По-звериному

      По-звериному.       Хёнджин иначе не умеет. Его истинная природа подобна вспышке — ослепляющей и мгновенной; пламени, пожирающему всё на своём пути без остатка; голоду — ненасытному, звериному, требующему немедленного утоления. Это не выбор, а сама его суть, дикая и неукротимая. Горячая кровь, гремящая в его венах густой, раскалённой лавой, не знает тормозов и не признаёт полутонов. Она сметает все преграды, диктуя один-единственный закон — закон абсолютного владения и безраздельного поглощения.       Если он идёт к цели, то до самого конца. Сжигает за собой все мосты, не оставляя пути к отступлению. Если прикасается, то так, будто любое касание может стать последним, впитывая ощущения каждым нервным окончанием, стараясь запечатлеть этот миг в вечности. Будь то бешеная гонка на адреналине, где смерть дышит в спину… или нечто куда более интимное, тихое и жаркое, где на кону в качестве трофея сама душа другого человека.       Всё его тело напряжено до предела, как перегретая струна, готовая лопнуть в любой миг от невыносимого натяжения. Каждая выпуклая мышца на его ногах и спине горит огненной, почти сладкой болью, будто её только что выковали в раскалённой докрасна кузне и заставили стать звенящей сталью. Лёгкие рвутся изнутри, захлёбываясь собственным яростным ритмом. В груди бушует настоящий пожар, а сердце колотится с такой слепой, бешеной скоростью, будто пытается пробить грудную клетку, сломать рёбра и вырваться наружу, сливаясь в унисон с отчаянным стуком другого сердца.       Как отлаженный мотор его огненно-красного Fireblade, что ревёт под ним на самой крутой трассе, Хёнджин работает чётко и без сбоев — ровно, безжалостно быстро, выжимая из себя и из ситуации абсолютный максимум. Доводит до самого предела и себя, и того, кто оказался рядом с ним в эту пограничную минуту.       Поршень. Вот кем он становится в эти вневременные, внепространственные мгновения. Его крупный, налитый кровью тугой член с неистовой, почти механической скоростью и нечеловеческой силой вбивается в Феликса. Загоняет неумолимый ритм в самую глубь пластающейся плоти, не оставляя ни секунды времени ни на одну мысль, ни на одно слово, ни на что-либо другое, кроме чистого, первобытного, животного чувства. Только дыхание — сбивчивое, сорванное, сдавленное, общее на двоих. Только приглушённые, влажные, откровенно-пошлые звуки шлепков тел, отзывающиеся низким эхом в такт этому горячему, дикому ритму. Только его пальцы, судорожно вцепившиеся в скомканные простыни и в нежную горячую кожу, безуспешно ища точку опоры в этом головокружительном, упоительном падении.       Феликс громко стонет, захлёбываясь и утопая в нахлынувшей волне всепоглощающего наслаждения, а Хёнджин в ответ издаёт низкий, утробный рык — с хрипотцой, по-звериному. По-хозяйски, заявляя свои права. Прихватывает губами скользкое, солёное от пота плечо под собой, будто метит свою территорию, примеряется, чувствуя под губами частый, сумасшедший, как у загнанного зверя, пульс. Его широкие сильные ладони с цепкими пальцами держат тело Феликса так крепко и уверенно, словно не просто любимого человека, а свою самую ценную, снова и снова обретённую собственность, которую нельзя ни отдать, ни забыть, ни упустить ни на миг.       — Скажи мне… — хрипит Хёнджин, склонившись к самому уху, и его голос словно из другого мира — глухой, страстный и властный. — Скажи, что хочешь ещё. Всё. Всё до последней капли.       И Феликс говорит. Не только губами, выдыхая сдавленное, прерывистое «да», но и всем своим существом, каждым содроганием. Каждой трепещущей клеткой, что рвётся навстречу под тяжесть, которую он так отчаянно, так жадно и беспрекословно впускает в себя. Он рвётся, раскрывается, впитывает, тонет в этом без остатка, и это добровольная, самая желанная гибель.       В этой густой бархатной тьме, в этом обжигающем липком жаре, в этом бешеном первобытном ритме нет и не может быть места для нежности. Но есть что-то куда более древнее, исконное, идущее из самых тёмных глубин подсознания. Яростная, тотальная преданность зверя, признавшего наконец своего единственного хозяина. Бешеная, разрушительная одержимость, сжигающая дотла всё на своём пути. Нерушимая связь, которую не разорвать, потому что она выкована в самом сердце огня и навсегда высечена на плоти.       Хёнджин не просит. Хёнджин получает. Всегда. Не словами, нет. Слова здесь бессильны и лишни. Их тела ведут свой немой, откровенный диалог за них, глухо, на тайном языке, понятном только им двоим, в унисон с лязгом металла и безумной, нестройной симфонией бьющихся в унисон сердец.       С каждым новым яростным толчком Феликс всё больше и безвозвратнее теряет контроль. Стирается, превращается в чистое, неразличимое, прекрасное ощущение «сейчас». Его ногти инстинктивно в порыве страсти впиваются в напряжённую, мокрую спину Хёнджина, оставляя на коже красные, длинные следы-напоминания. Но тот лишь глухо, с одобрением и наслаждением выдыхает сквозь стиснутые зубы, будто эта маленькая боль, эта добровольная жертва подстёгивает его ещё сильнее, придаёт его ярости новые, неистовые силы.       Вся комната наполнена густыми и терпкими, животными запахами пота и желания. Гулким эхом громких ударов кожи о кожу. Прерывистыми, сдавленными, бесстыдными стонами и рваным, синхронным, хрипящим дыханием.       Пока, наконец, не наступает ослепительная, всеуничтожающая, долгожданная вспышка.       Один последний хищный, глубокий до самой сути рывок, и Хёнджин замирает, вгрызаясь зубами в нежную кожу на чужом плече. Будто хочет вжаться в неё намертво, оставить свой след навеки, слиться воедино, чтобы уже никогда не разъединяться.       Мир, который всего секунду назад трясся, вибрировал и звенел, сжимается до одной-единственной пульсирующей живой точки между их телами и, наконец, с облегчением замирает, затаив дыхание.       Тишина наступает резко и оглушительно, давяще, будто кто-то выдернул вилку из розетки, обесточив сразу всю вселенную. Остаётся лишь тяжёлое, изломанное, постепенно приходящее в себя дыхание. Их тела — горячие, влажные, ещё мелко дрожащие от мощных отзвуков пережитого — всё ещё сплетены, не желая, просто не в силах отпустить друг друга.       Хёнджин двигается не сразу, давая им обоим прийти в себя. Он остаётся внутри, всем своим весом накрывая Феликса собой, а лбом уткнувшись в его мокрую, тёплую шею. Глухо вдыхает его знакомый, родной запах, смешанный со своим собственным. Его ладони больше не сжимают яростно в порыве страсти. Теперь это просто медленное, рассеянное, усталое поглаживание. Почти ласковое, изучающее каждую знакомую впадинку, каждую родинку на этой горячей коже. Он весь ещё наполнен изнутри глухим внутренним грохотом и гудением, но на поверхности — лишь благодатная тишина и долгожданный покой.       — Живой? — хрипло, почти неслышно, касаясь губами влажной солёной кожи, спрашивает он.       Феликс издаёт короткий счастливый смешок, чуть сиплый, будто у него всё ещё выбито дыхание, а лёгкие вывернуты наизнанку.       — Ты говоришь так, будто после тебя можно быть мёртвым.       — После меня можно всё, — устало, но с привычной, блуждающей в уголке губ усмешкой отвечает Хёнджин, наконец-то с огромным усилием приподнимаясь на руках, чтобы увидеть его лицо и заглянуть в глаза.       Они остаются так в потрескивающем, уютном сумраке и благодатной, полной понимания тишине, среди мокрых простыней и медленно, нехотя остывающего жара их тел. Без лишних слов. Без намёка на притворство. Только кожа к коже. Только исходящее друг от друга тепло, ещё долго не отпускающее, общее, украденное у неумолимого времени.