Пепел

      Огонь вспыхнул стремительно, спеша завершить то, что другим было не дано довести до конца. Аллан стоял в тени фескариона, чуть в стороне от круга света, словно и в этот миг сохранял привычную за годы службы дистанцию. Пять лет рядом — в пыли, в крови, в коротких передышках между вылазками, — и за это время он узнал Уильяма лучше, чем кого бы то ни было. По походке определял усталость, по едва заметному жесту различал сомнение, по интонации угадывал намерение. Но приблизиться больше, чем позволяла дружба, так и не решился. Рядом всегда была Камила. Даже на расстоянии в сотни миль она присутствовала в каждом письме, в каждом стихе, в самом голосе Уильяма, в той ясной любви, которую Аллан не имел права оспаривать. Поэтому он молчал уверенно, с привычкой человека, давно отказавшегося ждать чего-либо взамен. Теперь он стоял и смотрел, как все, что связывало их, исчезало в огне, как пепел оседал на землю Ифескара, ставшую для Уильяма последним пристанищем. И в этой тишине сохранялось одно: он не приблизился, не признался, не удержал и потерял.       Когда последние языки пламени угасли, эмиссары начали расходиться. Поодиночке, в молчании, без слов прощания — так велела традиция: никто не задерживался до конца, чтобы не оставить о себе лишней памяти. Они уходили так же, как жили: дисциплинированно, сдержанно, с привычным отказом от привязанностей. Коулман подошел к нему последним. Высокий, собранный, с выправкой, сохранившей четкость даже перед лицом утраты, он остановился рядом и не перевел взгляд на пепел.       — Ты сделал все, что мог, — произнес он тихо.       Аллан не ответил. В словах Коулмана было слишком много боли и слишком мало смысла, чтобы сразу принять их. Старший эмиссар положил ладонь ему на плечо — крепко, по-отечески — и ушел, оставив его одного на площади.       Тогда Аллан шагнул вперед и опустился на корточки. Перед глазами лежал выжженный камень, покрытый слоем пепла — тонкого, шелковистого, серого с ржавым отливом. По краям еще тлели влажные сгустки, и над ними поднималось едва различимое марево. Аллан протянул руку осторожно, с пугающей бережностью к этому праху, в котором теперь угадывалась последняя материальная связь с Уильямом, и застыл, наблюдая за собственными пальцами.       Длинные, тонкие, с выраженными суставами, его пальцы всегда казались ему слишком выразительными, чересчур живыми для эмиссара. В них сохранялось напряжение, похожее на внутреннее сопротивление. Тело отказывалось принимать то, что он собирался сделать, но Аллан все равно поднес руку ближе.       Кончиками двух пальцев он коснулся пепла, провел по нему подушечками, как по зыбкой поверхности воды. Серый налет прилип, осел в изгибах, в складках кожи, заполнил линии ладони. Он перенес его на большой палец и поднес к губам. Остановился. Сухие губы разомкнулись, теплый выдох прошел между пальцем и лицом. Медленно он коснулся нижней губы, ощущая, как зола сцепилась с кожей и легла пятном. Провел линию до уголка рта, затем размазал по верхней губе, желая, чтобы след сохранился и остался видимым.       Аллан закрыл глаза. На языке горчило, даже если вкуса он еще не ощутил. Медленно провел языком по нижней губе. Вкус оказался резким — пыльным, горьковатым, с металлической нотой, — и в нем с болезненной ясностью проступило знакомое: сырость мокрой формы после ливня, липкая кровь на руке напарника, которую он перетягивал, пока Уильям хрипел от боли, стиснув зубы. Тогда Аллан был уверен, что потеряет его, и именно в тот день впервые захотел большего. Хотел, наклонившись над перевязанным плечом, коснуться губами шеи, виска, скулы, быть ближе, чем друг. Тогда он не позволил этой мысли раскрыться, а теперь довел ее до конца. Терять было нечего.       Он снова провел языком по губам, ощущая, как пепел растворяется, и в этом жесте было что-то отчаянное: Аллан пытался удержать чужое присутствие хотя бы вкусом. В памяти всплыл другой вечер: жилой корпус эмиссариата, теплый свет в коридоре, запах мыла и влажного полотенца. Уильям вышел из душа, обмотав ткань вокруг бедер, с каплями воды на плечах и темными от влаги волосами. Он говорил о пустяках — о грядущей экспедиции, о порядке смен, — но Аллан слышал его вполуха. Он смотрел на грудь, на шею, на влажную кожу и чувствовал, как в нем поднимается острое желание: притянуть, прижать к стене, коснуться губами, минуя объяснения и вопросы. Размазать поцелуй так же, как сейчас он размазывал пепел, с той же медленной жадностью и скрытой нежностью. Он хотел видеть, как Уильям поддается этому поцелую, как его вдохи теряют прежний ритм, как он уступает — только ему.       И тогда в тот вечер он едва не шагнул вперед.       Он стоял в темном закутке, где редкий свет касался пола, за дверью, которую обычно не запирали. Воздух был влажным, густым от пара, насыщенным запахом мыла и металла. За перегородкой угадывались обнаженное тело, блеск воды на коже и тишина, в которой уязвимость переставала казаться слабостью. Аллан знал, как это могло бы случиться. Он вошел бы, плотно прикрыл за собой дверь. Уильям, услышав шаги, повернулся бы с легкой настороженностью, с каплями воды на ключицах и влажными прядями, прилипшими к шее. Он стоял бы босиком, с полотенцем, перехваченным на бедрах, и не догадывался, что в этом взгляде собрано все прожитое вместе: пять лет службы, ожидания и любви, которую Аллан так и не осмелился выразить.       Аллан подошел бы ближе, снял полотенце неторопливо, позволив ткани упасть на пол. Тело Уильяма раскрылось бы целиком: плечи, грудь, живот, бедра в полумраке, сгустившемся от пара. Аллан задержал бы взгляд и ощутил, как в груди сжалось от напряжения: каждая линия была до боли знакомой и в то же время недостижимой. Вдох стал бы тяжелее, внутри поднялась бы жгучая волна, которую он слишком долго сдерживал.       Он взял бы его лицо в ладони, провел пальцами по скулам и челюсти, задержался на пульсе и поцеловал глубоко, лишая пространства и воздуха. Уильям ответил бы, впуская его так же, как впускал в риск и доверие. Аллан всегда вел и вел бы теперь — телом, руками, каждым горячим выдохом.       Уильям опустился бы на колени. Пар окутывал их обоих, вода стекала по плечам и груди, а пальцы Аллана держали влажные волосы на затылке, не давая отстраниться. Первые мгновения тянулись мучительно: жар переполнял тело, мышцы напрягались, и невидимая пружина внутри сжималась все туже. Член Аллана наливался, пульсировал, и в тот миг, когда тепло и влажность сомкнулись на головке, он понял бы, что выдержки хватит ненадолго.       Он задавал бы ритм сам, не позволяя ему ускориться или рассыпаться. Уильям помогал бы рукой, поддерживая темп, и это доводило напряжение до предела. Пальцы Аллана сжимались бы крепче, толчки становились глубже, он входил бы в рот до конца, пока каждый вдох Уильяма прерывался глухим звуком. Влажность и жар обволакивали его целиком, и в этом нарастающем давлении исчезала грань между сдержанностью и потерей контроля.       Аллан поднял бы его резко, прижал к себе и увел под душ. Горячие струи били по телам, но жар шел изнутри. Он вжал бы Уильяма в мокрую стену, схватил за талию и бедро, поднял так, чтобы вес лег на него. Член уперся во вход, и первый толчок разорвал сопротивление — резкий, требовательный, на всю глубину. Стон вырвался с губ Уильяма, и в нем прозвучали боль, принятие и желание.       Аллан двигался бы жестко, каждым ударом входя глубже, чувствуя, как узкое, обжигающее кольцо ануса сжимает его и втягивает внутрь. Толчки учащались, тело отвечало напряжением, плечи Уильяма твердели под его ладонями. Аллан спустил руку ниже, обхватил его член и повел в том же темпе, лишая остатка контроля. Стоны становились громче, вдохи рвались глухими звуками, и каждый новый отклик разжигал его сильнее.       Предел был близок. Аллан толкнулся особенно глубоко, и в тот миг, когда тело Уильяма содрогнулось в оргазме, судорожно сжимаясь вокруг него, он кончил, изливаясь внутрь горячей волной. Из горла вышел хрип, перед глазами потемнело от напряжения, и все исчезло, оставив только тесноту, жар и ощущение, что они рухнули вместе в одно пламя.       Это стало бы меткой, похожей на пепел на коже, который въедается в память и сохраняется даже после исчезновения всего остального.       Аллан хотел бы оставить в нем себя так, чтобы через годы любой поцелуй казался недостаточным, любое прикосновение — чужим. Чтобы тело помнило: единственным, кто держал его так, был он, Аллан, и никто другой.       Камила не могла бы предложить этого — ни тела, отданного до конца, ни той сломленной, благоговейной тишины, в которой один мужчина растворяется в другом. Она любила Уильяма мягко. Аллан же любил до горечи, до предела, до сгорания. Его желание было жестким, лишенным уступок: сделать его своим окончательно, чтобы больше никто никогда не коснулся его так.       Но он остался в темноте.       И теперь на языке был только пепел — все, что осталось от того, к кому он так и не прикоснулся.       Он втянул язык обратно, провел им по небу. Пепел осел в складках, захрустел на зубах. Затем он снова коснулся губ, повторил жест, взял еще немного с подушечки пальца и положил на язык. На этот раз глотать не стал и замер.       Грудь сдавило, внутри поднималось что-то неуправляемое: глухое, спертое напряжение, готовое прорваться наружу. Он понимал, что одно неверное усилие захлестнет его, заставит размазать пепел по губам, вдавить его в кожу и просить прощения, которого больше не у кого будет получить.       Аллан отдернул руку, уперся ладонью в землю и вдохнул резко, с хрипом. Осознание нахлынуло тяжелым грузом вины: он присвоил чужое, нарушил тишину мертвого, взял то, что никогда ему не обещали. И все же сделал это — хоть раз, хоть так, хоть теперь.       Он провел ладонью по губам, стирая остатки пепла, но вкус сохранился.       Вкус того, чего он жаждал годами.       Того, чего никогда не получит.       Того, что все равно принадлежало только ему.