Не обещай мне завтра

      Mercedes-Maybach S680 тянулся по городским улицам мягко и властно, будто сам воздух раздвигался, освобождая дорогу. За тонированными стёклами мир казался замедленным: пробегающие вывески, лица прохожих, золотые пятна солнца на тротуарах. Салон дышал роскошью — тёплая кожа сидений, холодный блеск металлических деталей, едва ощутимый аромат парфюма Масуды, в котором угадывались горькие древесные ноты и что-то тёплое, пряное, почти обволакивающее. Селена сидела с планшетом на коленях, тонкие пальцы нервно скользили по экрану, перелистывая расписание. График был идеально выстроен: прибытие, приветственная речь, ленточка, фотографы, интервью. Всё на своих местах. Всё должно было быть под контролем. Кроме неё самой. Она чувствовала, как дыхание невольно сбивается, стоит лишь памяти повторить слова, произнесённые прошлым вечером: «Я позвоню». Они прилипли к ней, как назойкая мелодия, от которой невозможно избавиться. — Повтори ещё раз, — нарушил тишину Масуда. Голос низкий, ленивый, но в каждом его слове жила привычка повелевать. Селена моргнула, быстро вернув взгляд к экрану. — Открытие нового городского парка аттракционов, — ровно произнесла она. — Мэр пригласил вас как почётного гостя. По плану: церемония перерезания ленточки, короткая речь, затем прогулка по территории и пресс-подход. Два телеканала, по три вопроса каждый. Масуда повернул к ней голову, приподняв тёмные очки на переносицу. Его глаза сверкнули, как сталь. — Ты говоришь так, будто всё это для меня праздник. — Для вас это — десять минут речи и улыбка, — отозвалась Селена, сдержанно, но уверенно. Он усмехнулся уголком губ. — Улыбка… Хорошо, что у меня есть ты. Она опустила взгляд в планшет, будто не заметила интонацию, с которой он это сказал. Экран светился, но буквы расплывались. Она знала: концентрация ей нужна сейчас как никогда, иначе мысли снова потекут в ту сторону, куда не должны. Машина скользнула по мосту. В салоне стало светлее: солнце упало прямо на лицо Масуды, высветив резкие линии скул, серебристую прядь в бороде, металлический блеск часов на его запястье. Он выглядел так, будто рождён для этого седана, для этого города, для любой сцены, где нужно держать внимание толпы. Селена украдкой провела ладонью по зелёной юбке, поправляя ткань, и почувствовала, как холод металла планшета греет её руки. Деловая маска на лице, строгий список дел на экране — и при этом внутри всё равно гулко билось эхо: «Я позвоню».

***

Машина плавно остановилась у входа в парк. Сквозь стекло Селена увидела толпу: яркие воздушные шары, флаги, блестящая лента, натянутая перед воротами, вспышки камер, которые уже пробовали свет на журналистах. На сцене у микрофона мэр в светлом костюме что-то оживлённо объяснял помощнику. Водитель, в чёрном костюме и перчатках, обошёл машину и открыл дверь. Тёплый воздух с запахом сладкой ваты, жареного миндаля и свежего асфальта ворвался внутрь. Селена первой вышла следом за Масудой, чувствуя, как толпа взглядов скользит по ней, оценивает, примеряет ярлыки. Её образ — короткая изумрудная юбка, подчёркивающая талию, свободный кремовый свитер с длинными рукавами и высокие сапоги молочного цвета. В руках — маленькая сумка в тон юбке, а подмышкой планшет. Наряд был продуман так, чтобы выглядеть элегантно, но свежо, — и всё равно казался слишком «живым» на фоне его строгого окружения. Масуда вышел следом, и публика зашепталась. Его присутствие всегда имело вес: высокий, с сединой, в идеально сидящем тёмном бомбере и брюках. Простота одежды подчеркивала его силу и харизму, делая ещё заметнее тяжёлый браслет на запястье и очки с тёмными линзами. Он шёл неторопливо, словно весь праздник был устроен только для того, чтобы он соизволил появиться. Журналисты бросились вперёд, камеры щёлкали, голоса сливались в неразборчивый шум. — Господин Масуда, улыбнитесь! — выкрикнул кто-то. Он чуть повернул голову, и угол его рта приподнялся — ровно настолько, чтобы вспышки сработали с нужным акцентом. Селена поймала его полуулыбку боковым зрением и мысленно отметила: этот человек никогда не делал ничего наполовину, даже улыбки. Они двинулись к сцене, когда за её плечом раздался знакомый голос: — Никогда не думал, что встречу вас среди сладкой ваты и детских аттракционов. Селена обернулась, и сердце будто ударилось в рёбра. Рен. Он стоял чуть поодаль, но так, чтобы она сразу его заметила. На нём был светлый свитер, бежевое пальто, тёмные джинсы и белые кроссовки. Легко, непринуждённо, как будто он действительно пришёл прогуляться. Но в том, как пальто мягко ложилось на широкие плечи, в том, как он держался, — не было ни капли случайности. Солнечный свет цеплялся за его волосы, за скулы, за очки, которые он снял и небрежно держал в руке. На секунду показалось, что всё вокруг замерло: шум, музыка, голоса. Остались только она и он, разделённые несколькими метрами. — Господин Деверо, — сухо произнесла она, заставив себя вернуть голосу рабочий тон. — Я не знала, что вы интересуетесь городскими мероприятиями. — Всё бывает впервые, — его улыбка была ровной, но в глазах светился тот самый огонь, от которого она старалась отворачиваться. — Может быть, судьба решила подарить нам ещё одну встречу. Селена крепче прижала к груди планшет. Внутри холод и жар столкнулись так резко, что дыхание сбилось. Случайность, только случайность, повторяла она себе. А он всё ещё стоял там, будто знал: именно здесь она почувствует, что бежать уже некуда. Помощники мэра, одетые в одинаковые светло-серые костюмы, уже спешили к ним через толпу. Один — низенький, с лоснящимся лбом, другой — молодая женщина с планшетом в руках, слишком торопливая и взволнованная. — Господин Масуда! Господин Деверо! — почти одновременно произнесли они, переглянувшись так, будто сами не ожидали увидеть обоих рядом. Селена почувствовала, как Масуда чуть напрягся рядом. Он снял очки, и его взгляд скользнул сначала по помощникам, затем — на Рена. Тонкая улыбка мелькнула на его лице: он понимал, что здесь что-то не так. — Мы рады приветствовать вас, — залебезил низенький помощник, складывая руки. — Мэр просил лично сопроводить на сцену. Через десять минут — официальная часть, затем осмотр парка. — Разумеется, — коротко ответил Масуда, и движение его плеча было таким, что Селена едва не шагнула ближе, как если бы могла заслонить его от нескромных глаз. Рен между тем выглядел идеально расслабленным. Светлый свитер и пальто выгодно выделялись на фоне официальной толпы, а белые кроссовки придавали ему почти мальчишескую лёгкость. Он словно играл роль зрителя, случайно оказавшегося в центре праздника. Только Селена знала — ничего случайного у него не было. — Я должен был сопровождать дедушку, — произнёс он легко, глядя прямо на неё. — Но он решил отправить меня одного. Фраза прозвучала почти шуткой, но в ней сквозила подлинная власть: Виктор Деверо позволял внуку представлять их фамилию так же свободно, как подписывать контракты. Селена почувствовала, как внутри всё сжалось. Значит, он здесь официально. Значит, всё это нельзя сбросить на «случайность». Масуда, шедший рядом, не проронил ни слова, но угол его губ дрогнул. Он уловил подтекст быстрее, чем Селена. В его взгляде, скользнувшем на Рена поверх очков, мелькнуло что-то хищное: интерес или предупреждение. — Город счастлив, что у нас сегодня сразу два таких гостя, — воскликнула женщина-помощник, оглядывая обоих мужчин так, словно перед ней стояли два разных полюса: холодная мощь Масуды и яркая медийность Рена. Они пошли следом за сопровождающими. Толпа расступалась, вспышки камер били в глаза, музыка играла где-то сбоку. Селена шла чуть позади Масуды, стараясь не оборачиваться. Но всё равно ощущала на себе взгляд Рена — лёгкий, почти насмешливый, который не давал ей сделать вдох полной грудью. — Господа, прошу, сцена готова, — помощник мэра распахнул руки, как будто приглашал двух императоров. Селена шагнула первой, держась ближе к Масуде. Платформа перед воротами была обрамлена гирляндами, флажками и слишком яркими цветами — всё казалось приторным, но толпа реагировала восторженно. Детский хор пел что-то звонкое, камеры жужжали, и этот праздник выглядел идеальной картинкой для новостей. Мэр, раскрасневшийся и оживлённый, бросился навстречу: — Александр! Господин Деверо! — он запнулся, заметив Рена вместо Виктора, но быстро оправился, — …мы счастливы приветствовать вас обоих. Ваше присутствие — огромная честь для города! Масуда протянул руку — крепко, сдержанно. Рен — чуть мягче, с улыбкой, которая могла сойти за обаятельную. Но взгляд его при этом был направлен не на мэра. На Селену. Она стояла чуть позади, планшет прижат к груди, и вдруг почувствовала, что весь этот шум и блеск обрушился именно на неё. Не на мужчин рядом, не на ленточку перед воротами, а на неё. — Господин Масуда, прошу вас, — мэр показал на натянутую красную ленту. — Символический жест! Ножницы с позолоченными ручками вручили Масуде. Тот кивнул, и лента упала под одобрительные аплодисменты. Фейерверки конфетти ударили в воздух, сладкий запах пороха смешался с карамелью и жареным сахаром. И в этой пёстрой суете Рен оказался рядом с Селеной. Никто не заметил, как он шагнул ближе. Он не коснулся её — слишком много глаз. Но его локоть почти касался её руки, и этого было достаточно, чтобы сердце дернулось. — Тебе идёт зелёный, — сказал он тихо, так, что заглушала музыка. — Ты выглядишь так, будто сама часть этого праздника. Селена повернула голову — резким движением, будто собиралась отрезать его фразу. Но встретила его взгляд и поняла: он добился своего. Даже здесь, среди криков и камер, она думала не о работе, не о Масуде. О нём. Сцену у входа в парк превратили в настоящую трибуну: на импровизированном подиуме стояли флаги, яркие гирлянды и баннер с надписью «Будущее для наших детей». На фоне — огромное колесо обозрения, которое ещё не запустили, но чьи кабины переливались на солнце. Толпа гудела, как улья. Журналисты толпились в первом ряду, за ними горожане — кто с детьми на плечах, кто с телефонами, поднятыми над головами. Всё выглядело идеально постановочно, но в этом и заключался замысел: картинки для вечерних новостей. Селена шла чуть позади Александра Масуды, держа планшет так, словно он мог быть щитом от десятков глаз и вспышек. Она знала его манеру — он всегда говорил мало, но так, чтобы каждое слово звучало весомо. Сегодня ей оставалось лишь следить, чтобы всё шло по графику. Рядом, с другой стороны сцены, двигался Рен. Белое пальто бросалось в глаза на фоне тёмных костюмов других гостей. Он улыбался фотографам так легко, словно и правда оказался здесь случайно, как зритель. Но каждое его движение было выверено: то, как он поправил рукав, как чуть наклонился к мэру в приветствии, как мельком задержал взгляд на Селене. — Дорогие горожане! — голос мэра прорезал шум толпы. Микрофон усилил его до громогласного. — Сегодня наш город получает настоящий подарок. Новый парк аттракционов — это символ того, что будущее принадлежит детям, а радость — каждой семье! Аплодисменты поднялись волной, камеры вспыхнули. — Но ещё важнее, — продолжил он, широко разведя руки, — что этот проект стал возможен благодаря нашим уважаемым меценатам. Людям, которые не просто ведут бизнес, но думают о будущем города. Он обернулся и почти с благоговением посмотрел сначала на Масуду, затем на Рена. — Господин Масуда, Дом Деверо — ваше участие бесценно. Вы показываете пример того, как крупный бизнес и общество должны работать вместе. Селена уловила, как Масуда чуть напряг подбородок. Он не любил публичные речи других, особенно когда его имя произносили с приторной теплотой. Но улыбка на его лице была безупречной — лёгкий изгиб губ, отточенный десятками подобных церемоний. Рен же улыбнулся шире, позволив журналистам поймать идеальный кадр. Селена видела, как камеры будто сами поворачивались к нему. Его лёгкость, его умение «быть на виду» создавали контраст с сдержанной силой Масуды. И именно этот контраст сводил её с ума: она знала, что под поверхностью обоих скрываются опасные глубины. — Мы благодарим вас за веру в наш город, — заключил мэр, размахивая руками так, будто хотел обнять толпу. — Благодаря вам сегодня начинается новая история. Аплодисменты и крики восторга ударили в уши. Музыка заиграла громче, хор запел праздничный гимн. Камеры врубили прожекторы, и Селена на секунду ослепла от белого света. В этом ослеплении она почувствовала движение рядом. Рен оказался ближе, чем должен был. Он не прикоснулся — слишком много глаз. Но его плечо почти касалось её руки, и этого было достаточно, чтобы сердце дрогнуло. — Праздник удался, — тихо сказал он, не сводя глаз со сцены, но так, что слова предназначались только ей. — Особенно для тех, кто умеет его разделить. Селена крепче прижала к себе планшет. Она знала: он делает это нарочно. Мэр широким жестом пригласил гостей пройтись по территории. Впереди шла небольшая группа помощников с рациями, за ними — операторы и фотографы. Толпа за ограждениями не унималась, люди тянули руки, снимали на телефоны, звали по имени. Селена держалась рядом с Масудой, чуть позади и сбоку, как того требовал протокол. Планшет был открыт, на экране светилось расписание: каждую минуту приходилось сверяться, чтобы мэр не увёл делегацию слишком далеко от камер или не задержался у первого попавшегося киоска. Запахи ударяли в нос один за другим: сладкая вата, карамельные яблоки, жареные орешки, попкорн. Крики детей с аттракционов смешивались с музыкой из колонок, и всё это звучало как фоном к фильму, где у героини сердце гулко стучит не от праздника. Мэр что-то оживлённо рассказывал про экономический эффект парка, про рабочие места и «новую эпоху для города». Его слова утопали в шуме, и Селена слушала их лишь наполовину. Она заметила, как Рен, шедший чуть позади с другой стороны, не спеша нагоняет их. Его походка была слишком уверенной для человека, которого «всего лишь отправили вместо деда». Журналисты тянулись к нему так же охотно, как и к Масуде, и это злило — ведь он будто наслаждался тем, что камеры не могут решить, кого снимать. — …а вот здесь, — говорил мэр, размахивая руками, — построят театр теней для детей. Господин Масуда, надеюсь, вы сможете поддержать и эту инициативу! Масуда кивнул, его лицо было безупречно спокойным, но Селена знала: он терпеть не мог таких показных просьб на публику. И в этот момент Рен оказался рядом с ней. Слишком близко. Его рука мелькнула — он ловко поймал кусочек конфетти, упавший прямо на её плечо, и убрал его, даже не дотронувшись. — Осторожнее, — сказал он тихо, почти на ухо. — Жалко испачкать такой красивый свитер. Селена даже не повернула головы, лишь сильнее прижала к себе планшет. От его близости пахло свежестью дорогого одеколона и чем-то прохладным, солоноватым, как морской ветер. — Спасибо, справлюсь сама, — её голос прозвучал слишком ровно, и именно это выдало напряжение. Рен чуть улыбнулся, и камеры тут же поймали этот момент, решив, что он адресован им. Толпа приветственно зааплодировала, когда делегация подошла к первому аттракциону — детской карусели. Журналисты выкрикивали вопросы, операторы поднимали камеры выше. Мэр продолжал говорить о «развитии инфраструктуры» и «новом формате семейного досуга», а Селена чувствовала, как ловушка затягивается: она снова рядом с Реном, на глазах у всех, и ничего не может с этим поделать. Когда уже под вечер официальная прогулка закончилась, делегацию вновь собрали у центрального входа. На площади, где всё началось, теперь стояла плотная толпа. Флаги хлопали на ветру, аттракционы заработали в полную силу, и над гулом музыки и криков слышался ритмичный гул дронов-камер. Мэр сиял, словно весь город принадлежал ему. Слева от него — губернатор в тёмном костюме, справа — пара депутатов, позади — ещё несколько «уважаемых лиц»: кто-то из банка, пара крупных подрядчиков. Они держались вместе, улыбались для камер и явно наслаждались моментом. Селена стояла на полшага позади Масуды, планшет прижат к груди. В его расписании больше не оставалось пунктов на сегодня — этот праздник был единственной официальной обязанностью. И всё же она продолжала держать его перед глазами, как будто текст на экране мог заслонить её от вспышек. Масуда выглядел безупречно спокойным. Рядом с ним, в белом пальто, шёл Рен — расслабленный, будто весь этот цирк был устроен для его удовольствия. Вспышки жадно ловили обоих, и журналисты переговаривались вполголоса: две фигуры, два разных мира, и всё на одной сцене. — Мы бесконечно благодарны нашим меценатам, — громко провозгласил мэр, его слова гремели в динамиках. — Благодаря вам, господин Масуда, благодаря Дому Деверо и всем нашим уважаемым партнёрам, этот город становится лучше! Аплодисменты взлетели волной. Толпа радостно кричала, дети махали шариками. Масуда обменялся рукопожатием с мэром, затем с губернатором, с подрядчиками. Всё это было снято на десятки камер: спокойное, уверенное рукопожатие, короткие кивки. Рен сделал то же самое, но чуть мягче, улыбаясь шире, подмигивая камерам — и это тоже ловили фотографы. Селена держалась позади, чувствуя себя частью механизма. Она должна была быть тенью — следить, чтобы Масуда вовремя обернулся, вовремя кивнул, не позволил толпе задержать его дольше, чем нужно. Наконец, делегация начала рассасываться. Камеры всё ещё щёлкали, но пик праздника уже прошёл. Водитель Maybach’а ждал у ограждений, дверь была открыта. Масуда остановился и обернулся к Селене. В шуме толпы его голос прозвучал удивительно близко: — Что у меня дальше? Она быстро сверилась с планшетом, хотя знала ответ наизусть. — По графику… вечер с Катариной. И впервые за всё время на его лице появилась настоящая улыбка. Не деловая, не сдержанная. Тёплая. Человеческая. — Лучше и не придумать, — сказал он и тихо рассмеялся. Селена замерла. Ей пришлось сделать вдох глубже, чем обычно, чтобы не выдать себя. Она видела, как он произносит имя жены — Катарина — и в его голосе нет ни тени фальши. Прошли годы, десятилетия, а он всё ещё умел улыбаться так, будто встречал её впервые. Зависть кольнула остро, как игла под рёбра. Зависть к их паре, к их истории, к их любви, которая не подвластна ни времени, ни шуму этого мира. Внутри Селены было пусто, и это пустое пространство резонировало с каждой вспышкой камер. Она сжала планшет крепче, будто холодное стекло могло удержать её от распада. — До понедельника, — коротко сказал он, кивнув. Он сел в машину. Дверь мягко захлопнулась, и Maybach скользнул прочь, оставив за собой след дорогого парфюма и тяжёлый гул в груди Селены. Толпа начала расходиться. Высокопоставленные гости переговаривались между собой, мэр махал им вслед, всё ещё улыбаясь. Аттракционы заиграли ярче, в воздухе пахло сахаром и дымом от попкорна. Maybach плавно скользнул прочь, растворяясь в шуме улицы. Камеры ещё миг следили за уходящим автомобилем, потом начали гаснуть, складываться в сумки. Мэр с помощниками раздавали последние рукопожатия, и площадь постепенно теряла официальный блеск. Аттракционы гудели громче, разноцветные огни отражались в лужах, пахло сахаром и дымком от жареных орехов. Селена осталась стоять одна. Она поправила ремешок сумки на плече, переложила планшет из одной руки в другую. Внутри было чувство пустоты — как после слишком долгого дня, где ты улыбался не для себя. Телефон завибрировал. Резко, настойчиво. Она вздрогнула. В шуме толпы вибрация казалась даже громче детского смеха и музыки. Экран высветил имя, от которого у неё внутри дернулось всё. Она медлила секунду, но всё же провела пальцем по экрану. — Алло. — Я же сказал, что позвоню, — голос Рена прозвучал сразу, без паузы. Он говорил спокойно, самодовольно, и от этого спокойствия у неё по коже пробежал холодок. Селена выпрямила спину, зажала телефон ближе к уху, будто это могло дать ей контроль. — Ради чего весь этот спектакль? Он тихо усмехнулся. Даже сквозь динамик смех прозвучал так, будто он стоит рядом. — Чтобы пригласить тебя прогуляться. Селена на секунду прикрыла глаза, вдыхая густой запах сладкой ваты, будто тот мог перебить его голос. — У меня нет привычки ходить на свидания. — Это не свидание, — отозвался он мягко, слишком уверенно. — Просто дружеская прогулка. — Прогулка? — повторила она холодно. — В парке аттракционов. После того, как ты «случайно» оказался на открытии? — Случайность или судьба — какая разница? — он говорил тише, и шум толпы словно растворялся под его голосом. — Главное, я уже рядом. Селена резко повернула голову. И замерла. Рен действительно был рядом. Он шёл к ней через толпу, всё ещё держа телефон у уха, как будто они продолжали говорить на расстоянии. Белое пальто выделялось в серой массе людей, шаги его были неторопливыми, но в каждом чувствовалась уверенность. Он улыбался — спокойно, так, словно именно так и должно было быть. Селена стиснула планшет сильнее, чем следовало, и не двинулась с места. Рен остановился в шаге от неё. Толпа вокруг гудела, вспышки телефонов всё ещё мелькали — люди узнавали его и снимали украдкой. Но он держался так, будто весь этот парк, все эти люди и музыка существовали только для того, чтобы быть декорацией их встречи. Селена опустила телефон, но не убрала его из руки. — Ты любишь эффектные выходы, — бросила она сухо. — Даже звонки у тебя превращаются в шоу. — А у тебя талант портить атмосферу, — отозвался он легко. Его глаза скользнули по ней — юбка, сапоги, свитер, сумка через плечо. Взгляд задержался чуть дольше, чем следовало. — Хотя в таком виде даже твоя язвительность звучит мягче. Она резко прижала планшет к груди, как щит. — Ты сказал «прогулка». Так вот, я не гуляю по паркам. Особенно с тобой. Он шагнул чуть ближе, и шум толпы словно отодвинулся. — Морейн, — его голос был низким, почти ласковым, — ты слишком упрямая, чтобы признаться, что тебе просто любопытно. — Любопытно? — она хмыкнула, делая вид, что смотрит куда-то поверх его плеча, на сияющее колесо обозрения. — Мне сейчас любопытно, как быстро я могу уйти, если захочу. — Не очень быстро, — усмехнулся он. — Толпа густая, каблуки мешают, и… — он чуть наклонился, голос задел её кожу теплом, — я не отпущу. Селена резко повернулась к нему лицом. — Ты ведёшь себя так, будто всё вокруг можно подстроить под твои желания. — А разве не так? — Рен смотрел прямо, в упор, его улыбка была слишком спокойной для такого ответа. Секунду они стояли почти вплотную. Шум парка растворился — остались только запах карамели и электрический треск гирлянд. Огни отражались в его глазах, и Селене показалось, что они вспыхивают от её собственного дыхания. Он склонил голову чуть ближе — не касаясь, но создавая то самое опасное расстояние, где любое движение превращается в прикосновение. Его парфюм смешался с запахом сладкой ваты, и у неё закружилась голова. Сердце билось так громко, что казалось, он слышит каждый удар. Селена первой отступила, рванула пространство между ними, будто спасаясь от огня. — Ладно, — её голос предательски сорвался, и она тут же сделала его жёстче. — У тебя пять минут. Рен приподнял брови. Его улыбка была медленной, как движение ножа по тонкой ткани. Ничего не сказал — только протянул руку, ладонь раскрыта, словно приглашение. Селена сделала вид, что не заметила этого жеста, и шагнула мимо, обогнав его. Но тепло от его близости всё ещё держалось на коже, и каждый её шаг отзывался странным знанием: именно он повёл её — даже если внешне казалось наоборот. Они двинулись по аллее. Толпа вокруг гудела — смех детей, визг на американских горках, запах карамели и жареных каштанов. Лампочки гирлянд мигали, окрашивая лица прохожих то в золотое, то в розовое, то в холодно-синее. Селена шла чуть быстрее, чем следовало, пытаясь сохранить дистанцию. Но каждый раз, когда толпа подталкивала их ближе друг к другу, Рен умело занимал пространство, не позволяя ей отдалиться. — Так, значит, ты снова меня преследуешь, — бросила она, не оборачиваясь. — Сначала выставка, теперь парк аттракционов. Может, ты ещё и за продукты со мной ходишь? — Было бы неплохой идеей, — лениво ответил он. — Хочу посмотреть, как ты выбираешь авокадо. Она фыркнула и сделала вид, что сосредоточена на ярком киоске с леденцами. — Лучше скажи, почему ты не дал истории с патентом выйти наружу. Что это было? Его взгляд задел её, даже не касаясь. — Александр Масуда — старый друг моего деда, — сказал он спокойно. — И ради такого инфоповода я не собираюсь гадить другу семьи. Это слишком дешёво. Селена резко повернула голову, вглядываясь в его лицо, освещённое гирляндами. — И всё? Ни одного скрытого мотива? Ты, Рен Деверо, вдруг стал рыцарем чести? — «Вдруг» — плохое слово, — усмехнулся он. — Я всегда был рыцарем. Просто у меня свой кодекс. Она закатила глаза и пошла дальше, но уголки губ предательски дрогнули. Толпа снова подбросила их ближе, и его плечо скользнуло почти впритирку с её. Он нагнулся чуть ниже, чтобы заговорить мягче, тише: — Кстати, как поживает мистер Мявс? Селена сбилась с шага. — Что? — Твой кот, — его голос был почти невинным, но глаза смеялись. — Маленький пушистый диктатор. Он ещё по ночам орёт, требуя еду? — Ты… запомнил? — в её голосе прозвучало больше удивления, чем она хотела. — Я многое запоминаю, — сказал он, чуть замедлив шаг. — Особенно то, что касается тебя. Сердце Селены на миг пропустило удар. Она быстро отвернулась, вдыхая густой запах сладкой ваты, чтобы скрыть собственную улыбку. — Пять минут, — напомнила она жёстко. — Твои минуты тают. — Тогда мне придётся использовать их с умом, — ответил он, и его голос звучал так, что в груди у неё снова зазвенело электричеством. Они шли по аллее, и шум парка будто становился гуще. Слева визжали дети на карусели, справа парочка подростков делила огромную розовую сладкую вату, смех их звенел, как колокольчики. В воздухе смешивались запахи карамели, обжаренных орехов и приторный аромат попкорна. Рен шёл рядом, слишком близко, чтобы его можно было игнорировать, но достаточно непринуждённо, будто это действительно была «просто прогулка». Он вдруг остановился у яркого киоска с неоновой вывеской, где продавали мороженое в вафельных рожках и облака сладкой ваты. — Хочешь мороженое? Или вату? — спросил он спокойно, будто речь шла о чём-то серьёзном. Селена моргнула, ошеломлённая тем, как буднично он это сказал. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — он повернулся к ней, и неоновые огни окрасили его лицо в мягкий розовый и голубой. — Мне кажется, ты улыбаешься только в двух случаях: когда побеждаешь кого-то в споре… или когда ешь что-то сладкое. Она не выдержала и засмеялась — коротко, но искренне, сама себе на удивление. — Ты оцениваешь моё время мороженкой? — Если это работает, — он пожал плечами, но в его глазах плясала та самая искра, — значит, это честная сделка. Селена закатила глаза, но смех ещё не до конца сошёл с её губ. Она сделала вид, что думает, хотя уже знала ответ. — Ладно. Считай, ты купил ещё десять минут. — Щедро, — сказал он тихо, почти с усмешкой, и шагнул ближе к киоску, делая заказ. Селена смотрела на его спину, на то, как пальто плавно ложилось на плечи, как он чуть наклонился к продавцу, и вдруг поймала себя на мысли, что ей становится теплее не от гирлянд и не от горячего воздуха вокруг, а от того, как просто и уверенно он был рядом. Рен вернулся к ней с вафельным рожком — щедрая спираль сливочного мороженого мерцала в огнях парка. Он протянул его Селене так, будто вручал нечто большее, чем просто сладость. — Прошу, мисс Морейн. Ваш десятиминутный контракт оплачен. Селена приняла мороженое, едва заметно приподняв бровь. Холодная капля мгновенно скользнула по её пальцам, и она улыбнулась краешком губ — слишком мягко, чтобы это было случайно. — Как галантно, — сказала она, делая первый медленный вдох, чтобы почувствовать аромат сливок. — И всё-таки дешёвый способ купить моё время. Он хотел ответить, но так и не успел. Она слегка прикусила край, и холодное лакомство хрустнуло на зубах, расплескав сливочную сладость по языку. Холод ударил по нёбу, растёкся прохладой вниз по горлу, и от этого даже дыхание стало чуть глубже. Белая капля сорвалась и скользнула к уголку губ. Селена не спешила. Медленно, лениво провела кончиком языка по влажному следу, словно смакуя не только вкус, но и сам жест. Она приоткрыла рот чуть шире, задержала мороженое у губ, втянула его глубже и вытянула обратно — так медленно, что это движение стало откровенно интимным. Она знала, как это выглядит. Знала — и позволяла себе эту игру. Её губы блестели от влажности, дыхание стало теплее, а язык скользнул к пальцам, где на коже растаяла ещё одна капля. Она подняла палец к губам и обвела его языком, нарочито шаловливо, заканчивая лёгким смешком, который сорвался с её горла. Толпа вокруг смеялась, где-то визжали дети на горках, музыка гремела — но весь мир для неё сжался в одну точку. В его взгляд. Рен смотрел, не мигая. Его глаза скользили за каждым движением её рта, за влажным блеском на губах, за тем, как они обхватывали белую спираль. Его челюсть дёрнулась, пальцы в кармане едва заметно сжались. И Селена это чувствовала — физически, как жар на коже, как ток, пробегающий по позвоночнику. Она поймала его взгляд и задержала его. И это, больше чем мороженое, заводило её ещё сильнее. Знание, что она держит его на крючке. Что она может играть с его самообладанием — и выигрывать. — Ты правда… — он запнулся, и впервые его голос прозвучал неуверенно. — …так ешь мороженое? Селена усмехнулась, сделав ещё один медленный, подчеркнуто чувственный жест языком. — А что? Есть неправильный способ? Его горло дёрнулось. Он кашлянул, пытаясь скрыть внезапно охрипший голос. — Ты издеваешься. — Возможно, — она сделала вид, что задумалась, глядя в сторону, а потом снова облизнула мороженое. — А может, я просто люблю наслаждаться вкусом. Он стоял слишком близко, и в его глазах отражались огни гирлянд. Лёд в его взгляде растаял, уступив место чему-то более опасному, более голодному. — Осторожнее, Морейн, — сказал он тихо, и в этом тоне не было ни тени шутки. — Если продолжишь в том же духе, я забуду, что мы «дружески гуляем». Селена рассмеялась — звонко, легко, как будто это всё была игра. — Но ведь я предупредила: я не хожу на свидания. Она сделала ещё один ленивый, провокационный глоток мороженого и обернулась к нему с выражением «твоё время тает, как это мороженое». А он, впервые за весь вечер, выглядел так, будто действительно потерял дар речи. Селена облизнула пальцы и с довольной усмешкой откинула локон с лица. Холод мороженого всё ещё таял на языке, но в груди уже горело — от его взгляда, от собственного дерзкого вызова. Рен стоял молча. Только глаза говорили за него. Они блестели опасно, сдержанно, и это молчание оказалось громче любых слов. Он сделал шаг ближе. Толпа всё ещё гудела, подростки смеялись у соседнего киоска, мимо пробежала девочка с воздушным шариком. Никто не заметил, что его ладонь скользнула ниже — не касаясь её, но пройдя так близко, что она почувствовала движение воздуха у своей талии. — Ты играешь в огонь, Морейн, — его голос был почти не слышен, тёплое дыхание задело её висок. — Но, кажется, забыла, что я умею жечь сильнее. Селена вздрогнула. Мороженое в руке вдруг показалось слишком холодным, и она инстинктивно сжала пальцы сильнее, чтобы удержать рожок. Она попыталась ответить с иронией, но голос предательски охрип: — Может, мне стоит бояться? Рен усмехнулся. Его пальцы едва заметно скользнули по её локтю — касание настолько лёгкое, что его можно было бы списать на случайность. Но у неё внутри всё сжалось, будто он провёл ладонью по коже куда глубже. — Нет, — сказал он тихо. — Тебе стоит ждать. Он отстранился — ровно на шаг, оставив между ними пространство. Его улыбка снова стала ленивой, безмятежной, как будто ничего не произошло. Только в глазах ещё тлел огонь, а у неё по позвоночнику ползла дрожь, предательски сладкая и острая. Селена глубоко вдохнула, заставила себя сделать вид, что возвращает контроль. Она подняла мороженое и, нарочито спокойно, лизнула его снова. — У тебя осталось всего семь минут, — сказала она сухо.

***

Они вышли к массивному павильону с мигающей неоновой вывеской «Дом страха». Красные лампы дергались, скелет у входа с жуткой ухмылкой махал рукой в такт музыке. Изнутри доносились крики посетителей — то визгливые, то хохочущие. Рен замедлил шаг, вскинул подбородок. — Вот это то, что нужно, — сказал он с хищным удовольствием. — Проверим твои нервы? Селена тут же напряглась. Пальцы сильнее сжали сумку, планшет прижался к боку так крепко, будто он мог защитить её от любого кошмара. Он заметил. Наклонил голову, всматриваясь в её лицо. — Подожди… ты же правда не хочешь туда идти. — Просто неинтересно, — отрезала она слишком резко. Рен прищурился. На миг его улыбка исчезла, уступив место внимательному, слишком читающему взгляду. — Ты боишься, — произнёс он негромко, почти констатацией. — Не хоррора. Темноты. Селена резко отвела глаза, будто в толпе вдруг нашлось что-то невероятно важное. Щёки её горели от раздражения — на себя, что он раскусил её, и на него, что сказал это вслух. — Я не люблю… — она заставила себя произнести и едва слышно выдохнула окончание: — темноту. Слова повисли между ними, и для неё они прозвучали как оголённый нерв, как признание в слабости, которую она тщательно прятала годами. Рен смотрел внимательно, и в его глазах не было насмешки. Только интерес, слишком живой, слишком тёплый для него. — Теперь я знаю, — сказал он негромко. — Спасибо за честность. Эта мягкость была хуже, чем любая издёвка. Селена прикусила губу, отвернулась и пошла быстрее, будто могла уйти и от него, и от собственного признания. Но внутри чувствовала — он уже держит эту тайну, и однажды использует её. Селена ускорила шаг, будто стараясь уйти от собственного признания. В толпе мерцали гирлянды, пахло жареными орешками и карамелью, но внутри всё ещё звенели её слова: «Я не люблю темноту». — Минуты почти вышли, — сказала она сухо, даже не оборачиваясь. — Так что выбирай: либо мы расходимся, либо я возвращаюсь домой. Рен догнал её в два шага. — Тогда потратим остаток времени с умом, — его голос был мягким, но в нём чувствовался тот нажим, которому трудно сопротивляться. — Поехали со мной на колесе обозрения. Селена остановилась. Взгляд сам собой скользнул вверх — к огромному ободу, подсвеченному десятками ламп. Кабинки мерцали в темноте, поднимались ввысь и исчезали на фоне ночного неба. Оттуда весь парк казался крошечной игрушкой. — Колесо? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал иронично. — Очень оригинально. — Иногда банальное — лучшее, — Рен улыбнулся. — А с тобой наверху это точно будет не банально. Она хотела отшутиться, но внутри зашевелилась мысль, которой она не ожидала. Мысль, что у неё есть слова, которые стоит ему сказать. И, может быть, именно в кабине, над шумом толпы, где их никто не услышит, у неё появится шанс их произнести. — Ладно, — выдохнула она, опуская взгляд. — Одну поездку. Рен чуть склонил голову, и его улыбка стала шире. — Этого достаточно. Они двинулись к входу, где очередь шумела, пахло маслом от работающих механизмов и сладкой ватой, которую ели дети. Селена чувствовала, как сердце бьётся быстрее с каждым шагом. Она шла рядом с ним — не потому что время куплено мороженым, а потому что сама решила. И в этом было самое опасное. Кабина тихо скрипнула, поднимаясь всё выше. Внизу парк переливался огнями, разноцветные точки двигались, словно в калейдоскопе. Шум гулко доносился снизу — приглушённый, как сквозь воду. Здесь, наверху, было почти интимно: только они двое, и медленный ход колеса. Селена сидела напротив, держала сумку на коленях и смотрела в окно. Сердце било так, будто хотело прорваться наружу. Она знала: если не скажет сейчас, то потом не решится. — Мне это надоело, — наконец произнесла она, не отводя взгляда от ярмарочных огней внизу. — Что именно? — голос Рена был ленивым, но в нём чувствовалось напряжение, будто он заранее знал ответ. Она резко повернулась к нему, глаза блеснули в отсветах гирлянд. — Ты. Вся эта история. Секс-друзья. Рен чуть усмехнулся, но уголки губ дрогнули жёстко. — Напоминаю: это я предложил. Но согласилась ты. — Да, — резко бросила Селена. — Согласилась. Потому что тогда мне казалось, что это безопасно. Простая сделка. Ты — самоуверенный наследник медиа-империи, я — слишком занята, чтобы тратить себя на отношения. Всё честно. Она замолчала, прикусив губу, и сжала ремешок сумки так, что кожа врезалась в ладони. — Но это больше не работает. Рен подался вперёд, локти легли на колени. Свет снизу вырезал резкие тени на его лице, и от этого он казался ещё опаснее. — Почему? Разве между нами плохой секс? — Дело не в сексе, — голос её дрогнул, и она тут же сделала его жёстче. — Дело в том, что ты слишком часто стал появляться в моей жизни. Ты везде. Постоянно. И… — она отвела взгляд, дыхание сбилось. Внутри кабины повисла тишина, нарушаемая только скрипом металла и гулом внизу. Рен смотрел прямо, пристально, без привычной насмешки. — И это плохо? — Да, — выдохнула Селена. — Потому что договор был другой. Ты должен был быть тем, кто исчезает после ночи. А не тем, кто звонит, кто приходит, кто вмешивается. Он откинулся назад и тихо усмехнулся, но в этом смехе не было лёгкости. — Морейн, я не вмешиваюсь. Я просто рядом. А ты сама пускаешь меня ближе, чем думаешь. Она вскинула голову, глядя ему в глаза. В темноте кабины, освещённой лампочками, его взгляд был слишком прямым, слишком обжигающим. — Я хочу, чтобы ты нашёл себе кого-то другого. Модель. Инфлюенсерку. Кого угодно. Так, как я тебе и советовала в первый раз. Он молчал пару секунд, а потом тихо произнёс: — Я мог бы. Но зачем мне кто-то другой, когда есть ты? Сердце Селены пропустило удар. Кабина качнулась, и ей пришлось вцепиться в ремешок сумки ещё крепче, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Не смей… — прошептала она. — Не смей говорить так, будто мы больше, чем есть. Рен наклонился вперёд. Их разделяло меньше метра. — А если мы уже больше? Тишина снова сомкнулась вокруг. Колесо подняло их ещё выше, и весь парк остался внизу — маленький, мерцающий, далёкий. Кабина скрипнула и замерла на самой вершине. Под ними город горел сотнями огней: парк переливался гирляндами, огни отражались в стекле кабины, ветер приносил отдалённый гул музыки и визгливый смех снизу. Селена сидела, скрестив ноги, и смотрела вниз, будто хотела вырезать картину парка в память — только бы не ловить его взгляда. — Ты сама позволяешь мне быть рядом, — сказал Рен тихо, но с той уверенностью, которая раздражала сильнее всего. — Ты думаешь, я вторгаюсь. Но, Морейн… ты же могла оттолкнуть меня сразу. Она резко повернулась к нему, зелёные глаза блеснули в свете лампочек. — И вот именно это я и делаю сейчас. Хочу, чтобы ты понял: мне нравится моя жизнь. Фривольная, свободная, такая, какая есть. В ней нет места для тебя слишком часто. — Значит, место есть, но только дозировано? — он усмехнулся, но в улыбке была опасная тень. — Звучит так, будто ты пытаешься убедить не меня, а себя. Селена стиснула сумку, ногти впились в кожу ремешка. — Ты слишком много. Слишком навязчиво. Это душит, Рен. Он смотрел на неё в упор. Молчание растянулось. Только их дыхание наполняло кабину. Его взгляд был тяжёлым, обволакивающим, и в нём было слишком много всего — желание, вызов, упрямство. Он чуть наклонился вперёд, сокращая расстояние. Лампы снизу вспыхнули красным, отразились на его скулах. — Может быть, тебе стоит перестать делать вид, что ты боишься именно меня. Селена не отшатнулась, но взгляд её стал холоднее. Она выпрямилась, подняла голову. — Я не боюсь. Я просто выбираю. Внизу гремела музыка, пахло сладкой ватой и жареным миндалём.Кабина медленно скрипела, покачиваясь на вершине. Парк внизу был похож на игрушечный: огни, музыка, разноцветные пятна толпы. Всё казалось далеким, как сон. В тесном пространстве было слышно только их дыхание. — Ты слишком много, — сказала Селена глухо, глядя ему прямо в глаза. — И я этого не хочу. Мне нравится моя жизнь такой, какая она есть. Без лишних людей, даже таких… настойчивых, как ты. Она произнесла это спокойно, почти холодно, но слова ударили в него сильнее, чем любая вспышка гнева. Рен замер. Его взгляд задержался на ней, и впервые в нём мелькнуло что-то непохожее на привычную уверенность. Селена отвела взгляд к окну. Сердце колотилось, а внутри было липкое, тяжёлое чувство. Она знала, что лжёт не ему, а себе. Что её пугает вовсе не его настойчивость, а то, что она начинает тянуться к нему сильнее, чем хочет признать. Но этого он не услышит. Колесо качнулось и пошло вниз. Свет гирлянд снова ударил в стекло кабины, снизу доносились визги аттракционов и запах жареного миндаля. Атмосфера праздника ворвалась в их тесное пространство, разбив хрупкую тишину. Рен откинулся назад, губы его изогнулись в знакомую усмешку — но без настоящего тепла. Селена сидела напротив, с каменным лицом и холодными пальцами на ремешке сумки, и делала вид, что всё под контролем. Только внутри её тихо разъедал страх: что если он прав, и она давно перестала играть в его игру? Кабина качнулась и пошла вниз. Металл скрипел, разноцветные огни парка вспыхивали то ближе, то дальше. Внизу уже виднелись толпы людей с шариками, музыка звучала громче. Селена сидела прямо, подбородок высоко, сумка зажата на коленях. Слова, которые она бросила ему — про то, что его слишком много, — всё ещё звенели в воздухе. И вдруг Рен произнёс спокойно, но так, что её кольнуло под рёбра: — Это всё брехня. Селена повернула голову, глаза её расширились. — Что? — То, что ты сказала. Что я слишком часто появляюсь. Что тебе нравится твоя жизнь без этого. Брехня, Морейн. Она едва не рассмеялась — слишком громко, чтобы скрыть растерянность. — Ты… Ты называешь брехнёй мои слова? — Именно, — его голос был низким и уверенным, а лицо освещалось огнями парка, будто каждая лампочка подчёркивала его дерзость. Селена наклонилась чуть вперёд, холодно, почти шипя: — Ты обнаглел, если думаешь, что знаешь лучше меня, что мне нужно. — Я просто вижу, — спокойно ответил он. — И слышу. Даже то, что ты сама от себя прячешь. Она стиснула зубы, почувствовала, как ногти врезаются в ремешок сумки. — Хватит. Я сказала то, что сказала. — Нет, — перебил он. — Ты сказала то, что хотела сказать. Но это не значит, что я в это поверю. Сердце Селены бешено забилось, от злости или от чего-то другого — она не хотела разбираться. Кабина медленно опускалась всё ниже, толпа становилась различимой, но казалось, что они по-прежнему на недосягаемой высоте, где любое слово весит больше, чем должно. Она резко откинулась на спинку сиденья, глядя в окно. — Твоё время вышло, Рен. — Я никогда не играл по часам, — сказал он тихо, но в этом было больше вызова, чем если бы он крикнул. И прежде чем она успела ответить, Рен оказался рядом. Его рука резко легла на её затылок, вторая — на талию, рывком притягивая к себе. Кабина качнулась, но она уже не думала о высоте. Его губы накрыли её жадно, жёстко, будто он хотел разорвать все её «нет» одним движением. Поцелуй был горячим, голодным, не оставляющим пространства для отступления. Его дыхание смешалось с её, язык прорвался внутрь — настойчиво, властвующе. Селена в первый миг хотела оттолкнуть, но тело предало её. Она ответила — так же жадно, с тем же яростным огнём, что копился в ней все эти дни. Её пальцы вцепились в его плечи, ощущая твёрдую ткань пальто, под которой — сила. Вкус мороженого ещё держался на её языке, смешиваясь с горечью его поцелуя. Она чувствовала, как сердце вырывается из груди, как дрожь пробегает по позвоночнику. Губы Рена были горячими, движения — хищными. Он целовал её так, словно хотел доказать каждое слово: что она лжёт, что на самом деле тянется к нему. И хуже всего было то, что она ощущала — это правда. Мир исчез. Не было парка, огней, криков снизу. Только тесная кабина, его руки на её теле и её собственное дыхание, сбившееся, прерывистое, срывающееся на стон. Селена знала, что должна остановиться. Сказать «хватит». Но губы сами открывались навстречу, язык искал его, тело отзывалось на каждое движение. Это было как падение — страшное и сладкое одновременно. Когда он наконец отстранился, их лбы остались почти соприкоснувшимися. Она тяжело дышала, пытаясь собрать в кучу мысли. Губы пульсировали, щеки горели, а внутри было пусто и переполнено одновременно.

***

Кабина скрипнула, и колесо мягко остановилось внизу. Замок щёлкнул, дверь распахнулась — и в кабину ворвался яркий свет гирлянд, запах сладкой ваты и горячего попкорна, гул голосов. Селена отпрянула на сиденье, сердце всё ещё билось в горле. Губы горели, словно их касание было огнём, дыхание никак не выравнивалось. Она знала, что на ней это написано — румянец, блеск в глазах, дрожь в пальцах. — Прошу выходить! — крикнул мальчишка-оператор, явно не замечая ни напряжения, ни того, что мир внутри кабины только что перевернулся. Рен поднялся первым. Его пальто слегка качнулось в проходе, тень упала на Селену. Он протянул ей руку, но она не взяла — поднялась сама, прижимая сумку к груди, будто в ней было хоть какое-то укрытие. Их взгляды встретились на секунду. Его — спокойный, чуть хищный, будто он только что выиграл раунд. Её — колючий, гордый, но слишком яркий, чтобы скрыть следы того, что произошло наверху. Толпа шумела, дети смеялись, мимо пронеслась девочка с розовой ватой. Праздник продолжался, словно ничего не случилось. Селена шагнула на платформу, сделала глубокий вдох и натянула на лицо привычную маску. Селена быстро пошла по аллее к выходу. Каблуки цокали по плитке, запах сладкой ваты и карамели ударял в нос, разноцветные лампочки рябили в глазах. Она шла слишком быстро, будто от расстояния между ними зависела её собственная трезвость. Но Рен не отставал. Его шаги были ленивыми, расслабленными, и от этого казалось, что он легко её догоняет, даже не напрягаясь. В его походке было что-то довольное, как у сытого кота, который только что урвал самое лакомое. — Морейн, ты куда так торопишься? — его голос звучал насмешливо и слишком спокойно. — Аттракционы ещё не закрылись. Она даже не обернулась. — В отличие от тебя, у меня есть дела завтра утром. — И что? — он догнал её и пошёл рядом, руки в карманах. — Тебя подвезти? — Нет. — Ответ сорвался слишком резко. — У меня есть такси. — Такси? — он покачал головой, глядя на неё сбоку. — После такого вечера? Ты серьёзно? — Абсолютно. — Она крепче прижала сумку, взгляд упрямо устремлён вперёд. Он усмехнулся, наклонившись чуть ближе: — Не начинай. Ты всё равно сядешь ко мне в машину. — Не сяду. — Сядешь, — сказал он с такой уверенностью, что Селена почувствовала, как злость и растерянность ударили в виски одновременно. — Потому что, как ни крути, я вожу лучше любого твоего таксиста. И потому что… — он сделал паузу, его голос стал ниже, — я не отпущу тебя одну после этого. Селена резко остановилась у выхода. Толпа вокруг текла мимо — семьи с детьми, парочки с воздушными шарами, подростки с попкорном. Она повернулась к нему, глаза её блестели от упрямства. — Ты не оставляешь выбора, да? — Разве это плохо? — он улыбнулся своей фирменной ленивой улыбкой, от которой у неё внутри всё сжалось. Она сжала зубы, потом резко выдохнула. — Ладно. Но только потому, что это быстрее. — Вот и договорились, — ответил он спокойно, но в его глазах плясала довольная искра. Он сделал шаг в сторону парковки, и Селена пошла за ним, проклиная себя за то, что снова позволяет ему вести. У выхода из парка стоял чёрный Mercedes S-Class, блестящий от огней гирлянд. Водителя нигде не было видно — Рен сам открыл пассажирскую дверь, и это выглядело так естественно, будто он делал это для неё каждый вечер. Селена сжала сумку и, молча, скользнула внутрь. Салон встретил её мягким запахом кожи, тонкими нотами его парфюма — свежими, с намёком на соль и пряность. Слишком интимный аромат для такого маленького пространства. Рен сел рядом, дверь закрылась, и снаружи сразу стало глуше. Шум парка остался позади — только музыка вдалеке и светящиеся огни в окне. Внутри — полутёмно, тихо, и слышно, как работает двигатель. Он завёл машину, рука уверенно легла на руль. — Видишь, уже лучше, чем такси, — заметил он спокойно, бросив на неё короткий взгляд. Селена скрестила ноги, уставилась в окно. — Я не говорила, что мне плохо с такси. — Но со мной лучше, — сказал он с такой уверенностью, что она чуть не фыркнула. — Ты неисправим, — отрезала она. Он усмехнулся, не споря, и выехал на дорогу.

***

Минуты тянулись медленно. За окном проплывали огни ночного города: витрины магазинов, редкие прохожие, рекламные щиты. Машина двигалась плавно, и от этого в салоне казалось ещё теснее. Селена чувствовала, как каждое его движение отражается на ней. Лёгкий поворот руля — и его плечо натягивает ткань пальто. Переключение передачи — и пальцы скользят по рычагу, сильные, уверенные. Даже его дыхание — ровное, спокойное — било по её нервам. — Ты специально это делаешь, да? — вырвалось у неё, когда напряжение стало почти невыносимым. — Что именно? — его голос был тихим, чуть насмешливым. — Смотришь так, будто… будто я твоя. Он на секунду повернул к ней голову. Свет от фонаря скользнул по его лицу, выделив скулы, блеск в глазах. — А разве это не так? Селена почувствовала, как по спине пробежала дрожь. Она резко отвернулась к окну, стараясь не показать, что внутри всё сжимается и горит одновременно. — Нет, Рен. Никогда не думай так. Он усмехнулся, и в его усмешке было больше обещания, чем иронии. — Хорошо. Я просто подожду, пока ты сама это скажешь. Салон наполнился тишиной, но это была не спокойная тишина — это была та, что звенит в воздухе, как натянутая струна.

***

Mercedes плавно свернул к её улице. За окнами мелькали подсвеченные балконы, дождь оставил на асфальте зеркальную плёнку, и огни фонарей отражались в ней, будто дорога была выложена жидким стеклом. Селена сжала сумку на коленях. Внутри всё ещё звенел вкус его поцелуя — и злость на саму себя, что она ответила. Машина остановилась у её дома. Высокие стеклянные двери холла сияли в электрическом свете, рядом с клумбой лениво горели садовые фонари. Она глубоко вдохнула и, не глядя на него, сказала: — Рен, всё это нужно прекратить. Я хочу, чтобы ты понял. — Прекратить? — он чуть повернул голову, и в полутьме салона его улыбка показалась почти хищной. — Странно слышать это после того, как ты отвечала на мой поцелуй. На колесе обозрения ты не отталкивала меня, Морейн. Её сердце дрогнуло. Селена резко вскинула взгляд, встретив его глаза. Там не было ни насмешки, ни лёгкости — только уверенность и вызов. — Это не значит, что я хочу повторения, — сказала она твёрдо, хотя голос звучал чуть глуше, чем хотелось. — А я думаю, значит, — тихо ответил он. — Потому что тело никогда не врёт. Селена стиснула зубы, прижимая сумку сильнее, словно это могло удержать её от нового провала. Она знала, что в его словах опасная правда. И именно поэтому она не могла позволить ему быть так близко. Mercedes мягко остановился у входа в её дом. Подсвеченные балконы сияли над головой, асфальт под ногами блестел от прошедшего дождя. Фонари отражались в мокром мраморе крыльца, а в воздухе пахло свежестью и дорогим воском, которым натёрли пол в холле. Рен вышел первым, обошёл машину и открыл для неё дверь. Его движения были ленивыми, но в каждом сквозила привычка повелевать. Селена медлила секунду, потом выбралась наружу, прижимая сумку к груди. Холодный воздух обжёг кожу, и она почувствовала, как внутри снова поднимается злость — на него, на себя, на всё это. — Спасибо за поездку, — сказала она сухо, сделав шаг к дверям. Но он не отступил. — Ты правда собираешься сделать вид, что того поцелуя не было? — его голос был ровным, но в нём чувствовалось раздражение. Она резко обернулась, глаза сверкнули зелёным в свете фонарей. — А что мне ещё делать? Ты — наследник огромной корпорации. Я — фактически секретарша вашего компаньона. Мы живём в разных мирах, Рен. Ты даже вывести меня в свет не сможешь. Это с самого начала было только про секс, и мы оба это знали. Он открыл рот, но она не дала вставить слово. — Но теперь мне это не нравится. Потому что, чёрт возьми, ты начинаешь мне нравиться. — Последние слова сорвались громче, чем она планировала, почти криком, и отозвались в тишине ночного двора. Селена тяжело дышала, сжимая сумку так, будто в ней могла спрятаться от собственного признания. Она не собиралась этого говорить. Никогда. Рен смотрел на неё молча. Минуту, две — достаточно долго, чтобы она почувствовала, как земля под ногами теряет опору. И вдруг он шагнул ближе. — Вот и отлично, — сказал он тихо, но так твёрдо, что в голосе не было ни капли сомнения. — Значит, я не зря трачу своё время. — Ты… — Селена едва не задохнулась от злости. — Ты этого хотел? — Конечно, — он усмехнулся уголком губ. — Я не собирался быть для тебя пустым местом. Он склонил голову чуть ниже, глядя ей прямо в глаза. — Теперь, когда ты сама признала, что я тебе нравлюсь… всё остальное — только вопрос времени, — сказал он тихо, но с такой уверенностью, что Селену передёрнуло. — Ты ничего не понял, — резко ответила она, вскинув подбородок. — Это не признание. Это предупреждение. — Предупреждение? — Рен сделал шаг ближе, так что между ними осталось меньше полуметра. В свете фонаря его глаза были тёмными, как ночь, а улыбка — слишком спокойной. — Забавно. Ты предупреждаешь меня… и при этом дрожишь. — Я не дрожу, — отрезала Селена, но голос сорвался. Она почувствовала, как ногти впились в кожу сумки. — Я просто злюсь. — На кого? — он почти шептал, наклоняясь к её лицу. — На меня… или на себя? Сердце у неё заколотилось так сильно, что казалось, он слышит его удары. Воздух вокруг сгущался, становился липким, как перед грозой. Селена сделала шаг назад, но он последовал за ней, не давая уйти. — Ты даже не понимаешь, что творишь, — выдохнула она, и в её голосе звенела злость, смешанная с отчаянием. — Ты рушишь мою жизнь, Рен. Мне было комфортно так, как было. А ты… слишком много. Он склонился ближе, почти касаясь её губ дыханием. — Может, именно это тебе и нужно — чтобы было слишком много. Селена замерла. В груди всё сжалось — от страха, от желания, от невозможности признать, что он прав хотя бы наполовину. Она рванула взгляд в сторону, стиснула зубы и сказала сквозь них: — Ты всё равно не сможешь меня удержать. Дождь уже не шёл, но асфальт блестел, фонари отражались в мокрых плитках, а в стеклянных дверях холла горел мягкий золотой свет. Рен не отступал. Его лицо было близко, глаза сверкали, и голос прозвучал низко, почти рычанием: — Меня не волнует ни твоя работа, ни Масуда, ни эти дурацкие правила. Я хочу быть с тобой. Хоть сегодня, хоть завтра — какая разница. Селена задержала дыхание. Его слова были как удар в грудь: слишком прямые, слишком опасные. На миг ей захотелось поверить. Но именно это её и испугало. Она подняла глаза, зелёные и холодные в свете фонаря, и сказала ровно, но с надрывом, который он не мог не услышать: — Не обещай мне завтра. Между ними повисла пауза — гулкая, звенящая. Селена развернулась и шагнула к дверям. Золотой свет холла обнял её силуэт, а его взгляд прожигал спину до последней секунды. Двери закрылись за ней мягким шорохом, и снаружи остался Рен — спокойный, но с глазами, в которых горел вызов. А внутри у неё дрожали руки, сердце колотилось, и мысли рвали в клочья.