Конфузы Наоми

Тишину разорвал резкий, сухой звук хлопка. Отец, сжав губы в тонкую белую ниточку, молча встал и вышел из комнаты. Слышно было, как на кухне он открывает шкаф с чистящими средствами, и доносится шипение распылителя. Он молча, с отвращением и холодной яростью, взялся за очистку дивана. Мать же, напротив, казалась воплощением кипящего негодования. Ее лицо, обычно спокойное, было искажено гримасой гнева и глубочайшего разочарования. —Наоми, ко мне! — ее голос, тихий и резкий, как удар хлыста, не предвещал ничего хорошего. Наоми, вся в слезах, пыталась подняться с мокрого места, но ноги ее не слушались. Мать резко подошла, схватила ее за руку и с силой усадила себя на колени. Положение было унизительным: она лежала поперек маминых колен, как совсем маленькая, несмышленая девочка, а не почти взрослая школьница. Мокрая пижама холодно прилипла к ее коже. — Мама, прости, я не... — начала было она, но слова потонули в рыданиях. — Молчать! — отрезала мать. — Это просто неприлично! Это отвратительно! И началось. Тяжелая, ноющая рука с опускалась на ее мягкое место снова и снова. Это не было очень болезненно физически — пижама и испарина немного смягчали удары. Но морально это было невыносимо. Каждый шлепок отзывался в ушах оглушительным позором, жгучим стыдом и ощущением полнейшей потери своего достоинства. Она рыдала, захлебываясь слезами, в такт этим унизительным хлопкам, вжимаясь лицом в колени матери, пытаясь спрятаться от всего мира. И самое ужасное было то, что в глубине души она понимала: они правы. Это отвратительно. Это непростительно для девочки ее возраста. Наказание было справедливым. Но от этого осознания не становилось легче — лишь горче и стыд. Когда шлепки прекратились, мать резко поставила ее на ноги. Наоми стояла, сгорбившись, не в силах поднять глаз, всхлипывая и вытирая лицо рукавом мокрой пижамы. — Иди в свою комнату. Немедленно, — голос матери был ледяным, без единой нотки жалости. — И чтобы я не видела тебя до утра. Она повернула Наоми к выходу из гостиной и повела ее по коридору, не отпуская руку. И всю дорогу, мерным, колющим шагом, звучали ее слова. Тихие, четкие, вонзающиеся прямо в сердце. — Я не ожидала такого от тебя. В твоем-то возрасте. У маленьких детей бывают случайности, но ты... Ты просто не сдержалась. Проявила слабость. Не думала о последствиях. О том, какой это урон мебели, какой это стыд для нашей семьи. Мы растили тебя не такой. Это верх безответственности! Они подошли к двери комнаты. Мать открыла ее, втолкнула Наоми внутрь и остановилась на пороге, глядя на нее сверху вниз своим ледяным взглядом. — Ложись спать. И хорошенько подумай о своем поведении. Очень хорошенько. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как приговор. Наоми осталась одна в центре комнаты, вся в слезах, в мокрой, холодной пижаме, с горящими от стыда и унижения щеками и ушами. Давящая тишина комнаты оглушала после материнских слов. Она была наказана, унижена и совершенно одна со своим непереносимым стыдом.