арахна

Ивонн бабочка. У неё крылья из хрусталя, чуть тронешь — сломаются, превратятся в стеклянную труху. Склеить не получится. К Ивонн лишний раз не прикасаются, только смотрят издалека на розовый градиент с немым восхищением, бояться р а з б и т ь. Экхарт будто из клишированной сказки вылетела. Там меж страниц сахарная вата, бледно-розовая мишура и обязательный счастливый конец. Приторно-сладкий. Такой, от которого зубы сводит, кариес появляется. Подстать ей. Мотыльку, у которой душа — ослепительное кружево из солнечных лучей. Ярких и тёплых. Она людям свет и любовь безвозвратно отдаёт. Чёртова Психея. Святая, безгрешная, чистая, будто белилом сверху присыпали. Л е й л а совсем не такая. О н а проклятая Арахнея. Искусная ткачиха, которая с самой старой богиней тягалась и за свою гордыню была проклята, низвергнута, сломана; в отвратительного паука превращена. Петлю на шее затянуть так и не смогла Л е й л а-А р а х н а теперь падшая. От былой красоты остался только серый отблеск. Е й вход в рай закрыт навсегда. Прямая дорога в ад.

/мост туда сплетёт себе из паутины сама/

Л е й л а завидует. Весь свет, даже блики от него презирает. Когда Ивонн в сети попадает (милая, ну чего летишь так неосторожно, а? Совсем жизнь свою не ценишь?), жмурит алые, словно кровь глаза до чёрных пятен. ненавижу. Ненавижу. НЕНАВИЖУ А р а х н а чужие крылья ломает с особым удовольствием. На чужом лице застывает маска ужаса. Б о г и н я чувствует удовлетворение. Плевать, что хрусталь дорогой: за него готовы отдать всё. Собственную жизнь тоже. Но Гера в этот раз не поможет. Хруст. Треск. Звон. Крылья разлетелись на сотни миллиардов мелких осколков. О н а свои паучьи пальцы к ним тянет, в глотку себе запихивает. Вместе с хрусталём Л е й л а чувствует бабочек. Они прогрызают себе путь и распускают крылышки, задевая влажный язык. Ползут по гортани в лёгкие, мешая дышать и, наконец, умирают. вместо них из розового праха распускается паучья лилия.