Электрика вызывали?

Феликс всегда считал себя человеком аккуратным. Уют, порядок, расписание — всё это было его спасением от хаоса снаружи. Но у любой системы есть слабое место, и в его случае им оказалась старая квартира. Точнее — её проводка. Лампочка в коридоре мигала, будто подмигивала ему каждое утро. Розетки искрили при попытке включить чайник и тостер одновременно. Иногда всё это сопровождалось коротким запахом палёной изоляции — аромат, который вгонял Феликса в дрожь сильнее любого хоррора. — Ну и прекрасно, — пробормотал он однажды вечером, когда в гостиной погас свет, а ноутбук выключился прямо посреди монтажа видео. Он откинулся на спинку дивана, потер лицо ладонями и глубоко вздохнул. Нервы с утра уже были на пределе. Неделя была тяжёлой: заказчики капали на мозг, бывший написал пару сухих сообщений (с намёком на «а может встретимся»), а у соседа сверху, похоже, завёлся цирковой слон. Феликс посмотрел на чёрный экран ноутбука и понял: так дальше жить нельзя. Нужно вызывать мастера. Телефонная трубка — несколько нажатий — и вежливый голос диспетчера уверил, что электрик подъедет «в ближайшее время». — Отлично, — вздохнул Феликс. — Может, хоть сегодня не сгорю заживо. Он прошёлся по квартире, машинально поправляя вещи: накинул плед на диван, убрал чашку со стола, даже расправил подушки. Абсурд — готовиться к визиту электрика, словно ждал важного гостя. Звонок в дверь прозвучал низко, вибрирующе, будто специально дразня. Феликс, до этого крутивший в руках телефон, вздрогнул, а потом поспешил к двери. На пороге стоял… он. Высокий, смуглый, с растрёпанными волосами, в простой серой майке, растянутой настолько, что ткань провисала и обнажала ключицы и часть груди. На плечах майка сидела хуже, чем на старом манекене, зато мышцы под ней играли так, что невозможно было отвести глаз. Широкие свободные штаны на резинке едва держались на бёдрах, а под ними, судя по всему, не было ничего. — Электрика вызывали? — голос звучал низко, чуть насмешливо, будто фраза давно стала для него штампом. Феликс открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли. Всё, что он смог сделать — кивнуть. Мужчина шагнул внутрь, оставив за собой запах уличной жары, металла и чего-то едва уловимого, но слишком… мужского. Феликс машинально сделал шаг назад, и от этого они оказались слишком близко. — Где проблемная зона? — буднично спросил электрик, поправляя сумку с инструментами на плече. Феликс сглотнул. «Проблемная зона» — звучало почти как издёвка, учитывая, что главная проблема сейчас явно сидела не в проводке, а в его собственной голове. — В гостиной… — наконец выдавил он. Они прошли по коридору, и всё это время Феликс чувствовал, как рядом с ним движется чужое тело. Казалось, что воздух стал тяжелее. Каждое движение мужчины, каждое напряжение мышц под тонкой майкой било по нервам, будто нарочно. Хёнджин (именно так он представился мимоходом, бросив короткое «Хёнджин») поставил сумку на пол, присел к розетке и начал доставать инструменты. Штаны натянулись, обрисовав округлую линию ягодиц, и Феликсу пришлось отвернуться, чтобы не уставиться слишком явно. «Я видел один фильм, что начинался так же», — пронеслось у него в голове, и от этой мысли стало ещё хуже. Феликс стоял сбоку, стараясь выглядеть спокойным. На деле он чувствовал себя подростком, застуканным за чем-то запретным. Каждое движение Хёнджина било в голову. Он присел, наклонился, вытащил отвёртку — и ткань штанов натянулась ещё сильнее, обрисовывая форму, которая выглядела слишком очевидно, слишком близко. — Тут придётся лезть выше, — сказал Хёнджин и обернулся через плечо. — У тебя стремянка есть? Феликс моргнул. — Эм… да. На балконе. Через пару минут стремянка стояла посреди комнаты. Хёнджин встал на первую ступень, потом выше. Майка задралась, открывая полоску кожи на талии. Феликс, сам того не замечая, задержал дыхание. — Подержи, а то шатается, — бросил Хёнджин сверху. Феликс подчинился. Пальцы сжали холодный металл, но всё, что он чувствовал — это близость. Его лицо оказалось как раз на уровне свободных штанов. И в какой-то момент ткань легла слишком близко, почти касаясь его щёки. Горячо. Тяжело. Определённо не воображение. Феликс зажмурился, но глаза сами открылись снова, и взгляд упёрся в выпуклость, которая вызывала дрожь в коленях. Штаны не скрывали ничего. В них угадывалась каждая деталь. Он сглотнул, слишком громко. — Ты чего там? — голос Хёнджина прозвучал сверху, ленивый, будто он уже знал ответ. Феликс вскинул голову. Их взгляды встретились. На лице Хёнджина мелькнула тень ухмылки, уголок губ дёрнулся. — Не отвлекайся, — сказал он. Но сказал так, будто специально провоцировал. Феликс опустил глаза снова. И понял, что уже не может оторваться. Внутри что-то сжалось, дыхание стало тяжёлым, а пальцы крепче вцепились в металлические перекладины. Он сам себе шептал: «Только не смотри. Не смотри. Не смотри…» — и смотрел. Стремянка скрипела при каждом движении. Хёнджин тянулся вверх, ковырялся с проводами, небрежно ругался себе под нос. Феликс держал лестницу снизу, и казалось, что на свете нет унизительнее роли. Если бы не то, что его лицо оказывалось прямо напротив того, что штаны Хёнджина совершенно не скрывали. Каждый раз, когда электрик наклонялся, ткань провисала, и горячая тяжесть словно сама норовила ткнуться ему в щёку. Один шаг — и выпуклость легла бы прямо на лицо. Феликс снова сглотнул, и так предательски громко, что самому стало стыдно. — Ты чего там такой напряжённый? — лениво бросил Хёнджин сверху, не оборачиваясь. — Д-держу, — выдохнул Феликс. Голос дрогнул. Внутри всё уже горело. Он смотрел — и не мог оторваться. Ткань штанов натянулась, под ней угадывалось слишком отчётливо. Секунда, другая — и Феликс осознал, что сам подался ближе, чуть сдвинул лицо. Чужое тело оказалось так рядом, что горячий запах кожи и чего-то солёного ударил прямо в нос. Он не касался, только дышал. Секунду. Две. Слишком долго. И тогда сверху раздалось короткое, тягучее: — На что смотришь, а? Феликс застыл. Лестница в руках дрожала, пальцы побелели. Он поднял голову — встретил прищуренный взгляд Хёнджина. Тот слегка склонился, опираясь о перекладину, и усмехался. И всё. Грань оборвалась. Феликс не помнил, как подался ближе. Губы коснулись ткани — лёгкий, почти невинный поцелуй. Он мог бы остановиться, отшатнуться, сказать «ошибся». Но горячая выпуклость под тонкой тканью шевельнулась, и мозг выключился. Он провёл языком по шву, чувствуя, как ткань мгновенно намокла от его слюны. Только потом зубами прикусил резинку и дёрнул вниз. Штаны сползли, и перед ним открылось всё. Тяжёлое, налитое, уже влажное. Феликс выдохнул так, будто его окунули в воду. Колени подкосились, он встал удобнее, но рук от лестницы не отпустил — держался за неё, как за спасательный круг. И только тогда позволил себе первый настоящий вкус — медленный, пробующий, сжатыми губами. Сверху раздался короткий глухой выдох. Стремянка дрогнула. И в этот момент Феликс понял: он в буквальном смысле стоит перед электриком, который даже не сошёл с лестницы. Сцена была настолько абсурдной, что его обдало новой волной жара. Феликс задержал губы на влажном кончике, провёл языком круг, будто пробуя новый вкус. Солёно-горькое тепло растеклось по нёбу. Он закрыл глаза и позволил себе втянуть его глубже — сначала только головку, осторожно, будто боялся обжечься. Сверху раздался тихий смешок, сиплый и самодовольный. — Ну ты даёшь… Я, значит, тут провода чиню, а ты… Стремянка чуть качнулась, и Феликс крепче вцепился в металл. У него не было возможности даже прикоснуться руками — обе заняты. Это делало всё ещё более унизительным и в то же время до ужаса возбуждающим. Он буквально был привязан к своей роли: держать лестницу и… сосать. Феликс застонал, и звук утонул в его горле, превратившись в вибрацию вокруг чужого члена. Хёнджин резко втянул воздух, ладонь легла ему на затылок и прижала чуть сильнее. Горячая тяжесть натянула рот, слюна хлынула, стекла по подбородку, капнула на футболку. Феликс задыхался, челюсть ломило, но он не отстранился. Каждый толчок Хёнджина вниз сопровождался резким скрипом металла под его весом, и от этого у Феликса кружилась голова: ещё чуть-чуть — и они оба рухнут, увязнув в этой нелепой сцене. — Держись крепче, ангелочек, — выдохнул Хёнджин, и голос его сорвался на стон. Слово «ангелочек» пронзило, как ток. Феликс сжал перекладины до боли и сам подался навстречу, глубже, чем мог. Горло судорожно сжалось, глаза заслезились, но он не остановился. Тело Хёнджина дрогнуло. Мускулы на его животе напряглись, каждая линия проступала под тонкой тканью майки. Он работал проводами одной рукой, а другой держал голову Феликса, словно всё это было обычной частью ремонта. И именно это делало происходящее ещё грязнее. Хёнджин держался дольше, чем казалось возможным. Одной рукой он ещё что-то крутил в коробке с проводами, но другая всё крепче вжимала Феликса к себе, направляя, заставляя глубже глотать. Феликс захлёбывался, воздух вырывался из носа прерывисто, слёзы текли по щекам. Но он уже не мог остановиться. Внутри всё пульсировало от унижения и восторга, каждое движение чужого члена во рту отзывалось тянущей болью ниже живота. Стремянка скрипнула опасно, и Хёнджин, наконец, выругался. — Чёрт… — он оттолкнул провода, резко спустился на ступень ниже и, не вынимая себя из его рта, зажал обеими руками голову Феликса. Теперь тяжесть полностью лежала на нём. Резкие толчки в горло, влажные чавкающие звуки, липкая слюна, стекающая вниз по подбородку. Феликс вцепился в металл, пальцы побелели, но ноги уже дрожали от возбуждения. — Ты с ума сводишь… — выдохнул Хёнджин, глядя сверху вниз. Вены на шее вздулись, майка прилипла к телу. — Смотри на меня. Феликс поднял глаза сквозь слёзы. В этот миг Хёнджин дёрнулся, застонал так низко, что вибрация прошла по всему телу. Феликс почувствовал, как он становится ещё тяжелее, плотнее, пульсирует у самого корня языка. Это было уже не сдерживание — это было предупреждение. — Ещё чуть-чуть, ангелочек… — прохрипел он, и голос сорвался, стал звериным. И Феликс понял: он довёл его. Ещё пара секунд — и Хёнджин потеряет контроль прямо у него во рту, на этой чёртовой стремянке, среди искрящейся проводки и инструментов. И ему, чёрт возьми, это нравилось больше всего на свете. Хёнджин уже не видел проводов, не слышал скрип стремянки — только влажное тепло, сжимающее его снова и снова. Его руки с силой держали Феликса за волосы, задавали ритм, беспощадный и глубокий. — Да… вот так, малыш… — голос охрип, сорвался на хриплый стон. — Проглоти всё… Феликс не мог вдохнуть. Горло содрогалось от каждого толчка, челюсть болела, но он был загнан в угол собственной покорностью. Слюна текла густыми нитями по подбородку, капала на ступени. Каждый раз, когда он пытался вырваться, Хёнджин лишь глубже насаживал его. Голова кружилась от нехватки воздуха, и всё внутри пульсировало — унижение и возбуждение переплелись так, что он едва держался на ногах. И вдруг Хёнджин зарычал. Дёрнулся, впился пальцами в его волосы так, что кожа натянулась. Горячая, вязкая струя брызнула в самое горло. Ещё и ещё — так много, что Феликс не успевал проглатывать. Семя вырывалось обратно, скатывалось по губам, пачкало кожу. — Глотай, — хрипел Хёнджин, сам насаживая его глубже. — Всё до капли. Феликс судорожно сглатывал, давился, задыхался, но слушался. Он чувствовал, как это горячее унижение растекается по нему, будто оставляя метку. Его собственное тело предало — внизу потекло, член дёрнулся и брызнул в штаны, без прикосновений, только от того, что он стоял, облизывая чужой хуй, захлёбываясь его спермой. Хёнджин тяжело дышал, всё ещё держал его голову, будто не в силах отпустить. Затем, наконец, откинулся назад, отпуская. Феликс отшатнулся, кашляя, слизь и остатки спермы стекали по подбородку. Глаза красные, губы опухшие. Он выглядел так, словно его только что разорвали и собрали заново. Хёнджин смотрел на него сверху вниз, ещё дрожа от оргазма, и уголки его губ медленно растянулись в хищной усмешке. — Ты выглядишь… охренительно, — выдохнул он. — Но я ещё даже не начинал. Феликс всё ещё держался за холодный металл стремянки, пальцы побелели от напряжения. Он пытался дышать ровно, но каждая попытка заканчивалась кашлем — горло саднило, губы дрожали и пульсировали. Слёзы, слюна и белые потёки вперемешку блестели на коже, стекали вниз, оставляя липкие следы на майке. Ноги предательски дрожали. Ещё чуть-чуть — и он бы не устоял. И когда Хёнджин наконец отстранился, отпустил его волосы, всё случилось само собой: силы будто вышибло из тела. Феликс соскользнул вниз по стремянке и опустился на колени, едва не рухнув на пол. Он задыхался, прижимая ладонь к холодному металлу, и чувствовал себя выжатым до дна. Но вместе с этим внутри пульсировало сладкое унижение, накатывала тянущая, почти болезненная пустота, которая требовала продолжения. Сверху раздался тяжёлый, прерывистый смех. — Ты даже не представляешь, как выглядишь сейчас, — голос Хёнджина был низким, охрипшим, срывающимся на хрип. Хёнджин смотрел сверху вниз. В глазах темнела страсть, но в ней мелькнуло что-то ещё — почти нежность. Он спустился со стремянки и присел рядом, большим пальцем убрал влажный локон, прилипший к щеке. — Эй, дыши, малыш, — тихо сказал он, и это «малыш» прозвучало неожиданно мягко. Феликс вздрогнул, поднял на него глаза. Заплаканные и блестящие. И в них — то самое бессильное доверие, от которого у Хёнджина внутри сжалось сильнее, чем от любого поцелуя. Он подхватил Феликса за локти и медленно, осторожно, поднял его на ноги. Не рывком, как прежде, а так, словно боялся уронить. Тела соприкоснулись, и Феликс прижался к нему, сам не осознавая, что ищет опоры. Хёнджин втянул носом воздух у виска, оставил горячий поцелуй в мокрых от пота волосах. — Такой сладкий… даже сейчас, — пробормотал он, прижимая к себе крепче. Феликс почувствовал, как у него внутри всё сжимается от этих слов, от того, как они контрастируют с грубостью ещё недавно. В груди стало тесно, а внизу — невыносимо пусто. Хёнджин отстранился ровно настолько, чтобы поймать его взгляд. И в ту же секунду вновь усмехнулся, хищно, с вызовом. — Но я ведь тебя предупреждал… — его ладонь скользнула вниз, вцепилась в бедро. — Я ещё даже не начинал. Феликс едва держался на ногах, всё ещё обхватив стремянку, когда тёплая влажность внизу стала невыносимо заметной. Ткань трусиков прилипла к коже, липкая, тёмная от собственного семени. Он кончил раньше, не выдержав давления, и теперь каждый шаг отдавался неловкой влажностью. Хёнджин это заметил сразу. Его взгляд скользнул вниз, задержался, и уголки губ изогнулись в дьявольской усмешке. — Смотри-ка… сам себя испачкал, — тихо сказал он, и голос был не осуждающим, а жадным. — Такой нетерпеливый. Феликс вспыхнул, хотел отвернуться, но Хёнджин крепко ухватил его за бедро и потянул ближе. Ткань трусиков уже не скрывала ничего — мокрое пятно выдавало каждое его движение. — Поднимись. На ступеньку выше, — хрипло приказал Хёнджин. — Покажи мне свою аппетитную задницу. Феликс замер. Сердце застучало так, что отдавало в висках. Но ноги сами послушно шагнули вверх. Он ухватился за верхнюю перекладину лестницы, подался вперёд, и теперь его бедра оказались на уровне лица Хёнджина. Ткань натянулась, открывая влажные очертания. Хёнджин пригладил ладонью по ягодице, чувствуя жар и дрожь кожи сквозь тонкую преграду. — Вот так, ангелочек, — пробормотал он, наклоняясь ближе. — А теперь дай мне попробовать. Губы сомкнулись прямо на ткани, горячее дыхание прожгло сквозь мокрые трусики. Феликс задохнулся, уткнувшись лбом в металл, тело дрожало от каждого скользящего движения языка. Хёнджин смочил ткань ещё сильнее, втягивая её между губами, дразня и покусывая. — Чёрт… — сорвалось у Феликса, руки сжали лестницу так, что металл заскрипел. Хёнджин хмыкнул, стянул ткань в сторону и обнажил влажную кожу. Теперь уже ничего не мешало. Его язык уверенно раздвинул плоть, надавил, скользнул глубже. Феликс выгнулся, судорожно втянул воздух. Чувство было одновременно унизительным и божественным: стоять вот так, на виду, в собственной липкой грязи, и ощущать, как его едят с жадностью, будто действительно трапезничают. — Сладкий, — пробормотал Хёнджин между жадными движениями, голос глухой, с вибрацией. — Я мог бы жить на одном только тебе. Феликс застонал громко, ноги дрожали, колени подгибались, и лишь стремянка удерживала его на месте. Каждый толчок языка, каждое влажное скольжение вызывало спазмы внутри, пробуждая пустоту, которая требовала заполнения. Но Хёнджин не спешил. Он смаковал его, наслаждался каждым движением, каждым звуком, каждым стонами, доводя Феликса до безумия своей медленной, мучительной жадностью. Хёнджин держал его крепко за бёдра, пальцы вдавились в кожу так, что Феликсу казалось — синяки останутся. Но он не мог отстраниться, даже если бы захотел. Тело само предательски выгибалось навстречу языку. С каждым жадным скользящим движением Феликс всё больше ощущал, как внутри расползается тёплое, влажное безумие. Хёнджин ел его так, будто пытался оставить след на каждой складке, втягивал в себя, шумно облизывал, не стесняясь звуков. Феликс задыхался. Его лоб упирался в холодный металл, ладони скользили по лестнице от пота. Влажные хлопки языка и глухие всасывающие звуки отдавались прямо в мозг. — Хёнджин… пожалуйста… — голос сорвался на хрип. — Что «пожалуйста»? — Хёнджин оторвался ровно на секунду, и его губы блестели от влаги. — Ты хочешь, чтобы я остановился? Феликс с силой мотнул головой. Его щёки горели. Он хотел противоположного. Хотел, чтобы это не кончалось никогда, даже если от напряжения лопнут вены. Хёнджин ухмыльнулся и вернулся к трапезе. Теперь его язык стал смелее: он входил глубже, вылизывал внутри, а пальцы разводили бёдра шире. Каждое движение было и унизительным, и божественным. Тонкие ткани трусиков болтались сбоку, липко прилипая к бедру. Влажность там уже давно вышла за пределы терпимого: сперма, пот и слюна смешались в грязную смесь. Феликс чувствовал, как капли стекают вниз по ноге, и это только сильнее заводило. — Боже… я с ума схожу… — простонал он, дрожа. — Ты ещё даже не знаешь, что такое сойти с ума, — пробормотал Хёнджин, втягивая его ещё раз, шумно, с жадным чавканьем. — Я сделаю тебя пустым. Сделаю так, что ты сам будешь умолять меня встать на колени. Феликс застонал в голос. Колени у него дрожали, руки сжимали лестницу так, что металл гнулся. Казалось, ещё чуть-чуть — и он кончит снова только от языка. Но Хёнджин, будто почувствовав это, замедлился. Он стал чередовать глубокие толчки с лёгкими облизываниями, проводя языком вдоль всей чувствительной кожи, иногда резко втягивая её в себя, заставляя Феликса вскрикивать. Всё было мучительно сладко и до предела грязно. Феликс едва держался на ногах. Его ступни то и дело соскальзывали со ступеньки, и только крепкая хватка рук за верх лестницы спасала от падения. Костяшки побелели — так сильно он сжимал металл. Колени дрожали, мышцы бёдер сводило от напряжения. Он чувствовал, как каждое движение языка внутри заставляет всё тело выгибаться, и это движение передавалось в лестницу. Она предательски поскрипывала, покачиваясь под его весом. Феликс прикусил губу до крови, но стон всё равно сорвался. Хёнджин жрал его с такой жадностью, что казалось, будто хочет втянуть в себя всего. Его руки держали бедра крепко, большие пальцы упирались в косточки таза, разводя его всё шире, заставляя полностью раскрыться. Феликс ощущал, как его спина покрывается липким потом, как мышцы живота вздрагивают при каждом скольжении языка. Он почти повисал на лестнице — руки тянулись вперёд, плечи дрожали, подбородок упирался в холодный металл. — Хёнджин… я… я не выдержу… — выдохнул он, и голос был сорванным, высоким, почти детским от отчаяния. — Выдержишь, — прорычал Хёнджин, прижимая его сильнее к своему лицу. — Твоё тело создано для этого. Феликс вскрикнул, когда язык вошёл глубже, сильнее, почти насильственно. Его ноги предательски разъехались, трусики окончательно съехали в сторону, открывая всё. Он чувствовал, как мышцы внутри судорожно сокращаются вокруг языка, как волны жара накатывают от низа живота до самой груди. Его сердце стучало где-то в горле. И тут пришло новое ощущение: Хёнджин не только лизал, он начал чередовать толчки языка с резким втягиванием, будто высасывал каждую каплю влаги. От этого в глазах Феликса потемнело. Его ноги дрожали так сильно, что он соскользнул ниже, и теперь почти сидел на лице Хёнджина, прижимая его к себе всем весом. Лестница громко заскрипела, покачнулась, и Феликс заорал — от страха и наслаждения одновременно. — Держись крепче, ангелочек, — выдохнул Хёнджин, вытирая губы, прежде чем снова жадно вгрызться языком. — Упадёшь только вместе со мной. Феликс застонал, чувствуя, что готов кончить прямо здесь, без рук, только от языка. Его бёдра сами начали двигаться, вжимаясь в лицо Хёнджина, как будто он ел не его, а он сам трахал его рот. Лестница дрожала вместе с ними. Металл скрипел, ладони скользили, колени вот-вот должны были сдаться. Феликс был уже на грани. Тело горело, бёдра сами вжимались в лицо Хёнджина, пока тот ел его с жадностью, словно пытался высосать всю силу изнутри. Но именно в тот момент, когда волна оргазма накатывала, язык исчез. Феликс всхлипнул, жалобно и отчаянно. Он почти заплакал от того, что его лишили разрядки. — Ш-ш, — хрипло усмехнулся Хёнджин, поднимаясь и проводя рукой по лицу, блестящему от влаги. — Нет, ангелочек. Ты кончишь на моём члене. Он схватил Феликса за бёдра, спустил его со стремянки так, что тот едва не упал, но тут же оказался прижатым к холодному металлу. Его грудь и щека касались перекладин, пальцы цеплялись за лестницу, а сзади нависал Хёнджин — горячий, тяжёлый, с пульсирующей эрекцией, которая уже упиралась между ягодиц. Феликс задрожал, но не от страха. Его голова кружилась, внутри была пустота, которая умоляла быть заполненной. — Хёнджин… пожалуйста… — голос сорвался на жалобный стон. Хёнджин стиснул зубы, одной рукой отодвинул в сторону липкие трусики, а второй направил себя. Его головка скользнула по влажной щели, задержалась у входа, намечая путь. Феликс выгнулся, уткнулся лбом в металл. Его пальцы побелели, так сильно он держал перекладину. — Вдохни, — приказал Хёнджин, и вошёл. Феликс вскрикнул. Его тело моментально сжалось, каждая мышца живота напряглась, но язык Хёнджина сделал своё дело — вход был влажным и готовым. — Боже… — застонал Феликс, прижимаясь к лестнице, пока Хёнджин медленно продвигался глубже, растягивая его изнутри. Хёнджин стиснул его бёдра, пальцы врезались в кожу, и когда оказался полностью внутри, наклонился к уху: — Чувствуешь? Это то, ради чего я тебя готовил. Движения начались медленно, почти мучительно. Каждый толчок заставлял лестницу скрипеть и качаться. Феликс дрожал, ноги подкашивались, но его удерживали и металл, и руки Хёнджина. Скоро темп стал жёстче. Удары стали ритмичными, настойчивыми, и каждый толчок заставлял Феликса вскрикивать, выгибаться, хвататься за железо так, будто это его единственное спасение. Пот стекал по спине, смешивался с липкой влагой между ног. Феликс чувствовал, что не выдержит. Его собственный член бился о холодный металл лестницы при каждом толчке, оставляя влажные следы. Он был на грани, и каждая секунда толкала его ближе к обрыву. — Я… я сейчас… — захлебнулся он в стоне. — Давай, — прорычал Хёнджин, не замедляясь. — Кончи для меня. Кончи на моём члене. Феликс закричал, тело выгнулось дугой, и он кончил, обильно, горячо, разбрызгивая сперму на холодные ступеньки лестницы. Его мышцы внутри судорожно сжались, и в тот же миг Хёнджин тоже рванулся, зарычал в его шею и залил его изнутри горячими толчками. Лестница грохнула, накренившись, но каким-то чудом устояла. Феликс висел на ней, обмякший, в липкой смеси пота, спермы и слёз. А Хёнджин всё ещё держал его крепко, не давая упасть. Феликс тяжело повис на стремянке, дыхание сбивалось в хриплые всхлипы. Липкий пот стекал по вискам, пряди волос прилипли к лицу. Тело дрожало, мышцы ныли, а ноги и вовсе отказывались держать. Хёнджин ещё держал его, крепко, будто сам боялся, что Феликс рухнет вниз. Его горячее дыхание касалось шеи, влажное, прерывистое. — Ты… — Феликс попытался что-то сказать, но язык заплетался, слова застревали в горле. — Ты… ненормальный… Хёнджин усмехнулся, уткнувшись носом в его плечо. — Скажи это ещё раз, когда сможешь стоять. Феликс тихо фыркнул, хотя сил даже на злость не было. Он чувствовал, как сперма медленно вытекает изнутри, стекает по бёдрам, смешиваясь с его собственной на холодном металле. Картина была грязной. И от этого внутри всё ещё трепетало. Хёнджин осторожно отстранился, но не отпустил его полностью. Его ладони скользнули по бокам Феликса, поддерживая. — Знаешь, — сказал он негромко, почти мягко, — я вообще-то электрику чинить пришёл. Феликс хрипло рассмеялся. Смех вышел нервным и сиплым, но он не мог остановиться. — Да уж… — выдохнул он, опираясь лбом о холодную лестницу. — По-моему, ты перегрел систему ещё сильнее. Хёнджин хмыкнул и, не удержавшись, поцеловал его в затылок. Быстро, почти незаметно. Феликс замер, но не отстранился. Его щеки снова запылали, на этот раз не от похоти, а от чего-то мягкого и тёплого, пробивающегося сквозь грязь и жар. Он всё ещё дрожал, но впервые за последние часы почувствовал странное спокойствие. Как будто весь мир действительно сузился до скрипящей лестницы, липкой кожи и чужих рук, удерживающих его на месте. — Так что… — пробормотал он, не поворачивая головы, — ты придёшь завтра? Хёнджин улыбнулся так широко, что это было слышно в голосе: — Если проводка снова искрит — зови. И сжал его бедро чуть крепче, как обещание.