, с позволения сказать, эмоциональную окраску речи, что мозг, отупевший из-за нескольких слишком быстро выпитых стаканов с отвратительным американским виски, расценил это как предательство, и подставил Джостена, выставив наружу всю грязь, что он старательно от него прятал, поскольку хотел в его глазах выглядеть соответствующе однажды высказанным Миньярдом стандартам. — Нил, пожалуйста, открой дверь… — продолжал канючить Бойд, но Джостен его не слышал. Ему вдруг стало так стыдно как перед Эндрю, наверняка не упустившим из виду его очевидно неконструктивный поступок, так и перед Мэттом, который не был виноват в том, что Нил слабохарактерный тупица. На подушечках его указательных пальцев почти не осталось верхнего слоя кожи, а под ногтями, обломанными то ли из-за того, что он, вроде как, царапал стены?.., то ли потому, что он искусал их, стараясь не разрыдаться, как восьмиклассница, получившая оплеуху первой любви, скопились следы его деяний: запёкшаяся сукровица и желтоватые, цвета разбавленного этила, слюни. Скомканная туалетная бумага, интересным образом впитавшая кровь с ляжки Нила, лежала в углу, и Нил, схватив её, упрятал совершённое им преступление в мусорное ведро, приткнув непослушной рукой лезвие, которое он раздобыл из разломанной одноразовой бритвы. Что ему делать? Что ему сделать, чтобы хоть как-то оправдать своё поведение? Неужели он настолько жалок, неужели он настолько себе противен, что ему по-человечески дискомфортно открыть дверь на удивительно тугой щеколде предсказуемого формата, посмотреть Бойду в глаза и соврать, что ничего не произошло, как он делал сотни, если не тысячи раз со дня начала их дружбы? Пусть Мэтт поймёт, пусть осудит его, если захочет, но что-то подсказывало Нилу, что он осудит и Эндрю, а Джостен не мог допустить, чтоб хоть кто-нибудь посмел думать о нём в отрицательных категориях, ведь он был всякой противоположностью сказанного о нём. Неужели ему придётся сидеть здесь, на холодном кафельному полу, до тех пор, пока Мэттью не растеряет остатки сил и догадается, что лучшим из вариантов будет оставить Нила в покое, отпустить его, не задавать лишних вопросов и не проявлять к нему ненужного внимания, которого он не заслуживал? Подняв взгляд на дверной проём, он до боли закусил нижнюю губу и ударил себя ещё раз,  кулаком в скулу; костяшки скользнули по вспотевшему лицу, и Нил задел переносицу. Только через минуту он понял, что из правой ноздри течёт кровь, когда она дала о себе знать, капнув на пол перед ним и испачкав край тканевого коврика для ног. Он вытер её рукой, после, не до конца ощущая себя, рассмотрев выжимку из лопнувшего сосуда, как нечто неестественное, будто не понимая, откуда в нём столько человеческого, когда сам он чувствовал себя если не животным, то статуей, которую выбросил мастер, вложив в неё слишком много души и — покинув. — Нил, клянусь, я вызову управляющего, если ты не выйдешь… — начиная сдаваться, оповестил Джостена Мэтт. Возможно, он говорил что-то ещё, как до, так и после его не-ответов, но Нилу было без разницы. Он не заслуживал положительного к себе отношения, после того, что позволил себе вытворить. Он не имел права быть предметом заботы и беспокойства. Телефон, экран которого Нил разбил, бросив его о стену, когда забирался по лестнице на нужный этаж, проигнорировав лифт, загорелся, и Джостен, подтянув его к себе, отправил его туда же, куда и следы крови, — в ведро. Его это не покорёбило. Нил подумал, что купит новый, простенький, кнопочный мобильник, на котором не будет возможности хранить информацию больше необходимой. И поменяет сим-карту, чтобы ни мать, напоминавшая о себе раз в полгода, ни дядя, ни кто-либо из его знакомых не имел права вторгаться в его личное пространство без спроса, чтобы никто не писал ему посреди ночи: «занят?», а потом положительно реагировал на скабрезные замечания касательно остроты собственных скул от постороннего лица. …у Нила вдруг всё сжалось внутри, он закрыл глаза и принялся бить ослабевшими кулаками о пол. Слышал ли звуки его действий Мэтт, его волновало мало. Да и… почему должно было?.. Всё это — весь Нил в каждой из инстанций — было невыносимо. Не-вы-но-си-мо. То есть, Джостен и раньше знал, видел сцены и в кино, и в сериалах, читал книги и имел представление о бесчеловечном характере ревности, но он не думал, что хоть когда-нибудь ощутит это на собственной шкуре. Да, быть может, перед тем, как они по оплошности Нила повздорили, и Эндрю переключил своё внимание на другого парня, он бравадился и делал всё для того, чтобы подчеркнуть собственное безразличие (вспомнив об этом сейчас, Джостен чуть ли не рассмеялся; из его глаз текли слёзы, да ведь?..), но у него так быстро сдали нервы, что он тотчас же перечеркнул всякое усилие, им приложенное. Эндрю улыбнулся, а затем улыбнулся ещё раз, и Нил готов был провалиться под землю, лишь бы не видеть, как ему интересно с другим, и знать, как ему подчёркнуто неинтересно с Нилом. Да и почему должно было быть?.. В конце концов, одёрнул себя он, они — никто. И никем навсегда останутся. Ведь… и потому что… Ему на самом деле было неважно… А ещё… Стук продолжился, и он отвлёкся. — Ни-и-ил!.. Да блять! Нил! Эй, ну пожалуйста… Нил! Мать твою! Джостен! Это больше, если что, не смешно!..  — начинал по-настоящему злиться Мэтт. Выждав, он в очередной раз коротко постучал о косяк. Звук был такой громкий, что Нил вырвал крохотный пучок волос с нетронутого виска. Нил надеялся, что у Бойда не хватит терпения добиться результата, и он выйдет сухим из воды. Но он не отступал. Мэттью в миллиардный раз попытался выкрутить ручку двери, хоть и наперёд знал, что это не поможет. Нила больше не тошнило. Нила больше «не», и ему озлобленно нравилось понимать, что он слаб. Это коррелировало с тем, что он впитывал в себя с детства, хоть и досконально разнилось с никчёмными попытками истеричной сепарации, которые он совершал всякий раз, когда поднимал трубку, разговаривая с роднёй. — Всё, с меня хватит нахуй! Я звоню «взломщикам», если ты и дальше собираешься!.. — Не… — слабо выдавил из себя он, удивившись, что злая андерсеновская ведьма не украла его голос вместе с сердцем. — Сейчас… Он поднялся на ноги. Голова болела, живот болел, горло болело, болела ляжка и душа, которой в Ниле Джостене не осталось, поскольку вся она спряталась в Эндрю, когда он спросил: «Ты куришь?» Какой же он жалкий! Какой же он нестерпимый, аморфный, совершенно точно никому ненужный последок. Ненужный Эндрю, а, значит, и никому другому — тоже. Потому что Нил больше никому, никогда так сильно не хотел быть нужным, как ему, и это сводило его с ума, ведь он знал, наверняка знал, что любви с первого взгляда не существовало, как и любви в принципе, и Нилу было от себя так сильно противно, что он готов был лечь и подохнуть, сломав себе рёбра и вырвав органы из грудной клетки, поскольку иного выбора справиться с происходящим в его воображении не существовало. — Я выхожу, — кое-как сказал он, отворив затвор. Волосы, влажные из-за пота, прилипли к голове. Чёлка, собранная воедино некрасивыми, перепутанными между собой волосками, опустилась на глаза с лопнувшими линиями сосудов, из которых текли текли текли слёзы а Нил об этом не знал. — Господи… — только и сумел сказать Мэтт, взглянув на него с высоты и роста, и опыта. — Блять, Нил… Что?.. — Ничего, — отрезал он кое-как, попытавшись сделать шаг, но позвоночник подвёл его и — подвели ноги. Мэттью подхватил Джостена, как если бы он мог упасть в обморок, со своей стороны однозначно не понимая, что Нил больше не мог: ничего, никогда, ни с кем, ни здесь, ни сейчас. Незачем. — Нил… — Я в порядке, — шепнул он в его грудь. — Т-ты… Ты резал себ… Нил? — В полном порядке, — попытался улыбнуться он, но вместо этого… разревелся. Сильно и некрасиво. Сильно и как если бы от выплаканных им слёз хоть что-нибудь да зависело. Как если бы от его слёз зависело, заговорит ли с ним с Эндрю ещё раз. Как если бы…. за всё, что случилось: из-за обиды, из-за того, что он проклят, из-за того, что не справился. Потому что он слабый. Потому что он несчастен. Но не из-за Него, продолжал убеждать он себя. Эндрю не был виноват в том, что Нил такой, какой есть. Руки Мэтта сжали его — почти всего, кроме нервического комка, из которого он состоял, — аккуратно, практически по-матерински, без объяснений со стороны. Он плакал и захлёбывался соплями, то и дело шмыгая и иногда, останавливая дыхание, откашливаясь. Слабый. Как и утверждал отец. Как и, возможно, вкладывая иной смысл, вуалировал его характеристику Эндрю. Нилу было так… Он хотел нарваться на драку со смертельным исходом для своей стороны, но не мог, не знал, что ему нужно сказать, чтоб на него не посмотрели, как на ребёнка, пытающегося привлечь к себе внимание. Ему было плохо. Плохо. Очень плохо. Очень. Сильно. — Брат… Нил… Что случилось? Что… Нил… Бля… Он помотал головой из стороны в сторону, растирая слюни по майке Мэтта. Что ему ответить? Потому что ничего не случилось. Нил сам для себя придумал, что может случиться, и сам же понёс за это ответ. Что он должен рассказать Бойду, чтобы тот не пришёл со скандалом сначала к Ники, а затем, если удастся, и к Эндрю? Ведь Эндрю не виноват. Не виноват. Не виноват! Всё дело всегда и только было в самом Ниле, даже если это звучало эгоцентрично. Эндрю ничего не сделал, в отличие от него. Для Эндрю Нил был «никем», так почему же он старался вложить в его прямой вывод что-то ещё? Это было неприемлемо с его стороны — требовать от Миньярда то, что он, подчеркнув в первый же день, делать был не намерен. Нил сам всё придумал. Нил. Не Эндрю. Это его вина. Ни в коем случае не вина Эндрю. Только его самого. И точка. …со множеством совершённых манипуляций со стороны Мэттью Бойда он уснул, правда, кое-как, но Мэтт заставил его выпить три невысоких стакана воды с несколькими добавленными в них каплями настоя валерьяны, прежде чем Джостен отключился. Инстинкт самосохранения сработал, как и было предсказано Дарвином. Нил встал с кровати ближе к вечеру, качался, когда поднимался на ноги, будто маятник. Бойд не отпустил ни одного комментария по поводу его растерзанной ляжки, однако телефон Нила, заряженный до 80%, лежал на прикроватной тумбе, выделенной университетом. Солнце, садящееся на западе, светило чересчур рьяно, и Нил задвинул серые, стального цвета, не используемого художниками, жалюзи. Мэтт, он слышал, чистил зубы электрической щёткой в ванной. Нил хотел повеситься на кабеле из-под небольшого диаметра жидкокристаллического телевизора. «Пиздец», — вдруг пришло ему в голову. Всё вокруг Нила горело. За окном, несмотря ни на что, давало о себе знать уходящее солнце, а жалюзи, хоть и плотные, всё равно пропускали через себя витамин D. Мэтт вышел из ванной, проигнорировав его несобранное присутствие, и переоделся из домашнего в частное. Он очень старался молчать, но его мышцы не поддавались тезисам мозга. Застегнув последнюю пуговицу на рубашке, Мэттью спросил: — Это из-за него, так ведь? И Нил ответил: — Нет, — а затем добавил: — Из-за меня. Бойд чересчур очевидно ему не поверил, и ясно дал понять, о своих намерениях, хрустнув костяшками пальцев и сжав кулаки. Нил поначалу сопротивлялся, но впоследствии понял, что он то ли не прав, то ли не имеет права так говорить — по отношению к нему, то есть. Ниловы же контраргументы были никому, кроме него самого, не нужны. — Он звонил тебе, кстати говоря, весь день, — оповестил его Мэтт, прежде чем собраться с мыслями и заставить инстинкты утихнуть. Ему казалось, он должен остаться. Наплевать на последнюю, перед экзаменом Дэн, встречу. Даже если Джостен не считает, что они друзья, то он — считает. Поэтому-то его задача и состояла в том, чтобы заставить Нила не делать глупостей. В противном случае она ему этого не простит; в противном случае он не простит себя сам. — Кто? — без какого-либо понимания контекста уточнил Джостен. — Миньярд, очевидно. Не тот, что служит в армии. — Что?.. — А что? — уточнил у него Мэтт. — Думаешь, твоё ёбаное «в порядке» хоть кому-нибудь кажется правдой? Нил вдруг зарделся, прежде чем осмыслить и уточнить: — Стоп… в смысле, Аарон? — В смысле Аарон, да. — А Эндрю? У Бойда сжалось всё тело, он сгруппировался, чтобы не выдать Нилу всё то, что он на самом деле думает об этом херовом Эндрю, чтобы не задеть Нила, как случалось уже не единожды, когда Мэттью отпускал нелестные комментарии в его адрес в присутствии Джостена. — Знаешь что, Нил? — агрессивно переспросил он. — Мне похуй, что у вас произошло. Похуй! Нила всего скукожило. Он спросил: — Ты взял трубку? — Да. Да — ответил он несколько раз. — И что? — уточнил Нил, боясь получить правдивый, в его понимании, ответ. — И то! Набери ему. Блять, вы оба — кучка тупиц. — В смысле?.. Он не… — О, ты думаешь? — сардонически гакнул Мэтт. — И вправду, — продолжил он. — Наверное, именно поэтому Аарон раздобыл твой номер телефона. Вовсе не потому что никто из вас не готов признать, что вы, блять, нравитесь друг другу. О Боже… Нил. Нил, ты слушаешь?.. — Ну… — Что «ну»? — Я не нравлюсь ему. — Господи, блять! Позвони ему! Я не знаю… Напиши, если так будет проще?.. Просто свяжись, ладно? Это глупо — всё то, что вы делаете друг с другом, оправдывая это… чем? Неуверенностью в себе, да? Неуверенностью Эндрю в своих к тебе чувствах? Твоей неуверенностью в них же? Или в своих, блять, собственных!!! — «Я не нравлюсь ему», — повысив голос, саркастично спародировал его Мэтт, не дождавшись от Нила ответа. — Ага! Как же, блять! Наверное, я бы сказал, что ты ему настолько сильно не нравишься, что…. — Думаешь, надо? — тихим голосом перебил его Нил. Мэтт взорвался: — Да! Да, блять, надо! Ты тупой?! — Я не… — Бля-я-я-я-ть. Меня это очень заебало, веришь, нет? Всё, хватит. Я не уйду, пока ты этого не сделаешь. — Чего — этого? — несчастным голосом переспросил Нил, на самом деле не понимая, к чему Мэтт клонит. — Напиши ему. Напиши или позвони, мне похуй. Просто свяжись. ОК? — Ну… — Не «ну». Пиши! «Привет», — стоя под взглядом надзирателя и взяв телефон в руки, кое-как набрал сообщение Нил. «Я повёл себя, как дурак. Прости», — добавил он. У Нила горели глаза, а щёки покрылись румянцем. Мэтт думал о том, что ему следует покинуть теперь уже не предназначавшееся ему помещение. Он из принципа сидел на месте до тех пор, пока телефон Нила не завибрировал, оповещая о пришедшем на заблокированный экран уведомлении. Через тринадцать, Мэттью засёк, секунд. Про себя он ещё раз подумал: «Как же, ага… Не нравится он ему…» Он ждал. Нил поднял на него глаза и Мэтт, взглядом указав на лежащий теперь уже на кровати мобильный, показал, за неимением других терминов, большой палец. Нил, получив одобрение, слишком быстро, как ему показалось, схватился за телефон, а затем неудачно ошибся в собственном пароле и, покраснев ещё сильнее, перенабрал четырёхзначный ключ. Мэтт встал с кровати и, не попрощавшись с другом, который был отвлечён на кое-что более важное, чем он, вышел из комнаты. Разблокировав экран теперь уже своего телефона, он увидел, что Дэн сообщила, что ждёт его у входа в общежитие, и он, хоть и не был готов оставить Джостена одного, решил, что его присутствие может усугубить нилово состояние. Ему нужно было выговориться. Нужно было, чтобы Дани поддержала его, чтобы и она тоже отчитала Нила, потому что он был, блять, неправ. Неправ! Мэтт похлопал себя по щекам, развеивая бледноту, и вылетел за дверь, крепко, без объяснений, сжав Уайлдс всем своим существом. Она поддалась, по-женски поняв, что он чувствует, и позволила ему высказаться без слов. «привет». «всё норм», — прочитал Нил и не поверил, а затем Эндрю написал ещё несколько сообщений, что было ему, в общем-то, несвойственно: «я хочу поговорить». «ты свободен сегодня после семи?» «если нет, то отмени планы». «я приеду». «дам о себе знать, как и обычно». «и возьми с собой кофту. синоптики обещают, что ночью будет холодно». «Эндрю…», — ответил Нил. «хватит так делать». «Как?» «ты глупый». «очень глупый прямо сейчас». «Я знаю». «бля». «а знаешь ли ты, что ещё?.. Ник сказал, что убьёт меня, когда мы встретимся». «Аарон был в бешенстве», — добавил он ещё одну ремарку, и в его активность был вложен огромнейший смысл, хоть Нил того и не понял. «Что?..» «позвони». И Нил подчинился. Потому что не мог иначе. Его лицо было покрыто некрасивыми пятнами, а костяшки сбиты до синеющих даже в свете вечерних ламп кровоподтёков. — Привет, — ещё раз сказал Нил. На том конце телефонной трубки что-то невнятно шумело. Кажется, это был двигатель автомобиля. — Что ты сделал? — рубя с плеча, раздражённым, как ему показалось, голосом спросил Эндрю, и Нил, чувствуя себя «в порядке», рассказал всё до единого, не утаивая подробности и почему-то не чувствуя вину за то, что он вскрывает себя, точно нарыв на общемировом человеческом теле. — Блять, — прокомментировал Миньярд, а затем добавил: — Я не ошибся: ты на самом деле глупый. Заеду за тобой в шесть, — заявил он, изменив самим же собой назначенное время. — Если были планы, что ж, мне, блять, чертовски жаль. Нил ждал, как на иголках. Планы были: он должен был подготовиться к устному тесту по Теории художественного искусства, о котором не думал ранее, но вспомнил о нём впоследствии и понадеялся, что его исковерканное лицо заставит преподавателя сжалиться. У него горели уши. Эндрю поднялся на этаж вместо того, чтобы подать сигнал через светящиеся автомобильные фары. Нил не мог и предположить, что он настолько красив и изящен, когда, вскочив с кровати, как ужаленный, открыл дверь. Домашняя одежда висела на Ниле мешком. Он не догадался принять душ после сна и катарсиса и предстал перед ним в нелестном свете, хоть и не размышлял об этом в необходимом смысле. Желудок скрутило, когда Миньярд поднял на него взгляд, а затем посмотрел на царапины, на его ноге, тут же заблокировав телефон и убрав его в карман. Нилу показалось, что он тоже неважно себя ощущает. Его левый мизинец подрагивал, когда он оголил руки, натянув ткань плотной кофты с широкой линей горла. — Могу я зайти? — уточнил он, стоя на пороге их с Мэттом комнаты, когда Нил ловил себя на мысли, что он не может не-блять-может оторвать от него глаз Б О Ж Е почему это происходит именно с ним. — Да, пожалуйста… — скорее жалобно, чем утвердительно ответил Нил. Эндрю самостоятельно закрыл за собой дверь, предусмотрительно заблокировав её изнутри. Нил вдруг оттянул край мэттовой футболки, в которую был одет. Подумав, он сказал: — Я сейчас! — и потратил ровно двадцать шесть минут, скрывшись в душевой комнате, чтобы привести себя в чувства. Под конец схватившись за маникюрные ножницы, когда-то оставленные Дэн,  он состриг отросшие на лобке волосы, отправив их в слив раковины. Член был напряжён, и Нил потратил куда больше времени, чем рассчитывал, чтобы справиться с необоснованными манипуляциями. Выйдя из ванной в полотенце, обмотанном вокруг пояса, поскольку одежда, в которой он находился, потеряла всякий вид, он сразу же пожалел об этом: — Слишком много шрамов, да? — уточнил Эндрю, ненадолго заострив на нём своё драгоценное внимание. У Нила мурашки пробежали по телу, Нил сам — загорелся. Да уж… Это он, конечно же, не учёл. — Отцовский подарок, — ответил он, не успев удивиться тому, что не соврал, как врал всем, кто видел его если не обнажённым, то хотя бы наполовину. — А на руках? — Эм. Ну… — Я не осуждаю, если что, — предупредительно высказался Миньярд. — Мне иногда бывает грустно. — Всем — бывает, — ответил Эндрю и, чтобы подтвердить свои же слова, сильнее закатал рукав кофты. В отличие от Нила, на правой руке Миньярда были более однозначные порезы, то есть не эмоциональные «поперёк», а чёткие «вдоль». Нил сглотнул. — Не делай так больше, — сказал Эндрю. — Я знаю, что это не совсем так работает, но… Не делай так. — Почему? — Потому что я не хочу знать, что тебе было больно. — А мне и не… — Врёшь — И что? — И всё. Нил задумался над его ответом. И всё? И всё. Он стоял перед ним, обмотанный чуть ли не саваном. Дрожал, не испытывая и толики холода из окна, который Эндрю вскрыл, как грабитель. Сигарета, которую Нил заметил в его руках только сейчас, была выкурена наполовину. — Что ты себе придумал? — спросил Эндрю. — Я не… — Нил отчего-то смутился и неловко усмехнулся, опустив взгляд и взъерошив влажные волосы. — Про что именно ты говоришь?.. Полотенце начало сползать вниз, и ему пришлось подумать о том, что его надо подхватить. Эндрю кашлянул в кулак свободной рукой, отвернувшись. — Оденься, — сказал он, и Нил сделал то, что от него требовалось: послушался, выбрав первые вещи, которые заприметил. Когда он неуверенно застёгивал пуговицы на классической модели джинсов Levi’s, Миньярд дал о себе знать ещё раз: — Так что ты себе придумал? — Ты имеешь в виду бар?.. — уточнил он. — Я имею в виду именно то, что спросил, — сказал Эндрю, выкинув початую, недокуренную сигарету в окно, и взявшись за следующую. Нил уже понял, что в его любви к курению был смысл, а именно: он уже видел, как Миньярд курит одну сигарету за другой, когда Нил открывает свой рот, туда-сюда волоча языком без костей, чтобы рассказать о том, что для него важно. Но сейчас был не тот случай. Сейчас был надрыв. — Так мне ждать ответа? — продолжил Эндрю. Щёлкнув Zippo, он снова спросил: — Что ты себе придумал? — Он наставил указательный палец сначала на Нила, а потом и на себя. — Про нас, то бишь. — Ничего, — сразу же отреагировал Джостен. — Не умеешь врать, кстати. Ты знаешь?.. — Я ничего не придумывал, правда! — Бесишь, Джостен. — Но… — Ты не умеешь врать, — ещё раз подчеркнул он. — Я не вру! С чего ты вообще взял, что я вру? Эндрю посмотрел на его костяшки. — Ты по телефону перечислил все те причины, в связи с которыми я думаю — и, к слову, не ошибаюсь, — что ты врёшь. — Ты мне нравишься, — выпалил вдруг Нил и сам себе удивился. Он покраснел до корней волос, но побоялся отвести от него взгляд. — Вряд ли, — ответил Эндрю, задержав дым в лёгких дольше положенного, и отвернулся, чтобы выпустить несколько колец в окно. — Нет, не «вряд ли»! — вспылил вдруг Джостен. Всё, кипевшее в нём, дало о себе знать, ударяясь об равнодушие Эндрю. — Это факт, и он мне, знаешь ли, тоже не очень-то и приятен! Или, хочешь сказать, я не имею на это права?! Эндрю улыбнулся, но Джостен этого не увидел, поскольку он отказывался смотреть в его сторону. Потому что у него болела голова, и он не хотел, чтобы Нил догадался, что ему не всё равно. — Имеешь, — через некоторый промежуток времени ответил он. Нилу казалось, что он тонет. — Но это ничего не изменит, если для тебя это важно, — добавил Миньярд. Нил сглотнул. В этот самый момент всё исчезло. И он, и Эндрю. Он сделал шаг назад. Если он наивно предполагал, что ему было плохо утром, то, что ж… Он ошибся. Нил принялся ногтями соскабливать подушечки пальцев, упраздняя отпечатки, требуемые полицейским для опознания тела. — Извини, — промямлил он с таким нажимом, как если бы должен был вымаливать у него прощение на коленях. — Прости, пожалуйста. — Сказал он, перебарывая в себе желание убежать на край света, подальше от всех, кто был к нему расположен и уж тем более подальше от Эндрю. Какой же он глупый! Разве он не перешёл черту? Разве он не потерял самое-самое-самое важное в его жизни прямо сейчас? — Не за что извиняться, — повернулся к нему лицом Миньярд, и на его губах играла улыбка, которую он забыл упразднить. О. О. Всё собралось воедино. И снова разрушилось. У Нила встал член. Он вдруг понял, что «никто» — если это позволит и дальше мозолить ему глаза — устраивает Джостена. Он вдруг понял, что не хочет его терять. Не хочет быть вдалеке от Эндрю, как и не хочет жить «без» него. Бля-ять. — Это правда. — Я знаю, — кивнул Эндрю, сделав глубокую затяжку. Нил почувствовал, что толстовка, в которую он был одет, пахнет Его крепкими сигаретами. Нила снова начинало подташнивать. Эндрю был так близко и так одновременно далеко, что он не мог себя контролировать, что он больше не мог за себя отвечать. Подавив желание выпрыгнуть из окна, Нил подошёл к нему и встал рядом. Он совершил ранее для себя невозможное: забрал у Эндрю из рук сигарету, сделал бессмысленную затяжку, тут же выпустив дым из лёгких, и выкинул её в окно, следом за первой. Эндрю напрягся, хоть под слоями одежды этого и не было видно. — Мне без разницы, если ты «знаешь», — выпалил вдруг Джостен. — Без разницы, что ты подумал, когда я вчера, то есть, сегодня, ушёл. Без разницы, — у него горели глаза, пока он говорил, и Эндрю необходимо было задумываться над паттернами поведения своего тела, пока Нил распалялся, словно вхолостую заведённый мотор раллийного авто. — Без разницы и на твоё «глупый», и на твоё «никто» — тоже! Без разницы, что ты уходишь от ответов, что ты немногословен, что ты… Без разницы, что тебе без разницы, ОК? Ты понял меня, Миньярд?! — Эм. Да?.. — Это не я глупый! Ну, может, и глупый, но это только потому, что ты сводишь меня с ума! — закончил Джостен и, сжав ткань его воротника, силой, вдруг в нём очнувшейся, потянул его на себя. Ему было всё равно, что случится. Всё равно! Всё равно и всё — верно! Нил поцеловал его, заставив дыхание Эндрю сбиться. Он сопротивлялся, но Нил больше не намерен был отступать. Его губы были шершавыми и грубыми, он сделал попытку воспротивиться ниловому действию, но вместо этого оказался в тупике: между ним и узким подоконником. Нил впился в него ещё и пахом. У Эндрю тоже стоял, и Джостен, почувствовав это, аккуратно выпустив его из плена и положил свободную руку ему на макушку, а второй сжал запястье Эндрю, которым тот вряд ли упорно надавливал ему на плечо в попытке от себя оттолкнуть. Он запустил язык в его рот, и Миньярд, к удивлению их обоих, перестал строить козни. — Твоя… барсетка…— прошептал он, у Нила тотчас же пробежали мурашки ещё и по позвоночнику, если не брать во внимание шею и руки, — у меня в тачке… — Да наплевать, — кое-как ответил Джостен, улыбаясь ему в губы. Эндрю обвил его за талию и притянул к себе. Все его мышцы были напряжены, все мышцы Нила чуть ли не трещали по швам. Мокрые звуки разносились по комнате быстрее, чем должны были, не повинуясь ни законам физики, ни законом природы. Нил целовал его, как если бы именно от этого действия зависела его собственная жизнь. Эндрю показалось, что прямо сейчас, сегодня и далее, ему стоило б перестать себе врать и признать, что Нил Джостен нужен ему сильнее, чем он нужен ему самому. Куперова жидкость испачкала его трусы, и он, растерявшись, оторвал руку Нила от макушки и положил её на свой член. Они целовались до тех пор, пока не стали задыхаться. Эндрю надеялся, что это никогда не закончится. Нил уяснил для себя, что он — весь он, до конца, — был в него влюблён.