Батя будет в порядке

Меж домишками суетились стражники, широколобые и важные, задевали натянутые от частокола к частоколу бельевые веревки, гремящие деревом прищепок. Мокрая одежда липла к латам, мечи скрежетали по сухой земле. Вспугнутые бабы хватали туники и впопыхах устремлялись к крыльцу, куры, квохча, бросались врассыпную, псы огрызались и тут же, огретые железными носами сапог, заливались скулежом. К батиному порогу тянулся люд, и от того немая тревога смятенно заползала Эльрине под кожу. Пестроцветие завихляло перед заволоченным взором, и Эльрина зажмурилась до слезоточивой рези — а то, полдня прошаталась на своих двух, отбатрачила пряхой, теснясь локтями и сиськами с дородными бабами, и постылое полуденное солнце выело глаза. Да что же, блядь, такое? Что за толкучка латозвонов средь бела дня, да еще и подле их хаты? Не к добру это, ой, не к добру… Эти осанистые мордовороты претили Эльрине паче заразных крыс, ибо крыса тупа по масти, мозг у нее мельче ребячьего кулачка, с нее и спроса нет, а вот с человека, да еще и укрывающего скудоумие за величавостью — сполна. Оклемавшись, Эльрина дала деру мимо колодца, к лестнице. Один из латозвонов возопил: — А ну кыш, сопливая! — и с размаху ее отшвырнул. Ступня чиркнула по краю. Эльрина едва не полетела кубарем в кусты. Благо, ухватилась пальцами за облупленную перилу, сдирая кожу до алого. Зубы щелкнули друг о друга, глотку закупорила злость, кислотой утренней рвоты распухающая под языком. Вмазать бы, что есть дури, да оставалось лишь глубоко дышать и сжирать этот гнев, потому что иначе — каюк. — Не лезь, дурында! — хватанув Эльрину под локоть, злобно шепнул желтозубый пащенок, намедни чуть не срезавший у нее набитую булками котомку. — Тута у нас, ты представь, мужичье меж собой побилось, всех теперь прочесывают, — он придурковато улыбнулся, глядя на стражников, — книги в топку, одежку на перешив. Ихним-то бабам подол шире, ясно дело, а нам вот… Эльрина, поежившись, отпрянула от вонючего и вцепилась в дверь немигающим взглядом. Там законопатили батю, и напоминал о том надсадный кашель, едва цепляющий ухо. И ведь слыл он в корчаке мужиком уважаемым: спровадили его сюда по «благородной» причине, за фальшивую монету, а не за напрасную кровь, как было привычно. Здешние мигом смекнули, что человек свой, за босяков радеющий, грамоте обученный не хуже любого из этих брякающих. Да разве брякающим было до того дело? — Башку, что ль, отшибло? — прорычал тот же стражник, выдергивая Эльрину из раздумий. — Пшла вон! Не на что тут глазеть! Зрачки Эльрины несмышлено засновали туда-сюда, в надежде на лучшее выискивая на дереве темные полосы. Ладонь сама собой накрыла кисет, под мертвой хваткой зашуршавший табаком. Эльрина сплюнула — горло пересохло до такой страшной рези, что одна лишь мысль о глотании породнилась с самокончиной. Хотелось закричать во весь голос, но изо рта выпорхнул лишь жалкий стон. — Пустите к отцу, — наконец, выдавила. — Только не гоните, по-людски прошу… Сучья ситуация. Осталось только пасть ниц перед этими ублюдками и отшлифовать языком почерневшие сапоги. И пялились же в три десятка пар глаз — нет, Эльрина, конечно, не считала, но по ощущениям к месту бичевания стеклась вся округа, — точно ожидали, когда запузырятся сопли под ее носом. — Не барагозь, девка, — латозвон будто сочувствующе покачал головой, голос его заструился приторным медом. — Отец-не отец, а слово чтить надо. Отойди-ка сама, пока я в добром духе. Мне ж свистнуть не проблемно, р-раз — и выметут вас всех до единого! — он завлекающе поднял ладонь, расправил плечи и гаркнул в сторону толчеи так, чтоб и глухой услыхал, и смельчак побелел. Пока он гонял ротозеев, Эльрина впритирку прикипела к стене, обогнула крыльцо и спешно шмыгнула к боковому окну. Оттуда вновь вырвался на свежий воздух тяжелый кашель. Эльрина тихо ахнула, понимая: еще вздох-другой, и батя расплескает нутро по доскам. Тут-то и вывернулись из-за угла натруженные лапищи, дернули за шкирятник так, что ворот едва не перетянул шею удавкой, и отбросили к тропе. Эльрина была готова поставить зуб на вылет: и без того разнывшуюся спину втихаря обошли крапивным веником, да еще и столь прытко, что боль опоясала череп и присосалась к вискам. В ухо вкрутилось мужское бурчание, невнятное, точно впрыснутое в кулак: «Угу… держи… не ерзай… подай сюда…», а поверх вновь прорезалось то самое кхеканье. Сердце галопом умчало под самую челюсть. Латозвон, отмахиваясь от последних зевак, уже шагал к ней. Не повышая голоса, велел: — Прочь, кыш отседова! — и замахал руками, точно стряхивая с пальцев воду. Эльрина схватилась за поясницу и, мысленно помянув всю его семейку недобрым словом, поплелась прочь. Ее счастье, что Айша, с которой они делили и кров, и краденую выпивку, и, бывало, даже ложе, вот-вот должна была освободиться: ее запрягли в лямку в пекарне, вынуждая выстукивать и раскатывать тесто от колокола до колокола — одуреть же можно! Тройка, в свою очередь, неустанно хвалила держателя той лавки, ибо выпечку его пихали в порту дядькам с Большой земли, а на труд ссыльных глядела безучастно, будто хлеб из печи вынимался сам по себе. На смуглую Айшину кожу плотно наслоилась мука, белые ошметки пристали к запястьям — хрен отмоешь, если ногти коротки. От одного этого вида ноздри Эльрины зачесались, чих заныл в носоглотке, но не вышел. Однако ж Айша даже не сполоснула ладони. На бегу распахнула сумку, поддела краешек замасленной тряпицы и дала увидеть припрятанное. — Не псам же отдавать, — темные глаза залучились теплом, Айша приветливо распахнула руки и обняла Эльрину так крепко, что та услышала неровное постукивание под фартуком. Эльрина, обычно неласковая ко всяким лобызаниям, поддалась. Ссутулилась, елозя подбородком по горячей макушке и, сцепив руки в замок за Айшиным затылком, примяла тугие колоски. Вдохнула хлебный душок, и медлить стало невмоготу. — Батю держат, — выдохнула у самой мочки, — в хату никак не воротиться. Айша прижала ее крепче, погладила лопатки. Взбешенное Эльринино сердце тотчас же сменило бег на мягкий шаг. За спиной будто распахнулись крылья, пушистые и мягкие, как у голубок, томящихся в клетках в Жиробрюхе — Эльрина видела этих пташек дважды на своем веку, и оба раза сработали Айшины выходы к гербовым… Может, и сейчас разумница Айша чего сообразит? — Дыши глубже, — прозвучало как приказ, и Эльрина невольно выпрямилась. — Скажи толком, что стряслось. — Поцапался, походу, — слова давались тяжело, — хорошо так поцапался. Гнилозубый аж заулюлюкал. — С кем поцапался, знаешь? — тихий голос Айши не трещал никакой непрошеной жалостью. Отчасти, именно потому она сделалась Эльрине мила в первый же день знакомства. — Не-а, — Эльрина тряхнула головой, — слыхала лишь, что мордобой стался, а остальное… Но над батей бдят. И мне туда нельзя, если башку сберечь хочу. — Уэс с ним? — Да хрен его проймешь. Вродь, со вчерашнего рассвета шляется где-то. — Дрянное дело. Но, — Айша обхватила лицо Эльрины, похлопала по щекам, приводя в чувство, — не смей раскисать. Щас животы набьем, заночуем, а там видно будет, — она поводила глазами по сторонам и приникла вплотную к шее; жар дыхания колючими мурашками расползся вдоль позвоночника. — Держи в голове, что его не повесят. Мне вот Тарик рассказывал, что у них таких драчунов на каждом углу целая свора, ну и что? Если совсем уж шебутные, то пинками угощают — вот их край. Только не реви, я тебя прошу. Бате только хуже от этого станет. Да-а, за умение гнуть вдохновляющее словцо, даже не моргая, Айша была достойна прижизненного внесения в летописи. Но саму Айшу это не интересовало. Она повела Эльрину между домами, к темному ходу. Когда спины коснулись стен, Айша стянула фартук, разломила каравай и вручила Эльрине половину. Та откусила здоровенный кусок. Корка хрустнула, сладость мякиша царапнула несмоченное горло, и Эльрине почудилось, что она проглотила ежа. В пустом брюхе будто растопили печь. Она чавкнула бесстыдно, как свинья у корыта, сама себя за это мысленно лягнула под зад, да тут же сплюнула: перед кем тут роптать? Невзирая на расстелившийся в глотке иглистый ковер, Эльрина кончила кусок и, отряхнувшись, слизала с подушечек крошки. — Щас, — с набитым ртом пробубнила Айша, — добьем и двинем. Девицы обошли дом по глухой стороне, перескочили через навозный след, сдвинули набок заборный столб — щель отворилась, и они юркнули во тьму. Эльрина вытащила из ножен серпы, давеча тиснутые у прикорнувшей стражницы, метко вонзила сталь в щербинки между камнями, подтянулась, другой серп вбила выше, рывком наверстала остаток стены и легла на выкаленную солнцем черепицу. Переведя дух, протянула руку Айше, и та растянулась рядом. Отлежались — и помчали дальше. Под ногами шумели голоса, стучали ведра, брехали псы. Они же перетекали с крыши на крышу, прыжками перемахивая особенно узкие улочки. Дыхание старались держать в едином темпе, дабы голова не забилась звоном крови. Над людными местами бежали, пригнувшись. Айша дотронулась до локтя Эльрины, показала вперед — там маячил нужный двор, стоит его обойти, и добро пожаловать в их «тайник». Эльрина размяла плечи и снова пустила в ход серпы. Перед глазами заплясали редкие искры, прокалывающие щели. Где-то неподалеку зашуршали Айшины подошвы, провизжали по камню зацепы. Они сползли на корточки, переждали крики хозяев. Эльрина помассировала реберную лесенку чуть выше груди, пытаясь унять взъерепенившееся сердце, и малость дрогнула от прохлады, скомкавшейся на подушечках пальцев. Ох, блядь, почему именно сейчас?.. Эльрина утопила лицо в капюшоне — не зря набросила драный братский плащ. Серпы перебросила на спину, в пришитые крест-накрест ножны. Ежели кто спрашивал, где она надыбала такие приблуды, Эльрина без зазрения совести отвечала, что это — подарок ныне покойной матери, положившей жизнь на пашне. Подорвавшись с места, она ринулась за Айшей, уже скрывшейся за поворотом. Дом миновали по стороне, где не чадили факелы, дальше их ожидали хлев, содрогающийся от блеяния, сваленная в бурт солома, местами раскидавшаяся по тропе, и потихоньку редеющие палисадники с брусникой. Эльрина сорвала пару ягод, вытерла рукавом, проглотила. Заегозившая во рту горечь будто подстегнула ускориться. Они обежали еще один закуток, по козьей тропке проскользнули меж валунами, прошагали мимо частокола. Пригнулись под загруженными сырыми шмотками бечевками и проскочили, не задевая. Если б хоть плечом зацепили — рухнуло бы все к хренам, поднялись бы собаки, коих тут держали в количестве, а там опять латозвоны… Наконец, зачернело редколесье. Остался позади печной дым, выветрилась из ноздрей гонимая из порта соль. Бразды перехватила влажная земля и великаны-ели. Эльрина тихо ругнулась, когда ветка огрела по капюшону: вопить благим матом, а то и перескакивать на брань — ноль проку. Все еще приходилось бежать, придерживая ладонью слева, под ребром, где прорезалась боль. Ноги норовили вот-вот истончиться до ветоши, какую Уэс держал у шкурного настила, да сложиться гармонью. За последним рядом кустов выстлалась неказистая поляна, поросшая травой и цветами. Посреди сей поляны стоял небольшой домик. Эльрина прекрасно помнила его начинку: две груды тканей для сна, отхожая дырка в полу, завешенная перекроем из старых портков, — по сути, замурованное в досках ведро. Вонь глушили, расплескивая настой из сосновых игл, а зимой этот же настой прихлебывали, дабы десны не кровили. Жрать ловили прямо здесь — авось заяц промчится, сооружали костер и отогревались, дожидаясь подрумянивания мяса. Этой же ночью Эльрине предстояло здесь перекантоваться. Хвала богам, что прихватила все нужное: трубку с куревом да флягу с водой. Коль жажда одолеет или подмышки завоняют похуже мертвечины — сбегает к ручью, не впервой. Главное, чтобы к полудню ход к хате расчистился, а батя ее встретил, живой и невредимый. Колупнув каблуком траву, Айша вдруг толкнула Эльрину в мягкое, свалив на бок, и сама бухнулась рядом. Эльрина едва успела сбросить сумку и вынуть из шлевок ремень с ножнами, прежде чем они визжащим клубком покатились по зелени. За шиворот затекала крупная роса, ладони скользили, черпая гроздьями землю. Взяв верх, Эльрина вильнула задом, пристраиваясь поудобнее, перехватила запястья обеих Айшиных рук и припечатала их над головой. Затейница хренова, неужто думала, что совладает с ней? — Лежи, — Эльрина сжала Айшу бедрами и приласкала ее за ухом. — Нравится, а? — и, дождавшись заветного кивка, потянулась губами к изгибу шеи. В полнящемся страстями мире Эльрину сводили с ума лишь две вещи: дурман-трава с Большой земли и Айшин запах, какой-то особенно дикий, манящий, до сладостного сминающий все выше лобка. И если без дурман-травы Эльрина вполне себе смыслила жизнь, то без Айши она бы точно отбросила копыта. Вот и сейчас, едва вдохнув, она собрала остаток воли, чтобы не посрывать все тряпки и не обсмоктать, не пройти языком каждую пядь от подбородка до ключиц. Хрен бы с ними, с этими мучными налипами, хрен с этой колющей дрянью в бочине… Оторвавшись от расцелованной кожи, Эльрина сжала пальцы свободной руки в кулак. Не выручило: они сами отыскали дорогу к горлу, перехватили, и колотящая в ладонь пульсация будто бы переметнулась, обвернулась внутри хватки. Эльрина с нажимом приложилась к податливым губам, испускающим тихие стоны. Дыхание пошло вкось, затрепетало где-то глубже, в груди… Нет, ниже… Язык сперва боязливо, а потом жадно пристроился где полагается. Все пошло кругом. И не стало для Эльрины ничего, окромя двух разгоряченных тел. Айша глушила стоны, прикусывая губу, словно стеснялась, словно не существовало непотребства страшнее, да все равно отзывалась, изгибалась облаянной змеей, даже, вроде, вырваться пыталась. Эльрина, не склонная к остановкам на полпути, прошлась ниже, нарыскала сквозь ткань сосок и, не распахивая ворота, опалила его дыханием. Стоило задействовать зубы, и Айша встряхнулась, таки высвободила руки и схватила Эльрину за плечо. И как придурочно схватила — у Эльрины чуть волосы дыбом не встали! Даже матушка ее никогда не лупила с такой-то силой. Губы снова слились в поцелуе, еще более горячем и долгом. Эльрина шептала что попало и сама себя не слышала: кровь плясала в висках, все внутри нее перемалывалось жерновами простого человеческого «хочу». Ладонь прошуршала по животу ниже, туда, где ткань уже наверняка отсырела. Эльрина уже была готова выпятить срам, но крепкие Айшины пальцы оплели ее запястье и притиснули к траве. — Чш-ш-ш, — прошептала на выдохе, лбом ткнувшись в лоб, — стой… Пойдем в дом. Тут жуки… Эльрина раздосадованно застонала, но все же сползла с взмокшего тела. Отряхнула ладони и колени, нащупала ремень с сумкой, проверила серпы… А сердце все равно рвалось наружу, и губы вспухли, может, даже закровили. Ей хотелось предаться утехам именно тут, среди жуков и прочих гадов, но Айша уже поднялась, протянула руку и, легко ее подтянув, повела к порогу. Эльрина же думала только об одном: поскорее бы захлопнулась за ними дверь… Да уж, без Айши и впрямь весь мир опустеет и заледенеет. Ну и шел бы он куда подальше. Эльрина, не будь дурой, прижалась ухом к стене. Тихо. Она аккуратно толкнула дверь и вошла внутрь. Все осталось на местах: и домотканый занавес, и едва пригодные для сна ворохи, и ушедшая мышам на ужин корка хлеба, завалявшаяся в углу. Невидимые иглы глубже вонзились в горло. Эльрина прокашлялась. На ее радость, бочина угомонилась, иначе пришлось бы промышлять дыхательными премудростями: усесться поудобнее, спину выровнять, как дрын примотавши, глубоко вдыхать и медленно выдыхать. Тьфу. Еще бы какой дрянью башку забивала, когда тут такое… Айша подперла дверь поленом и уволокла Эльрину к тряпью — там мягче, суше и вообще жизнь сказкой казаться начинает. Заглушила улыбку, стянула с нее плащ и сапоги, прилипшую к телу рубаху оставила как есть — в сладость, видать, такой видок: задубевшие соски да натянувшаяся на том месте ткань. Эльрина знала. Она вообще много чего знала. Но стоило Айше усадить ее и развести ладонями ее колени, как всякое знание мгновенно вышибло из башки. Сама Айша опустилась на живот, положила щеку на бедро, вдохнула разок, и Эльрину одолел невнятный колотун. Сколько можно мурыжить?.. Пряжка расщелкнулась, ремень перестал стеснять живот и вместе со штанами примостился на полу. Да. Дождалась. Поцелуй лег у пупка блестящей печатью. Эльрина не сдержалась: ухватила Айшу за затылок, заставляя поднять голову, вгляделась в охально светящиеся глаза. Захватила губы губами. Успешно. Айша устремилась ниже, осыпала поцелуями напрягшийся живот, пуще прежнего впилась в бедра. Эльрина уже на этом моменте распрощалась с самообладанием, а когда пальцы занырнули между ног, смогла лишь сипло простонать: — Не томи… Айша протиснула пальцы во влагалище, сперва один, затем и второй — тут же утонули, с неудивительной простотой вычерчивая закорюки. Эльрина вновь смяла ее волосы, вынуждая льнуть языком к клитору. Ох, блядь. Она стала какой-то… слишком чувствительной. Меж бедер сделалось так щекотно, словно Айша тешила ее не языком, а перышком. Еще и пальцы — ох, эти пальцы! — двигающиеся внутри в идеальном темпе, неторопливом и напористом. Спина выгнулась дугой, дыхание оплешивело. Эльрина напряглась, зажала Айшино лицо, запрокидывая ноги ей на плечи. Ее затрясло мелко-мелко, от самого лона до икр пробежала дрожь. Стопы едва не вывернулись к западу. Теплая полоска побежала по внутренней стороне бедра, капли расползлись по ткани темными кругами. Ну, пиздец. Придется храпеть в другом углу. Айша не останавливалась. Эльрина вцепилась зубами в рукав, дабы не завыть, но тонко заскулила. И тут ее опять перекрутило, да так, что усидеть на месте оказалось невозможно. Она проглотила скулеж и смежила веки, вслушиваясь во внутричерепной перезвон. Давно ж такого не было. Недели две точно. Айша поднялась, уткнулась лбом в живот, обвела мокрые следы на бедрах и лизнула палец, заискивающе глядя на Эльрину. Ну чего вытворяет, а?.. Эльрина бы выкинула какую фортель, да сил хватило только на благодарный поцелуй. Схватив в охапку одежду с пола, она привела себя в надлежащий вид и рассекла ладонью воздух, указывая на соседнюю лежанку… Проснулась Эльрина от тихого ворочания у самого уха. Это Айша вертелась с боку на бок, мирно посапывая. В щель под дверью уже просачивалась срыгнутая солнцем рыжина. Рассвет только занимался.