Фруктовый поединок с послевкусием. Во Вселенной, где нет стекла.

Море выдохлось за день, оставив к вечеру на общем пляже санатория усталую, тёплую воду и пустынную гальку. Стая, просоленная и взъерошеная, обессилено разбредалась в палаты. Чёрный уснул на полотенце с книгой, раскинувшись на спине. Очки сползли на переносицу. Вид у него был до того мирный, до того «нормальный», что у Волка, выходившего из воды, внутри всё едко перекосилось. Он подошёл, капли с его волос упали на горячую кожу Чёрного. На плоский, легко вздымающийся во сне живот. На те самые следы от дужек. И Волк замер, загипнотизированный зрелищем. Маленькие искрящиеся лужицы на его коже. Следы от очков, которые хочется стереть губами. Он спит. Совершенно беззащитен. Прямо здесь, при всех. Это было опаснее, чем любая их схватка в темноте. Эта неприкрытая, беззлобная уязвимость. Волк фыркнул — себе под нос, будто отгоняя наваждение, — и опустился поодаль, на свою куртку. Спиной к Чёрному, к пляжу, ко всему этому миру. Делал вид, что смотрит на море. А сам видел боковым зрением, как на сонно вздымающемся животе Чёрного дрожат те самые капли. Как они медленно скатываются по боку, впитываясь в ткань полотенца. Мысль, навязчивая и идиотская, не уходила: «Протяни руку и сотри. Он даже не проснётся». Он не протянул. *** Огонь пожирал сухие ветки, швыряя в сырую прохладу санаторной ночи клочья раскалённой бумаги и чёрные, опаленные искры. Они угасали, не долетев до сосен. В этом большом круге света и треска Волк, бренчал на гитаре, вел их общий хор на каком-то похабном языке, который сам же и сочинил, срывая одобрительные хлопки и хохот. Он был центром этого действа, собирая стаю в единый, послушный ему организм. Но часть волчего внимания была постоянно выключена. Та, что отслеживала его. Чёрный сидел по другую сторону костра. Его лицо тонуло в тенях, лишь скулы и лоб иногда золотились от вплесков пламени. Он был неподвижен, но Волк видел — его взгляд устремлен не в огонь, а в темную пустоту за спиной Волка, туда, где шумело невидимое море. Потом Чёрный поднялся. Медленно, без слов и ушел в темноту, через кусты по галечной тропинке к воде. Его мощная фигура растворилась темноте за считанные секунды. Волк не сомневался, не думал. Просто закончил аккорд, сунул гитару в руки ошалевшему Лери и шагнул вслед. Уходил всего на минуту. Всего. Тьма да пределами костра была плотной субстанцией. Он шел по знакомой тропе и через несколько шагов увидел его. Чёрный стоял спиной, глядя на бледную полоску пены на песке. На темное дышащее море. От его неподвижной фигуры веяло таким … одиночеством. Что у Волка внутри рассыпалось стекло — коротко и болезненно. Он подошел бесшумно. Но Чёрный, конечно, почувствовал. Не обернулся. И его плечи напряглись. Словно ждал язвительного тычка или укуса. Атаки не последовало. Волк просто встал сбоку, близко. Так близко, что видел как не добивавшийся до берега свет костра, все же смутным отсветом цеплял его профиль. И те самые дурацкие следы от очков на переносице. В полумраке они были почти не различимы, но Волк знал, что они там. И тогда он сделал это. Волк действовал быстро, как воры в переулках. Он схватил его за подбородок, резко развернул к себе и быстрее мысли прижался губами к его переносице. Жест был до смешного простым. Почти невинным. И оттого — взрывчатым. «Некоторые живут будто в порядке эксперимента». Он не стал смотреть на реакцию. Развернулся и ушел обратно к костру, к гитаре, к стае. Оставив Чёрного в полной оглушительный тишине ночи и моря. Вернувшись в круг света, он кивнул поднявшему бровь Рыжему, насмешливому Сфинксу. Подобрал гитару, бренькнул по струнам и только тогда позволил себе украдкой взглянуть туда, где оставил Чёрного. Всё нутро у него звенело и пело тонкими, как лезвия, струнами, как будто он только что провернул дерзкое ограбление. Тот стоял на том же месте. Но теперь не смотрел на море. Он смотрел на огонь. И его пальцы, поднявшись к лицу, легко, словно неосознанно касались переносицы в том месте, где секунды назад были губы Волка. Волк сорвал аккорд, грубый, немелодичный. Внутри все переворачивалось. «Вот видишь?— шипел ему голос, — Он не понял. Застыл, как столбнячный. Ты вложил него мину и теперь она тикает. И ты сам не знаешь, когда она рванет.» Волк видел, как Чёрный опустил руку и шагнул назад в более глубокую тень, словно прячась. Видел смущение в этом отступлении. И это его смущение было настоящей добычей — живой, трепетный факт, который теперь принадлежал только ему. «Идиот, — мысленно отругал он себя, — зачем ты это сделал?» Ответа не было. Был только образ:, суровый, непроницаемый Чёрный, стоящий в темноте касающийся переносицы, с видом человека, который пытается разгадать шифр, написанный у него на коже. И отголоском тикающая в груди у Волка тайна, которую он сам же подбросил в ночь.