Rot.

Рики тяжёлый человек. Ему так говорят всю жизнь. С детства. Так говорила мать, так говорил отец, так говорили соседи, так говорили соседские дети... Так говорили все. Все, кроме Сону. И каждый раз, когда Рики чувствовал, что его тяжесть излишне тяжёлая даже для него, он бежал не домой, не к соседям — он бежал на другой конец улицы. К Сону. Домой. Ночью он мëрз и прятал кончики пальцев под свитером Сону, мягко сжимая его бока. Игрушка. Плюшевая и тëплая. Ещё и живая. Такую бы себе в комнату и дышать ей, вспоминать о тепле таких моментов, особенно когда за окном дождь или первый снег. Рики чистит зубы, стоя на лестничной клетке. Прокол в его брови ещё не зажил. Соседка-проститутка вышла из соседней двери, её улыбка была шальной, да только Рики такое не цепляет. И внешность совсем не для него. Сону выходит из их квартиры, чтобы обняться перед уходом. Ким учится на факультете искусств. Он смог поступить с лëгкостью, потому что он талантлив и обходителен, потому что не боится говорить со сцены и рад творить за еë пределами. Рики не обнимает в ответ, не целует, только прикрывает глаза и утыкается носом в светлую макушку. Вот вновь треск дров в камине, тёплый плед на двоих, толстые страницы детской книжки с яркими картинками и запах мандаринов. Один вдох — машина времени. Один вдох никотина и глаза почему-то перестают видеть. Рики стоит посреди дома, где в последний раз ловил телефон Сону. Вечеринка — Рики о ней знал, Ким начал предупреждать, что будет там за неделю. И всё равно, стоило значку в приложении перестать мигать, указывая на отсутствие местонахождения Сону, мир резко зашипел и запузырился алой блевотой. Нишимура был в неизвестном ему доме, где всë горело красным. Выпивка, сигаретный дым, пьяные взгляды. Сону сидел на кухне с друзьями. От него не пахло алкоголем. Ким не пьёт. А ещё в его руках телефон и повербанк с мигающим синим индикатором. Телефон Сону просто сел. Но в голове Рики нет фильтра, нет другого света, кроме алого. Они запираются в туалете. Сону не кричит, не вырывается, не подаëтся. Он смотрит так, словно в любимых глазах есть тот, кого он правда любит. Но там бегут строки из алых букв: «предатель», «лжец», «шлюха», «неблагодарная блядь». Сону слышит, читает, сцеловывает и впитывает. Он знает, что сейчас с ним не Рики, а его страх. «Предатель» — как отец, что изменял матери. «Лжец» — как учитель, который насиловал одноклассницу Рики на протяжении нескольких лет. «Шлюха» — как старшая сестра, которая сторчалась и набрала долгов, которые расхлебывала до конца жизни мать. «Неблагодарная тварь» — как Рики, который вместо того, чтобы помочь матери — уехал из города вместе с Сону. Ни одно слово в глазах Рики не относилось к Сону. Ни одно слово на губах Рики не относилось к Сону. Ни одно слово под влиянием дымки — не является оскорблением Сону. И Ким это принимает. Он отвечает на поцелуй. Он скулит, когда его растягивают используя лишь слюну. Он тянется к алой агонии, как художник к музе. Сону позволяет Рики творить. Сону позволяет Рики быть собой полностью. От начала и до конца. Сону принимает Рики. В себя, для себя и себе. Потому что только Сону видел всë. Знал всë. Слышал каждое слово. Только он знает, что после, как только красные мигалки заглохнут, Рики будет ненавидеть себя больше, чем любая душа отделённая от грешной плоти. — Люблю тебя. Рики. Люблю тебя. Люблю тебя. Рваные вздохи и сиплые выдохи. Сону гладил по голове, по плечам, по спине. Рики приходил в себя медленно, его тело расслаблялось. Его губы переставали подчиняться алому туману. Ярость сходила на нет. И вот Рики вновь тут. Тот, что вдыхает запах пота и дрожи, чтобы отправиться куда-то далеко в юность, когда Сону впервые сказал, что любит и принял от начала до конца. Себе. В себя. Для себя.