Разбитое сердце Давида

С самого начала мы были обречены. Это было очевидно, когда на нас наступали бесчисленные мертвецы Аваддона, но стало ясно, как день, когда по наши души пришли они. Бессмертные прислужники Шепфа. Я никогда не отличался особой любовью к ангелам, но категоричная принципиальность Микаэля и самоотверженная целеустремлённость Рафаила, при всей их раздражающей навязчивости, не могли не вызывать уважения. Однако незваные гости, ровным строем появившиеся словно из ниоткуда, спровоцировали у меня исключительно приступ тошноты. Ну разумеется. Разве с Шепфа может быть иначе? Нелепая, присущая людям надежда, зародившаяся внутри после встречи с Ланой, почти заставила меня поверить в хороший исход, не подразумевавшийся сценарием. Победа или поражение — астрейцы должны были пасть. Разница заключалась лишь в том, от чьей руки. Глупец. Мне хотелось взвыть от досады, но внезапно перед лицом возник Микаэль. К тому моменту я уже не чувствовал своё похолодевшее тело — чёртов яд распространялся с пугающей быстротой. Сосредоточив в ладонях бóльшую часть сил, ангел накрыл ими почерневшую рану на моей груди и закрыл глаза. Я ощутил обжигающее тепло и зажмурился от яркой вспышки света… однако уже в следующий миг смог сделать глубокий вдох. Легкие больше не стягивал могильный холод, а к органам чувств вернулась восприимчивость. — Поторопись, — тихо заговорил Микаэль. — Сиире. Надо заключить сделку. Назови всех и попроси перенести нас в Снежную Долину. Ничуть не удивлённый и даже слегка воодушевлённый, я кивнул. Демон не заставил себя долго ждать. Явившись в виде серой дымки с пугающими тёмными прогалинами, напоминавшими глаза и рот, он трескуче расхохотался. — Ты что, помираешь, Давид? Тошнота от его довольного вида только усилилась, но я переборол себя, точно выполнив указания ангела. — Уверен насчёт Ланы? — елейно поинтересовался Сиире. Вспышка бешенства, которую я проглотил. — Разумеется. Переноси нас всех. — Как скажешь. Всё произошло мгновенно. Секунда — и всё вокруг заволокло туманом. Затем пространство исказилось, и нас выплюнуло на нечто жёсткое и холодное. Выдохнув, я увидел исходящий пар. Сработало? Закряхтев, точно тысячелетний старик, я перевернулся на бок, пытаясь разглядеть остальных, ища Лану. Совсем рядом без чувств лежал Рафаил. Коснувшись его груди, я почувствовал слабое тепло и испытал волну облегчения. «Жив, уже что-то». Кое-как поднявшись над корой льда, покрывавшей землю в Снежной Долине, я огляделся. Девушка лежала у входа в грот — лицо её было повёрнуто в противоположную от меня сторону, но по безвольной позе я понял, что она без сознания. Превозмогая себя, пополз. Меня кто-то окликнул — должно быть, Микаэль, — но я не обратил внимания, поглощённый целью. Когда между мной и Ланой оставалось не более двух метров, я почувствовал, как что-то мерзкое, отвратительное тянет свои щупальца из глубин моего живота. Скрутив внутренности, оно проникло в мозг и зашептало настойчиво: «Что-то не так». Нет. Нет. Всё в порядке. Мы вместе. Мы живы. Сбежали от карающей длани Шепфа и наконец сможем передохнуть. Я больше никогда не расстанусь с Ланой ни на минуту. «Ложь… Я думал, ты умнее, Давид…». — ЗАТКНИСЬ! Фелония, лежавшая совсем рядом, очнулась. Однако та, чья худенькая фигурка занимала сейчас всё моё внимание, осталась недвижимой. — Лана?.. Молчание. — Лана, дорогая, прошу, проснись… Оказавшись возле неё, я немедленно развернул девушку к себе и содрогнулся. Глаза её были закрыты, а неестественно светлая кожа отливала синевой. С губ и щёк сошли все краски. Коснувшись ладони, я не ощутил ничего, кроме всепоглощающего холода и… окоченения. В ушах зашумело, подавляя звуки извне. Огромный ком встал в моём горле, но я не предпринимал попыток его проглотить, продолжая наблюдать расширенными от ужаса глазами за безжизненным телом моей возлюбленной. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я ощутил чьи-то руки у себя на плечах. Пелену сорвало, и моё оцепенение сдетонировало. Я закричал — и сам ужаснулся хриплого, гаркающего, наполненного разрушительной яростью и испепеляющей болью голоса. Мои пальцы вонзились в оледенелую почву, стирая в кровь ногти и оставляя за собой глубокие алые борозды. Воспалённые глаза, казалось, разучились моргать и смотреть куда-либо, кроме как на неё. Лицо побагровело, раздираемое горем, а жилы на шее и лбу натянулись до предела. Однако крик, сколь долгим он ни был, не приносил облегчения. Напротив — вторя ему, проснулись все семьдесят два ненавистных мне голоса. Я больше не мог их подавлять — и ликующие крики сотрясли измученную черепную коробку. Мне вдруг ужасно захотелось размозжить самому себе голову — и хотя я понимал, что это бесполезно, принялся яростно биться лбом о лёд. Удар. Ещё. Ещё… Шесть рук схватили меня и с усилием оттащили от тела Ланы. Гремучая смесь гнева, вины и тоски по любимой придавала мне сил — я ожесточённо сопротивлялся, хрипя и брыкаясь, пытаясь вывернуться из цепкого захвата и продолжить самоуничтожение. Бесполезно. Впрочем, агония вскоре закончилась — я провалился в спасительное ничто. *** Пробуждение никогда не было столь нежеланным. Даже в худшие дни, когда отец бесновался, смертоносной рукой выкашивая всё живое вокруг себя, доводил мать до исступления, а мы с братьями забивались в самые отдалённые покои, дабы не попасться под горячую руку, — даже тогда страдание было выносимым. Можно было встать, уйти, поговорить. Это помогало. Открыв глаза, я сделал сиплый вдох — скорее чтобы проверить, жив ли ещё, чем из необходимости. Закашлялся, харкая кровью. Связки, которые я сорвал перед отключкой, уже пришли в норму. Ненавистное бессмертие. Ненавистная регенерация. Я лежал на полу грота, но его леденящая мерзлота воспринималась как данность, не беспокоя моё одеревеневшее от шока тело. Не прекращая кашлять, наткнулся на три обеспокоенных лица: Кассиэль, Фелония и Микаэль смотрели на меня с нескрываемым состраданием, но и их глаза были воспалены. Лана была дорога всем. Всхлипнув, я отвернулся и принялся бить кулаком ледяную стену. Ободрав всю кожу с одной руки, принимался за другую, и так раз за разом, едва дожидаясь зарастания. Занимался я этим маниакально, со страстью: отголоски физической боли, едва достигавшие центра нервной системы, немного заглушали пожиравшее меня заживо чувство вины. — Давид, остановись, — произнёс женский голос с несвойственной ему мягкостью. Качнул головой. Я не мог говорить. Стоило открыть рот — и оттуда рвался первобытный, утробный вой. Меня раздирали вопросы. Простые, но фундаментальные. За что? Кто? КТО ЭТО СДЕЛАЛ? Ужас от потери внезапно померк рядом с многотонной бомбой обрушившимся на меня осознанием: Лану убили. Я оставил её у поместья живой и невредимой — а сейчас её тело уже окоченело. И видимых повреждений на нём нет, за исключением засохшей крови в уголках рта. Что могло произойти за те несколько часов, что мы были порознь? Мозг лихорадочно заработал, мазохистски прокручивая в голове ужасающие сценарии и картинки. Подлая мразь Фурий сдох от моих рук и при всём желании не мог воскреснуть, чтобы навредить девушке. Малек был у нас на виду и едва ли желал Лане смерти, учитывая, что нашёл ей замену для ритуала. Случайность? На пепелище Астреи? Не верю. Я должен найти эту тварь. Должен понять, кто… И понял. — Я УБЬЮ ЭТУ БЕЛОБРЫСУЮ СУКУ!! — взревел я. Кассиэль и Фелония дёрнулись от неожиданности и озадаченно переглянулись. Однако для Микаэля сказанное, кажется, не было сюрпризом. Он тяжело вздохнул. — Я тоже считаю, что это дело рук Сомнуса. Демонесса вытаращилась на бывшего начальника, на миг онемев, но быстро взяла себя в руки, принявшись сыпать проклятиями. — Ублюдок!! Знала же, что не нужно было оставлять эту мерзость в живых!! Меня трясло. По-настоящему, крупно и бесконтрольно. Казалось, тело вот-вот воспламенится. Голоса в голове орали нестройным хором: «Крови! Крови! Крови!». Собственный воспалённый шёпот казался чужим, исходящим извне: — Я сдеру с него кожу живьём. А потом заставлю её жрать. После подожгу. Так, чтобы не задохнулся раньше времени. И буду смотреть. Спрятав лицо в ладонях, Микаэль от комментариев воздержался. Тогда подал голос Кассиэль: — Но зачем Сомнусу… — Пророчество Рафаила, — мне жгло горло, и слова я сплёвывал, а не произносил. — Безмозглый паук возомнил себя вершителем судеб и не стал полагаться на шанс, решив покончить с проблемой.. раз и навсегда. Шепфа, как же тошно. Небеса, Ад, Яма — я ненавидел их обитателей одинаково сильно. И от этого чувства было не скрыться. — Не хочу никого больше знать. Никого видеть. Только её. Хорошо, что мы оказались именно здесь. — Почему… — начала было Фелония. В молчании я поднялся и подошёл к ледяному гробу, который сотворили коллеги, пока я пребывал в беспамятстве. Блики, создаваемые игрой граней, отражались на фарфоровом лице моей любви. «Ведьмочка» — подумал я и тотчас взвыл от бессилия. Мне хотелось быть с ней, хотелось разделить любую радость и любое испытание. Любую ношу. Даже смерть. Я лёг в гроб рядом с ней, укрыв нас крыльями. Астрейцы молча наблюдали за моими действиями, не решаясь вмешаться. Поняв, что покидать своё новое пристанище в ближайшее время я не намерен, молча застыли рядом. И тогда я начал молиться. Время стало эфемерной, несуществующей величиной: скованные льдом и молчанием, мы отрешились от реальности, погрузились в боль, прочувствовали её сполна. От начала и до конца. Конец пришёл, когда явился он. Аваддон. — Ты же хочешь вернуть её к жизни? Это моё единственное желание в этом проклятом мире. — Присоединись к Шепфамалуму. Служи ему. И он вдохнёт в Лану жизнь. Всё, что угодно, лишь бы эта пытка под названием реальность, в которой нет моей возлюбленной, прекратилась. Мы не совещались. Просто согласились. И это ознаменовало новую главу нашей истории.