По ту сторону Палмдейла

      Марк как раз возвращался обратно в штаб: отмывшийся от пыли безумной ночи (и от крови Дрю на своих руках), в чистой одежде и как следует нажравшись пилюль против напильника боли в голове, что гарантировало хотя бы пару часов лёгкости. Хотел бы Марк поспать, потому что Блайт с широкой руки отпустил его на полдня, но Дрю погиб, все белорусы, какие могли сбежать, сбежали, а он, Марк — единственный сейчас человек, который хоть как-то может собрать случившееся в единую картину.       В общем, он как раз появляется в штабе как памятник неуемному трудоголизму, когда его перехватывает Оливерас со словами:       — Мичам, задержанный Новиков хочет тебя видеть.       Марк вздыхает и вздохом этим душит желание отказаться. Новиков выжил после ранения, сейчас в больнице и даже достаточно стабилен для допросов, но обычно таких не допрашивает тот, кто к ним внедрялся. Конфликт интересов, всякие там синдромы привязанности и прочая этично-психологическая муть, защищающая расследование от шизы внедренцев. После арийцев ему вообще мозгоправа предлагали, чтобы выбить все это фашистское дерьмо из башки.       Только когда подозреваемый сам просит о встрече, отказываться глупо. Вдруг что полезного скажет. Или проболтается чем-нибудь важным про дядю.       — Поехать с тобой? — предлагает Эмбер тихо.       — Только потому что я с ног валюсь и немного прибухнул, — врёт Мичам, кидая ей свои ключи. А сам в мыслях благодарит её за то, что первая предложила.       В машине он позволяет себе нацепить очки, откинуться на сиденье и прикрыть глаза, делая вид, что дремлет, добирает на ходу за ночную беготню в личине Джека Уокера. Эмбер косится на него, но молчит.       Однако мыслями Марк уже не здесь, а в девяти месяцах в прошлом, когда его, выряженного в голубые с чёрным шмотки с надписями «заключённый», втолкнули в камеру со словами:       — Перекантуйся пока здесь... утырок.       Здесь — в одной камере с Тимуром Новиковым, как потом выяснилось, вечной проблемой, находящей приключения на задницу. Начиная с самой ходки: получил пятнадцать месяцев за какую-то ерунду просто потому что говны в жопе не держатся и на суде промолчать лишний раз не мог.       А потом не мог промолчать ещё пару раз уже здесь, в Палмдейле. Ляпнул в общем-то безобидную хрень, но людям, которые на подобную хрень серьёзно обижаются. Типичный лошара по жизни. Такие если выживают, то ходят в шестёрках, потому что выше в иерархии им не светит.       Джеку Уокеру не нужен был этот сраный белорус для того, для чего Джеку Уокеру понадобилось в Палмдейл. Марк Мичам не смог просто стоять в стороне, глядя, как ребрам мальчишки устраивают массаж ботинками с особо глубокой проработкой. Огрёб сам сначала от «лордов» за то, что влез в их с Тимуром разборки, потом от вертухаев, пока разнимали с шестёрками «лордов», а потом от начальника тюрьмы (не лично, но его весточка через третьи руки передавала достаточно ярости, чтобы впечатлиться) — за то, что пришлось разнимать.       — Да я бы сам справился! — петушился Новиков, пока они в лазарете курортили, и он осматривал фиолетовые пятна синяков на своих боках как какой-то особо ценный трофей.       Марк на это лишь хмыкнул, прижимая к башке грелку со льдом. Лещей отвесили ему знатных, но сейчас болели не подарки от неравнодушных соседей по тюрьме, а собственное творчество организма — сраная опухоль, соседство с которой в своём теле он обнаружил незадолго до внедрения. Из-за которой вообще решил внедряться в эту богадельню: пока думаешь о том, как бы выжить среди местных утырков да ещё и лейтенанта своего порадовать, некогда вспоминать, что жить осталось какие-то гребанные месяцы, если не недели.       Новиков неаккуратно повернулся, силясь разглядеть спину, и сдавленно зашипел от боли.       — Чë врач говорит, переломы есть? — спросил Марк, не сдержавшись.       — Нет, — пробурчал пацан.       — Будут, — снова хмыкнул Мичам, — если не научишься фонтан вовремя отключать. И я в следующий раз за тебя огребать не полезу.       Спел он это хорошо, но ведь полез же, когда Тимур во второй раз вляпался. Огрёб уже меньше, зато начальник тюрьмы захотел побрызгать слюной лично, аж не поленился организовать тет-а-тет. Пригрозил, что начнёт записывать подобные драки как бунты, под это дело вернёт Мичама обратно в управу и срать он хотел на нужды следствия.       В третий раз Джеку Уокеру пришлось ввалить Тимуру уже самостоятельно, чтобы тот прочувствовал его наставления. Успел выцепить между очередным тявком Новикова в неправильную сторону и расплатой за это, пообещал «лордам», что научит белоруса уважать старших, и выполнил свою угрозу в обещанном виде. Белорус намёк понял и честно попытался отрастить навык сначала думать, а только потом говорить. Даже что-то получилось.       Даже «лорды» впечатлились таким поручительством. В свой круг, естественно, не позвали, однако стали привечать Джека Уокера как кого-то, с кем можно обкашливать вопросики на почти равных. И от Новикова отвалили, так что Марк смог наконец-то нормально заняться заданием.       Тимур за третий раз ничуть не обиделся, поэтому вечера Джек Уокер коротал за байками о былых похождениях друг друга (если дело не касалось полицейских похождений Мичама, разумеется; да и те он выворачивал так, будто не он ловил, а его ловили) и анекдотами про Лукашенко. Новиков рассказывал шутки про своего президента с таким остервенением, будто в Беларуси за это сажают.       — Да, сажают, — убийственно серьёзно с серьёзной миной заявил Тимур и даже не рассмеялся следом, что дурачится. — У меня одноклассник дошутился про Батьку — на пять лет уехал зону топтать.       Мичам думал, что спустя двадцать лет службы в полиции уже ничто не сможет его удивить. Ошибался.       Оливерас, похоже, пора переходить из УБН в снайперы: Новиков после её выстрела настолько легко отделался, что его находят даже не в реанимации, а в обычной палате. Если бы не наручники и почётный караул в коридоре, вообще не скажешь, что пацан откуда-то там сбежал и его подстрелили при сопротивлении аресту.       — Чë хотел? — сходу спрашивает Мичам, заходя в палату после расшаркиваний с коллегами в коридоре. Эмбер осталась там, решила не мешать — знает на своём опыте, как мразотно сбрасывать личину перед теми, к кому внедрялся.       — В глаза тебе посмотреть, — ворчит Тимур.       — Ну, смотри, — Марк раскидывает руки в приглашающем жесте.       И понимает, что хватил лишка. Потому что эти чертовы голубые глаза на обрамленном кудрями пухлом, мальчишеском ещё лице, действительно смотрят. Прямо в душу смотрят. Открывают чертов портал во времени, переносят на полгода в прошлое.       В тот день у Джека Уокера болела голова. Будто напильник внутрь засунули, нашли нерв почувствительнее и пилили, пилили, пилили... обычно такое Марк запивал ибупрофеном или вискарём, но ни того, ни другого в Палмдейле не сыскать, если только не идти в медблок со словами «я детектив Марк Мичам, дайте чёртовых пилюль». Или просить у местных барыг обезболов поинтереснее, но он ещё не в таком отчаянии, чтобы опускаться до наркоты.       Приходилось терпеть. И срываться на всем, что плохо лежит: в основном на вещах, но Новикову тоже пару раз досталось. Настолько, что тот при первой же возможности затащил вяло сопротивляющуюся тушу Уокера в их камеру, прижал за грудки к стене и прямо спросил:       — Чувак, что происходит?       Хотел бы Марк рассказать про опухоль, хоть с кем-то поделиться, кроме своего врача вне стен этого задания, у которого ответ один: бросай работу, списывайся на пенсию по болезни и устрой шоу: «От чего быстрее сдохнет Марк Мичам — глиобластомы в башке или стерильной скуки в окружении таблеток». Просто разделить боль на двоих, просто получать в такие моменты немного сочувствия, просто чтобы кто-то видел его страх и не осуждал.       Джек Уокер прекрасно осознавал, что ляпни он это патологически болтливому Тимуру — и на следующий день сплетня разойдётся не просто по блоку, а дойдёт до начальника тюрьмы. Тот будет рад избавиться от занозы-внедренца быстрее, чем подействует таблетка ибупрофена.       Поэтому лучшим ответом, который Джек Уокер смог родить в такой момент, стало:       — Недотрах, — мрачным голосом, но с кривой ухмылкой. — Бабы давно не было, вот и крутит.       Новиков тогда посмотрел на него точно так же: пронзительным голубым взглядом, вынимающим душу. Слишком серьёзным для беззаботного тридцатилетнего раздолбая со всего лишь второй взрослой ходкой и ещё одной по малолетке. На мгновение Уокер испугался, что этот взгляд найдёт всю его ложь, коснётся её и вытащит наружу.       Вместо этого Тимур вдруг прижался губами к его шее. Невесомо, как бабочка, просто чтобы почувствовать пульс на жилке. Чуть прикусил, но без метки.       — Какого... — выдохнул охреневший от этого прикосновения Уокер, но Тимур лишь шикнул на него. И Джек послушно заткнулся. И Марк послушно заткнулся.       Потому что на поцелуе Тимур не остановился. Опустился на колени, сделав это как-то особенно изящно — Джек вспомнил, что пацан в школе ходил на танцы, но больше чтобы одноклассниц клеить, если, конечно, не соврал про одноклассниц — и коснулся узла шнурка на трениках с голубой надписью «заключённый» во все бедро.       Уокеру следовало его остановить. Надо было остановить. Другое дело, что Уокер не захотел останавливать.       Он позволил развязать узел и спустить треники вместе с бельём. Позволил высвободить уже заинтересованный происходящим член. Провести по нему пару раз кулаком, чтобы разогнать кровь в жилах. И коснуться губами, а потом — окутать тёплой влажностью рта, вобрать на всю длину.       Марк всегда считал себя ходоком по женщинам, даже жениться он собирался на женщине, пока специально не испортил все с Мелиндой Бейтс. Всем говорил, что это Рейчел виновата, но на самом деле — он. Не захотел навязывать себя Мел, предпочтя презрение её слезам у его могилы.       И никогда не пробовал с мужчинами. Всякое в жизни повидал, влипал в разные передряги, работал со сбродом в разном виде, но отсасывал мужик ему сейчас впервые. Не ему — Джеку Уокеру. И Джек Уокер оказался в целом не так уж против.       Рука Уокера сама легла на затылок Тимуру, пальцы зарылись в тёмные кудри, а бёдра объявили независимость и толкнулись в мягкий тёплый рот совершенно отдельно от руля в башке. Новиков простонал что-то болезненное, но не остановился, цепляясь крюками пальцев за бёдра Джека.       И смотрел в лицо Джеку этими невероятно голубыми глазами, наивными и чистыми, на круглом лице, обрамленном кудрями, пока его рот усердно играл на кожаной флейте, вбирая до самого горла, а Уокер едва сдерживался, чтобы не сжать эти кудри в кулак, прижать мальчишку теснее и вбиться глубже, в самую глотку, в самую глубину.       Он так и кончил — глядя в эти голубые глаза. Толкнулся последний раз особенно сильно и спустил с шипением сквозь зубы, но взгляд не отвёл. Тимур проглотил все до последней капли, вытер губы футболкой и поднялся, как ни в чем не бывало, оставив Уокера мириться с новыми вводными своей жизни.       От боли это не помогло, но Марк настолько охренел от случившегося, что забыл, что у него вообще что-то болело.       Они не разговаривали об этом после. И не повторяли. Но оно всегда было между ними чем-то незримым, что повязывало одного с другим не просто как случайный секс у параши, а нечто, от чего просто так не отмахнешься.       — Тебе предъявят обвинения минимум по трём статьям, — хрипло говорит Марк, лишь бы заполнить неловкую паузу, пока он пытается не отвести взгляд первым. — Все вместе минимум двадцать пять, при хорошем прокуроре могут дотянуть и до пятидесяти. Если тебе есть, чем это крыть, можешь начинать говорить.       — Мужик, я, может, и идиот, но я не первый раз по ходкам, — в словах Тимура нет ни гнева, ни даже вызова, лишь какая-то усталость. — Здесь любой адвокат зацепится, что на побег спровоцировали меня вы, копы, и пока ваши люди не начали палить, я ни в кого не стрелял. Застрелить тебя грозил мой дядя, и я честно уговаривал его этого не делать. Попробуй солги об этом под присягой.       Мичам закрывает глаза тоже устало, трет переносицу, чувствуя, как башка начинает знакомо пульсировать — ещё едва заметно, однако скоро это перерастёт в циркулярную пилу, методично разбирающую его мозг на дольки. Пацан не такой уж лошара и успел чему-то научиться здесь, на американской земле, где бесправие на улицах идёт рука об руку с диктатурой свободы в судах. Если ему хватит денег на нормального адвоката, он этот случай полностью не выгребет, но сможет выйти из тюрьмы хотя бы не в старости.       — Как знаешь, — сдаётся Мичам. — Есть ещё желания напоследок, или я пошёл?       — Как тебя зовут? — выпаливает Тимур совсем другим тоном. Тоном обиженного ребёнка, которого обманул важный для него взрослый. — Как... на самом деле?       Мичам не должен этого говорить, любая инструкция запрещает внедренцам это делать вне стен допросной, а на допрос внедренцев допускают только по решению лейтенанта. Просто чтобы потом не бросать все, не прятать семью по программе защиты свидетелей и не оглядываться даже на тихой улочке посреди бела дня.       Но эти инструкции — для нормальных людей, которым есть, что терять. А не для живых мертвецов вроде него.       — Марк, — бросает он как можно более беззаботно.       — Марк, — повторяет Тимур это слово, точно на вкус пробует, перекатывает во рту, как тогда, в камере — его член. — Знаешь, Марк, меня всю жизнь шпыняли, родители считали бедовым и даже дядя, как видишь, совсем не рад иметь такую родню. Я думал, что у меня хотя бы есть друг. Но даже тут лажанул.       Марк смотрит в эти голубые глаза, полные печали, предательства, последней каплей которого стала прошедшая ночь, и вспоминает, как самозабвенно Михаил орал на племянника, когда они двое появились на его пороге. Они ругались на белорусском, но Мичам уже успел нахвататься белорусских слов, чтобы понять не только по интонации, какими словами обругали Тимура.       Джек Уокер, возможно, нашёл бы слова поддержки для этой наивной тоски. Сделал бы что-нибудь, чтобы этот белорус снова стал простодушным лошарой, огребающим за неуместные шутки на второй взрослой ходке в своей жизни.       Но Марк Мичам — не Джек Уокер. Марк Мичам не знает как и не умеет утешить человека перед собой: того, кто доверял ему и кем он воспользовался как каким-то инструментом. Не умеет и не должен по всем законам грёбанного мироздания, разделившего их на копа и заключённого.       Марку Мичаму просто стыдно.       — Мой напарник погиб от твоей пули, а тебя едва зацепило, — говорит Марк вместо тёплых слов. — Лучше бы погиб ты, а не Дрю.       И с этими словами он выходит из палаты. Хочет размашисто долбануть дверью, но сжимает кулаки, сдерживаясь, и лишь прикрывает её пинком.       — Все нормально? — справляется Оливерас, протягивая Марку кофе из больничного автомата. Свой она уже почти допила.       — Нет, — ворчит Мичам, на ходу выбрасывая этот кофе в ближайшую урну. И не говорит больше ни слова, да Эмбер и не нужно — она сама работала под прикрытием и все прекрасно знает.       Они едут обратно в штаб. Туда, где дух Дрю ещё жив в вещах на столе, в немытой кружке кофе, заметках на доске и поручениях, оставленных накануне. Туда, где Блайт и Шеперд уже съездили с вестями к его жене, в один год лишившейся и сына, и мужа. Туда, куда эта жена скоро приедет забрать то последнее, что осталось от Деймонда, чтобы добавить чёртову коробку офисного барахла к алтарю свежего горя потери и одиночества.       О том, что Тимур Новиков покончил с собой, Марку докладывают к вечеру того же дня.