Конфузы Наоми

Наоми снова уткнулась в монитор, пытаясь сбежать в виртуальный мир от жгучего стыда и унижения. Шелест подгузника при каждом движении напоминал о ее положении, но в игре можно было хотя бы на время забыться. Дверь скрипнула. На пороге стояла Юми. На ее лице играла скучающая, пресыщенная улыбка. —Тетя разрешила мне поиграть с тобой, малышка, — объявила она, оглядывая комнату с видом собственницы. — Чем же ты тут занимаешься? А, игрушки свои смотришь? Она подошла к столу и бесцеремонно выключила монитор. Наоми вздрогнула, но не посмела возразить. Ее мягкий, неконфликтный характер парализовал волю. Она могла только сидеть и смотреть на кузину широкими, испуганными глазами. Юми внимательно осмотрела ее, и ее взгляд упал на полку, где среди детских вещей лежала забытая, но чистая пустышка-соска, оставшаяся с тех времен, когда заходила маленькая племянница. Лицо Юми озарила хитрая, воодушевленная улыбка. —О! То, что нужно для полного антуража, — она схватила соску и, не спрашивая разрешения, поднесла ко рту Наоми. — Держи, малышке положено сосать соску, а не пальчик. Наоми инстинктивно сжала губы, отворачиваясь. Но Юми была настойчива. —А ну-ка открой ротик! Быстро! — ее голос приобрел властные, командные нотки. И Наоми… подчинилась. Ее губы разомкнулись, и резиновый кончик соски лег на язык. Она замерла, чувствуя себя абсолютно униженной. — Вот и умница, — похвалила ее Юми, и в ее голосе звучала странная, возбужденная нотка. — Теперь соси. Как полагается. И Наоми, покраснев до корней волос, машинально, почти рефлекторно, начала посасывать пустышку. Ритмичные, тихие звуки наполнили комнату. Это было так по-детски, так жалко и так стыдно, что слезы снова выступили на ее глазах. Но для Юми это зрелище было словно наркотиком. Ее глаза заблестели еще ярче. —Ах ты моя маленькая! Какая же ты смешная! — воскликнула она и, схватив Наоми за руку, потащила ее с кресла на диван. Наоми, все еще с соской во рту, не сопротивлялась. Она была как во сне, парализованная стыдом и странным оцепенением. Юми уложила ее на диван на спину и устроилась рядом. Она начала ее тискать. Сначала просто щипала за щеки, воркуя: «Ах ты моя пухляша!». Потом принялась гладить ее по животу, по бедрам, ощупывая через ткань футболки объем подгузника. — Какой же ты малыш, а? Совсем кроха, — она говорила сюсюкающим, но полным власти тоном. Ее руки скользнули ниже и принялись похлопывать Наоми по подгузнику, то с одной стороны, то с другой, мягко, но настойчиво, подчеркивая его наличие. — Кто тут у нас в памперсах ходит? А? Кто тут у нас пописанный? Наоми зажмурилась. Каждое прикосновение было иглой стыда. Она чувствовала себя куклой, вещью, объектом для насмешек и развлечений. Ее тело напряглось от унижения. Но затем случилось нечто странное. Сквозь толщу стыда и отвращения к себе, из самых потаенных глубин ее психики, стало пробиваться другое чувство. Чувство… странного облегчения. Ей не нужно было сопротивляться. Не нужно было принимать решения. Не нужно было пытаться быть взрослой и терпеть неудачу за неудачей. Она могла просто лежать и позволять все делать с собой. Ее мягкий характер, ее усталость от постоянного напряжения и борьбы с самой собой нашли в этом унизительном обращении perverse утешение. Ритмичное похлопывание по подгузнику, монотонное посасывание соски… это убаюкивало. Это освобождало от ответственности. В этом был ужасный, извращенный покой. Она не призналась бы в этом даже самой себе, но где-то в глубине, под слоями стыда, ей это начало нравиться. Нравиться чувствовать себя настолько маленькой и бесправной, что можно было просто перестать бороться и позволить другому человеку обращаться с собой, как с младенцем. Это было безопасно. Это было просто. Юми, видя ее расслабление и отсутствие сопротивления, лишь ухмыльнулась еще шире. —Вот видишь, как тебе хорошо? Тебе это нравится, признавайся. Нравится быть маленькой?