Трансгрессивный переход

Последним, что помнила Лали, был очередной рабочий вечер на военной базе. Она занималась переводом Книги Апокалипсиса, все шло своим омерзительным, холодным и максимально занудным чередом. После того, как мир поразили страшные катаклизмы три года назад, прошло три года. С небес спустились ангелы, из ада явились демоны, неся с собой смерть — из достоверных источников секретного проекта «Адам» военных и ученых было известно, что сами Люцифер и Михаил схлестнулись за уничтожение мира… но только потому, что это было предначертано. Архангел и не собирался спасать человечество, напротив — он помог его добить после того, как сам Дьявол вскрыл печати Всадников Апокалипсиса. И у этого мира не было никаких братьев Винчестеров, способных первородным детям Господа помешать устроить настоящий Апокалипсис. Лали не знала, откуда взялась Книга Апокалипсиса. Когда мир начал рушиться, ей было всего девятнадцать, она была простой студенткой… что самостоятельно продолжила свои занятия даже в страшных постапокалиптических условиях, и потому год назад… она смогла перевести несколько символов. Это не удавалось никому из выживших именитых профессоров-криптографов, и после этого ее практически насильно забрали работать на базу. За последние три месяца многое изменилось. Ровно три месяца назад база неподалеку от Роткова в Ярославской области ушла под землю из-за образовавшегося разлома, из которого… полезли существа, прозванные отродьями. Их было слишком много, и они стремительно разлетались по миру… …и так страдающему от Титанов. Когда большая часть мира оказалась уничтожена, великие города и целые страны разрушены, когда сменился климат, Москва выстояла за счет низкой сейсмической активности и дальнему нахождению от морей. Выжившие люди надеялись, что на этом кошмар закончится… но тогда появились они. Никто до сих пор не знали истинной природы Титанов, но твари были огромными и основным их кормом были именно люди. Тогда Москву, как и ещё некоторые города во всем мире, обнесли защитными стенами в пятьдесят метров. Старший брат Лали, Серафим, ушел в военные, а сестра, Адель, стала ученой под началом их отца Архипа. Брату было двадцать пять. Сестра — двадцать два. И самая младшая из Плакс в свои девятнадцать именно потому так старалась доучиться, тоже быть полезной… особенно когда даже великие ему ломали головы над Книгой. Но теперь, когда их военная база ушла под землю… Лали этого не помнила. И сейчас она понятия не имела, как очутилась у разлома, что за твари вылетали из него вопящим роем… не знала, что некоторые бессмертные, и ангелы, и демоны, отныне работают с людьми, ибо их дома, рай и ад, тоже оказались разрушены… не знала, что люди нашли возможность делать Титанов разумными и использовать во благо… Лали не знала ни-че-го. Она пришла в себя без единой царапины, в окровавленной форме их военной базы аккурат рядом с, как ей казалось, настоящим порталом в ад. Ей неоткуда была знать, что немногочисленная армия под предводительством их главнокомандующего, генерала Сергея Круппова, уже с месяц работала у разлома, надеясь, что один ангел, тот самый Каин из библейских историй, не называвший никому своего настоящего имени и потому с издевкой прозванный отрядом Депо, ищет Книгу Апокалипсиса в обвалившейся базе. Она не знала… что в отряд вошли и Серафим с Адель в надежде найти хоть что-то от, как они считали, погибшей младшей сестры… И главное — она не знала, что за это время умерла их мать, убитая отродьем, без вести исчез отец, и… что случилось с братом. Ночь. Холодная ночь в отныне вечной мерзлоте, накрывшей европейскую часть России, в которой большая часть городов оказалась стерта с лица Земли. Одинокая, дезориентированная и напуганная, трясущаяся от мороза девушка. И тут… Спустившийся из ночной мглы ангел. Лали отшатывается, когда он, болезненно выглядящий и слишком пристально на нее глядящий, тянет к ней руку. Какая-то кудрявая девушка в военной форме и шинели тут же кричит: — Сега! Тут… не только Книга!.. На ее зов подтягиваются и другие. Сурового вида генерал, держащий наготове пистолет, а следом за ним… — Сима?.. — хрипло шепчет Лали, щурясь сквозь опадающий на землю снег и пепел. — Деля?.. Ее брат и сестра. Сейчас, когда ее безбожно мутит, младшая Плакса не понимает… почему они на нее смотрят с таким удивлением и… облегчением?.. Сам генерал поднимает ладонь, сжатую в кулак, вверх, тормозя тем самым весь отряд. Конечно, он понял, кто перед ними. Лично главнокомандующий Сергей Олегович пропавшую младшую Плаксу не знал, но что ее старший брат, что сестра, знатно выебали ему мозги за последнее время, требуя снарядить буквально все силы военных на поиски. И если на Адель, как на девчонку, Сега еще мог рыкнуть, то Серафим не унимался категорически, явно не знакомый с таким понятием, как армейская субординация, до сих пор. Вот и сейчас. У Сеги был повод тормозить своих подчиненных сейчас. Девчонка бесследно исчезла на три месяца, а сейчас, как будто ничего и не произошло, объявилась у разлома, словно все это время их тут и дожидалась. Каким образом она выжила? И почему после катастрофы такого масштаба на ней буквально ни царапинки? В глазах генерала это выглядело, блять, весьма подозрительным. Поэтому он сам не опустил пистолет, поэтому и тормозил отряд. Но в этот момент мимо него пролетает кудрявый вихрь… — Плакса! А следом — еще один, не менее энергичный, блистающий стеклами очков, которые носила только для того, чтобы полноценно соответствовать образу ученой. — Плаксы! Но, конечно же, и Серафиму, и Аделине было глубоко поебать на его приказы. Сега шумно выдыхает, опуская руку с пистолетом и проводя ладонью по лицу, как будто бы смахивая с него видимую лишь ему одному тень. Он оглядывается на собственную младшую сестру, бросая ей предательски уставшее: — Хорошо, что хотя бы Викторова нет. Была у него еще одна головная боль, да. Глеб Викторов неотступно следовал хвостиком за Серафимом, и одному несуществующему Богу было известно, каких трудов Сеге стоило оставить его на базе как минимум из соображений того, что кто-то должен защищать столь любезно выделенный им в пользование особняк. Как чувствовал, блять! А Сегу, конечно, уже никто не слышит. Серафим отрывает самую младшую сестру от земли, кружа ее, пока Адель… рыдает. Буквально навзрыд, что от этой железной леди, особенно в условиях жизни после Апокалипсиса, можно было услышать очень редко — у них не было времени на слабость. Она тоже бросается Лали обнимать, пока Серафим ворчит совсем беззлобно: — Развела, блять, сопли!.. Я твою красивую мордашку лечить не буду… Он-то уже знал, что от слез на таком морозе на щеках остаются натуральные ожоги. Но Адель, явно задавшаяся целью Лали на голову залезть, только огрызается так же по-доброму: — Да пошел ты!.. Лали не было три месяца. Для ее брата и сестры это ощущалось как целая вечность. Они ведь… в последнее время Адель все чаще задумывалась о том, что им придется организовывать еще одну могилу, и в этот раз — снова пустую. Серафим на нее страшно рычал, уверяя, что чувствует, что Лали жива, но Адель просто было… так страшно… И сейчас она все суетится беспокойно: — Лаль, ты цела? Все хорошо? Где ты была? Ты что-нибудь помнишь? — Да не суетись ты, женщина, — вздыхает Серафим, стягивая с себя форменную утепленную куртку, чтобы надеть ее на Лали. — Все потом. Мы сейчас вернемся на базу и там со всем разберемся. Но в итоге просто… сам-то удержаться и не может. И руки в стороны раскидывает, чтобы обеих сестер в охапку и сгрести. Они ведь буквально… последние Плаксы теперь. А Лали… все еще оглушена и дезориентирована, но в объятиях брата и сестры становится действительно… немного теплее и спокойнее. Они не виделись ни разу с того момента, как Лали забрали работать над переводом Книги. Ее работа была максимально засекречена, как и весь проект «Адам», поэтому мэр Нюберг быстро подписал все документы профессора Замая о срочно переводе Евлалии Плаксы в Ротков. А ведь… этот единственный уцелевший во всей Ярославской области старинный, помнящий еще Царскую Россию городок находился за Стенами, защищающими Москву. И у многих… даже у слишком многих возникал резонный вопрос — как? Почему за три года Ротков не тронули Титаны? И теперь к ним добавился новый — почему именно здесь случился разлом, породивший отродий? И после которого… появились зараженные. От заражения не был застрахован никто — люди превращались в натуральную адскую хтонь, что-то, напоминающее зомби с вздутыми черными венами. Никто не знал природы вируса так же, как и происхождения Титанов — и работать над этим всем разом приходилось именно несчастной молоденькой Адель. До пропажи… и отцу Плакс. Каждый член семьи был задействован… и в какой-то степени приложил к происходящему руку. — Я… не помню… — шепчет Лали, хотя у самой зуб на зуб не попадает. — Я ничего… не… помню… И это осознание знатно выбивает из колеи. Самыми верными генералу солдатами отряда были его собственная младшая сестра Аня и ее молодой человек Макс, но даже они сейчас не смогли бы сдержать воссоединившихся Плакс. И даже ангел с дурацким прозвищем Депо, не отнимающий взгляда от задницы Лали в обтягивающей форме не пережившей крушение базы, сейчас предпочитает их не трогать, потому что… даже с места через сугробы они придираются, буквально друг в друга вцепившись. Лали сильно дрожит, но обеими руками держится за брата и сестру — у нее подкашиваются ноги, темнеет в глазах, а ботинки совсем не предназначены для этой погоды, и потому идти через снежные завалы трудно, поэтому Серафиму приходится ее практически тащить на себе. Но… Разлом был не слишком далек от окраины города, на которой в одной стороне располагался монастырь, а в другой — в лесах была спрятана охотничья усадьба того… кому Ротков, по сути своей, принадлежит. Поместье Деймуров располагалось на центральной площади у церкви, и именно там остановился отряд из Москвы. Оставалось не так уж и много, учитывая, что город, в свое время основанный лишь для людей, работающих на купцов, совсем мал… По пути Лали ещё пытается с Адель и Серафимом говорить, но ей совершенно не хватает воздуха из-за общей изможденности и страшного холода, поэтому брат снова ворчит, заставляя ее замолкнуть до тепла. Поместье своим видом и даже масштабами напоминало Зимний Дворец в ныне целиком затопленном Петербурге, но не все помещения и этаже были доступны из-за завалов после череды катаклизмов, но отряду много места и не требовалось — в комнатах, как правило, селились по двое. И лишь Адель жила одна в этой… слепой надежде… что сегодня прозрели. Они нашли свою сестру. Сестру, что мгновенно отрубилась, стоило ей оказаться в теплом помещении, что согревал большой зажженный камин. И тогда-то, не зная, когда Лали придет в себя, Сега распускает отряд по спальням, оставляя за дверьми Депо караулить Плакс. Но младшей из них не было суждено проспать долго, ведь… Едва узнав, что отряд вернулся с очередной экспедиции к разлому, Глеб бросил собственное дежурство — Аня и Макс, тяжело повздыхав, согласились занять его место. И Викторов так громыхнул тяжелыми резными дверьми холла, что… Лали, заботливо укрытая пледом на диване, подскочила мгновенно, сонно озираясь по сторонам. — Ради всего святого, Лалька!.. — аж запыхавшись, к ним мчал Глеб, на ходу стряхивая с шинели снежные комья. — Это что… правда ты?.. Викторов-то… жил с ними со своих девяти лет. Бандиты похитили его ребенком, планируя просто продать в рабство, когда Архип с двенадцатилетним Серафимом, случайно на него наткнувшиеся, его освободили. И беспокойный Глеб действительно воспринимал всех Плакс как родных… Кроме одного. — Бля, ну она только уснула, ну ты че!.. — не может не заворчать Серафим. И вот тут-то… У них в семье сложилась идеальная разница в возрасте — Серафим был на три года старше Адель, а та, в свою очередь, на три года старше Лали. С началом пубертата у старшего из детей это стало стабильным поводом для шуток от него же, ведь очевидно, что их отец — знатный снайпер… Был. Ведь однажды, просто уйдя на работу, Архип Плакса не вернулся домой. Его дети искать перестали гораздо раньше, чем Лали. Не до того было. Глеб был ровесником Дели. Они росли вместе, постоянно тусили, все такое — Серафим в чисто женском обществе страшно сходил с ума и поэтому, уже в свои двенадцать будучи страшно наглым, буквально поставил родителей перед фактом, что спасенный пацан остается жить с ними… И в тот же день Серафим на Глеба намотал свой шарф, связанный ныне покойной Агафоклией Аввакумовной. Он тогда продрогший был насквозь, и Серафим сообразил, что согреть надо… Глеб и сейчас этот шарф таскал. И старший Плакса приподнимается, чтобы привычно его поправить, как делал миллионы раз до этого… Только вот с каждым годом в этом жесте становилось все меньше чисто братского. — Еще и ледяной, блять, — ворчит Серафим, но… да. Если на сестер он бухтел мягко, то в случае с Глебом это было… еще раза в три мягче. — Я тебя лечить не буду, имей в виду. — Он побежит первый же, если ты простынешь, — демонстративно смеется Адель. Ей-то вот уже давно все было понятно, сестринское сердце не обманешь, но… Сейчас она только лукаво подмигивает Глебу, когда садится рядом с Лали, ласково гладя ее по голове. — Лаль, ты давай, поспи еще… Ты устала… — Нет-нет, — вяло и совсем осоловело протестует она в ответ. — Все я порядке, я… — Бля, Лаль, извини!.. — вскидывается Викторов, едва на Серафима и не валясь от усталости и… все того же облегчения. Девочки ему действительно стали как сестры. Деля — да, ровесница, Лалька — младшенькая принцесса… А Серафима с каждым годом, и правда, как старшего брата… становилось воспринимать весьма трудно. Когда тот вырос, возмужал… Оброс этими темными кудряшками… Потом они вдвоем, когда мир ещё был нормальным, сделали практически парные татуировки — начиная от тех мелких, что имелись у обоих на лицах, заканчивая розами на шеях — у Серафима, правда, там был ещё и женский портрет. Родителей Глеба тогда, давно, не нашли, а других родственников у него и не было, и Плаксам с боем удалось оформить над мальчиком опеку. И сейчас он снова рвется вперед, чтобы Лали только обнять, практически затискать, как и делают с младшими сестрами, но… она ведь тоже прекрасно понимает, почему он, осознав, что намочил ей только просохшие волосы и одежду, растаявшим снегом, так быстро выпрямляется, вновь оказываясь слишком близко к Серафиму. — Как это случилось?.. — почти щебечет он, хоть прокуренный голос и сел несколько лет как. — Ты… Лаль, мы были уверены, что ты умерла… — Я… Я не знаю, — рассеянно откликается она, поджимая под себя ноги и практически вжимаясь в Адель. — Я не… не помню ничего… Что случилось с базой?.. Я работала, а потом… Это какой-то взрыв, да?.. И мог ли ее спасти тот бессмертный с плотоядным взглядом, которого она видела? Да, это звучит логично. Военный отряд направлялся на их базу, но произошел взрыв, и ангел успел ее вытащить, возможно, среагировал на детонацию?.. — Лаль, подожди… — недоумевает Глеб, переглядываясь с Серафимом, и тут же даже эмоционально хватаясь за его локоть. — Взрыв?.. То, что ты видела — это разлом в земной коре… По крайней мере, как говорил этот геолог… или метеоролог?.. парень Адель, Андрей. Викторов не разбирался в этих ученых тонкостях. А пока глаза Лали округляются, она вспоминает, что из огромной пылающей огнём расщелины в земле вылетали какие-то крылатые твари, так… странно на нее реагирующие… Она понимает, что это все был… не сон?.. Не галлюцинация воспаленного холодом разума, как, например, случаются миражи в особо жарких местах… — Это было три месяца назад… — тихо заканчивает Глеб. — Три… — задыхается младшая Плакса. — Месяца?.. И теперь уже наступает ее через ошалело глядеть то на брата, то на сестру. Серафим на глазах мрачнеет, Адель — бледнеет, почти сливаясь со снегом, который теперь стал их вечным спутником. Только глаза голубые на лице и выделялись — из троих Плакс, только у Лальки были карие. И теперь даже старшая из сестер поворачивается к брату с очевидным вопросом в глазах… Вопросом, ответа на который у Серафима не было. Очевидно, что ни у одной из его малявок не было навыков выживания как таковых. Да, они обе в итоге ушли в ученые, а в их мире наука слишком тесно соседствовала с армией, да и к вылазкам за стены не пускали обычных лабораторных слабаков, но… Ну, день. Два. Три. Ладно, может, неделю — это максимум, который в глазах Серафима безоружная девушка, не воительница по натуре, смогла бы прожить в одиночестве, при условии, если бы у нее сохранилось питание. На Лали не было ни царапины. Она даже почти не похудела. И… они безостановочно искали ее, блять, на протяжении трех месяцев, но не могли найти и следа. Ни единой зацепки о том, что она вообще жива — потому в речи Адель все чаще мелькали мысли о гипотетических похоронах. В итоге они нашли ее у разлома… Разлома, в день появления которого появились и эти летающие твари, убившие мать. Нет. Что-то тут не складывалось. Не могла же она забыть то, как три месяца отбивалась от крылатых пидорасов, их местных недозомбаков и огромных, вечно голодных титанов! Очевидно, что это было бы… весьма незабываемое шоу, блять. — Лаль, — шумно выдыхает старший Плакса. — Может, с тобой кто-то был? Кто-то еще выжил? Я не понимаю, что с тобой произошло, но, блять, очевидно же, что ты не могла одна просто выживать три месяца. Это не под силу человеку. Жить в их мире весьма увлекательно. Сейчас ты даже примерно представить не можешь, что будет завтра. Проснешься будущим зомби? Может, тебя спиздит крылатая демоническая тварь? Или, в конце концов, растопчет или сожрет один из великанов? Столько перспектив! И сейчас Серафим даже не замечает, что руку Глеба, вцепившуюся в его локоть, накрывает своей, бездумно гладя костяшки. — Зато вполне под силу титану, — внезапно замечает Адель, заставляя брата фыркнуть. — Че, думаешь, у нашей Лальки есть один из разумных? Не смеши меня, Дель, — качает головой он. — Сама прекрасно знаешь, что их трое. Все. Когда это только случилось… Люди быстро сообразили, что им нужна защита. Большая и мощная. И спустя пару месяцев после Апокалипсиса ученые объявили о наборе добровольцев на эксперименты по превращению в разумного титана. Серафим почти стал участником — отец, блять, не пустил, как и всегда, заверяя, что у него все равно нихуя не получится, да и вообще в успех этого предприятия не верил. Однако… Да, это было долго. По сути, результаты этой длительной программы им представили за день до исчезновения Лали… А буквально через недельку исчез и отец, блять. Их было трое. Серафим знал на зубок. Звероподобный Титан, самый меткий из всех — ему уступали все их пушки. Зубастый Титан, предназначенный для штурма, ловкий и проворный, обладающий мощными челюстями, способными уничтожить все. Титан-Перевозчик, обладающий исключительной выносливостью, способный участвовать в долгосрочных операциях. Все. Никакого четвертого, блять, не было. И вряд ли будет. — Тогда бессмертные? — продолжает Адель. — Или… — Страшная мысль внезапно заставляет среднюю Плаксу заткнуться. Она безвылазно сидела над своими опытами, все копала, пытаясь добыть истину, но никак не могла докопаться до природы зараженных. Зато… Адель знала, что зараженные тоже очень хорошо приспособились к сложившимся условиям. Да, однажды она нашла одного, буквально вмерзшего в лед, но это было скорее исключение. И сейчас… — Лаль, — опасливо протягивает Адель, — у тебя… нигде ничего не болит?.. А укусы-то как раз болят. — Нет?.. — отвечает она, даже не понимая, что звучит так растерянно и даже вопросительно, потому что… Лали совершенно, блять, не понимала о чем идет речь. Когда она ещё слышала вести о внешнем мире за базой, о Москве, оберегаемой великими стенами, о других государствах на других континентах… Речи не шло ни о каких «разумных титанах». Бессмертные не помогали людям, в небе не летали отродья… и не было никаких зараженных. И сейчас Лали просто… она никак не могла осознать, что прошло столько времени. «Три месяца» — полушепот Глеба стучал в голове буквально набатом. Но на всякий случай, даже в таком оглушенном состоянии, младшая Плакса сообразила подвигать всеми конечности, даже прощупать пальцами собственное тело, и… — У меня ничего не болит… — сипло выносит вердикт она. — Я… простите, я ничего не помню. В груди — пустота. Словно из нее все нормальные чувства и эмоции разом выдавили, вытравили или даже… выпытали. Но ничего же такого не было!.. У нее действительно ничего не болит, нет ни синяков, ни ссадин… Не сломаны конечности в ходе крушения базы, нет ожогов от близости к инфернальном пламени… Только зияющая дыра в душе. И страх. Страх от общей дезориентации. От того, что говорят близкие, какими чужими и далекими они ощущаются… Словно Лали просто поместили под стеклянный купол, а тонкие стенки, отделяющие ее от родных, оказались пуленепробиваемы. Захотелось почувствовать тепло материнских рук. Захотелось даже, чтобы строго отчитал отец. Захотелось, блять, домой, лишь бы… Воющий за выбитыми и частично заклеенными и заколоченными окнами ветер заставляет хлипкие рамы задребезжать, и этот звук, напоминающий Лали чем-то лязг цепей, заставляет ее вздрогнуть и… вспомнить о главной цели. Той, что ее манила и буквально сводила с ума. О главной одержимости. — Книга… — шепчет она, обхватывая себя за плечи и пялясь в полыхающий в камине огонь. — Книга… пропала?.. — Книгу нашел Депо же? — вклинивается Глеб, накрывая и руку Серафима своей, тем самым создавая из их ладоней подобие пирамидки, но ему аж физически становится легче просто от одного контакта со старшим Плаксой. — Аня с Максом сказали. Новый порыв вечнозимней вьюги долбит по окнам. В тех местах, где стекло осталось на месте и можно было разглядеть улицу, становится ясно, что… — Начинается буря, — вздрагивает и Викторов, которому… категорически не нравился Ротков не только из-за отсутствия защищающих стен, но и из-за общей абсолютной такой… безумной и жуткой атмосферы в городе. — Андрюха говорил, если она успеет накрыть область, то мы задержимся здесь минимум на неделю… — Мне нужна… — все ещё хватает ртом воздух Лали, пытаясь подорваться, но… тут же обессиленно опадая обратно на диван в приступе головокружения. — Переодеться и отмыться тебе надо, — хмыкает Глеб. — От тебя… смертью пасет… Окровавленная форма военной базы, да… и, кажется, адская копоть?.. Это точно не похоже на все эти духи с запахом пирожных, что обычно обожала младшая из Плакс. — Давай я тебе помогу! — немедленно подрывается Адель. С одной стороны, ей жизненно необходимо было чем-то себя занять. Тем более, она слишком соскучилась по сестре, чтобы сейчас разлучаться хотя бы на секунду. А с другой — в ней уже, блять, говорил ученый. Слишком хорошо Серафим уже знал этот маниакальный огонек в глазах, который не скрывали даже стекла очков. Поэтому сейчас он снова качает головой. У Адель, что называется, лицо с субтитрами, и сейчас между старшими Плаксами шел активный диалог, в котором… были правы оба. Адель переживала, что если окажется, что Лали действительно заражена, очень важно будет хотя бы попытаться начать лечение вовремя. Серафим резонно возражал, ведь… они уже успели увидеть, что обычно заражение происходило гораздо быстрее. Если Лали еще жива и в сознании, значит с ней что-то не так. А если с ней что-то не так, значит они, как ее старшие, должны как можно дольше это скрывать. Ведь подход Сеги, как они уже выяснили, весьма прост. Если с тобой что-то не так, если ты отличаешься от чего-то, что уже стало привычным — значит ты можешь быть опасен. Если ты опасен, значит… Пуля в висок, вот и весь диалог. Наверное, он был страшно расстроен, что к моменту обнаружения Лали с ними были ее старший брат и сестра. Так-то бы и прикладом по виску приложил. За знакомство. — Посидим еще, потом пойдете красоту наводить, — выносит вердикт Серафим. А ведь… он — самый страшный раздолбай, какого только можно представить, даже несмотря на то, что ему уже исполнилось двадцать восемь. Но сейчас… Адель шумно выдыхает — если Серафим серьезен, значит дело — дрянь. — Если Сега увидит, что проснулась, сразу начнет допрашивать. А это «я ничего не помню» ему точно не понравится. — И что ты предлагаешь? — немедленно интересуется Адель. — Соврать? Легенду придумать? Еще хуже будет. Да ничего он, блять, не предлагал. Если бы у Серафима у самого было решение всех проблем, он был бы бесконечно счастлив, но… Вот сейчас он понятия не имел, как сделать так, чтобы Лали не была врагом народа для всех просто потому, что каким-то чудом выжила. Но сейчас он все равно упрямо выдыхает: — Лалька… Не ссы, разберемся со всем. Все будет. — Хочешь, все-таки сейчас до душа пойдем, а? — мягко предлагает Адель, пытаясь отвлечь внимание сестры от мрачного брата. — Я тебе помогу, если голова кружится, а потом уже ляжешь нормально… Никаких злобных Сег мы к тебе сегодня не пустим… — Рано или поздно придется… — напоминает Глеб, поджимая губы, но, поймав взгляд Серафима, спешил исправиться: — Но он не может принимать радикальные решения без нашего участия. Мы ж… твоя семья, Лаль, да?.. В конце концов, немногие ученые, входящие в отряд, это именно Адель, Андрюха и Венцена. Последняя, как чисто айтишница, будет в подобном анализе бесполезна, а вот Федорович заранее на стороне Плакс, пусть и геолог. Самый главный ключ к состоянию сестры — сама Адель, и Сега это отлично знает. А учитывая, что при них есть ещё двое бешеных солдат… Но сама Лали… она наощупь находит руку своей старшей, но делает это… как механический порыв. Девочка, которая всегда чувствовала себя не похожей на других, слишком… ненормальной, игравшей в вознесение в сам Рай с куклами в одиночестве в детском саду, когда Адель уже пошла в школу… она всегда искала опоры в ней и защиты в Серафиме. Не понимала, что с ней не так. И сейчас… сейчас тоже делает это словно… по привычке?.. Что-то внутри очень тянется к родным, но почти все перекрывает то ли вой, то ли шепот, идущий из самых глубин… сознания ли?.. Лали не могла идентифицировать даже эти странные желания, словно они и не ее вовсе, не могла почувствовать себя собой, словно из нее множество важных кусков просто с мясом вырвали, деталей выковыряли, и теперь весь механизм в лице ее личности просто не может… работать слаженно. Она знает одно — ей нужна Книга Апокалипсиса. Даже если ее добыл тот болезненный ангел, пусть ее учили остерегаться бессмертных, Лали нужно к нему. Но… Это ее личная одержимость?.. Или кем-то вложенная ей в светлую головушку?.. Словно настоящая Лали пытается изо всех сил пробиться, показать, что в ней сохранились ее реальные чувства, эта Лали, потерявшаяся в молочной дымке тумана, обморозившая саму душу, и не понимает, когда с ее губ будто бы чужим голосом срывается: — Семья… — заторможенно и задумчиво повторяет она словно против собственной воли, а потом… поднимает взгляд на каждого поочередно: — А почему вы все здесь? Как там родители? Они остались одни в Москве? Почему папа не с вами? Отец ведь раньше возглавлял ученый совет. Очевидно, что он бы не пропустил… такую заварушку. Для него порой разного рода открытия были важнее семьи, и он бы не дал всем детям разом отправиться за стены. Он бы… не допустил, чтобы та же Адель добыла какую-то информацию раньше него — Архип Христосович всегда был готов конкурировать с собственными детьми. И ему было бы плевать, что он бросает маму в городе одну, он бы помчался к открывшемуся разлому самым первым… А мама… почему она продолжала все это?.. Жизнь с таким мужчиной?.. Агафоклия Аввакумовна любила своих детей. Голубоглазая блондинка, от которой Лали достался цвет волос, а Деле и Симе — цвет глаз, она выглядела отлично в свои годы и могла спокойно найти нового мужчину даже… в обновленном мире, где их осталось не так много. Но… Она всё ещё слишком любила детей, включая приемного Глеба, чтобы беспокоиться о собственной жизни и судьбе. И теперь Лали смотрела на каждого из них с таким… очевидным проблеском надежды, что казалось, что… если он потухнет, что-то в ней умрет и огрубеет… окончательно?.. — Лаль… — начинает было Адель, сжимая руку сестры в своей чуть сильнее. — Они просто… Она хотела соврать. Деля у них — этакая железная леди, которая сама с трудом слезинку пустит, но… Лали они всегда оберегать старались. Иногда это происходило даже чисто инстинктивно. Защитить. Уберечь. Соврать, если нужно. Сделать так, чтобы младшая сестра не плакала и только улыбалась. Ведь когда Лали улыбалась, Адель казалось, что… все еще может быть, как раньше. В том, кажущемся уже таким далеким мире, где у них было что-то, кроме снега, черной крови отродий, гниющих язв на теле зараженных и непередаваемого запаха разлагающейся человеческой плоти. Она хотела соврать во благо. И потому Адель едва не подскакивает на месте, когда Серафим говорит: — Их нет, Лаль. Больше никого, кроме нас, нет. — Ну Серафим со своими шутками!.. — вяло пытается возразить Адель, еще лелея надежду хоть как-то сгладить ситуацию. Не может же он всерьез вывалить все это на Лали прямо сейчас! — Лаль, он имел в виду… — Завязывай, Дель, — едва не рычит Серафим. — Я сказал ровно то, что и хотел сказать. Их нет. Их просто, блять, больше нет. Конечно, пока они не нашли тело Архипа Христосовича, как будто бы официально признать его умершим нельзя было. Ну… раньше все работало именно так. Но теперь они живут в мире, полном тварей, жрущих человеческую плоть, и нельзя было исключать, что отец семьи уже давно переварился в желудке какого-нибудь титана. А может, и не переварился, и это даже страшнее… Серафим сам видел, что иногда, когда титаны переедают, они изрыгают из себя целый ком, похожий на то, что обычно делают кошки. Только у титанов это — клубок оторванных рук и ног, навеки остекленевших глаз, обрубков тел и прочей прелести, что осталось от несчастных людей. — Маму убили отродья, — продолжает старший Плакса медленно и мрачно. Адель за голову хватается, пытается, как будто бы, уши руками закрыть… словно это могло аннулировать произошедшее. А они ведь видели все своими глазами. Отродья появились тогда же, когда рухнула база Лали. Несколько черных тварей подхватили беззащитную мать с земли и взлетели. Поперебрасывали ее, как мячик, а потом… там и разорвали. Руки отдельно, ноги отдельно. А лицо так и застыло маской безграничного ужаса… — Отец просто сгинул, — выдыхает Серафим. — Официально он был признан пропавшим без вести. Ушел на работу и не вернулся. Мы не нашли даже следов… Умалчивает Серафим лишь об одном. О том, что поиски Лали они поставили выше, чем отца. И разве это нормально, что… сама младшая Плакса в этот момент не чувствует… ничего?.. Ничего, кроме тотальной пустоты с туманным налетом щемящей тоски. Но скорбь ли это? И в половину нет. Лали словно очень хочет почувствовать, жаждет, чтобы эмоции, как раньше, прорвались, хлынули горячим гейзером, чтобы она залила все фонтанами слез, чтобы истерику устроила, выла и молила, чтобы все действительно оказалось очень плохой и злой шуткой, но… Этого не происходит. Вместо этого Лали просто почти безучастно вновь следит за треском поленьев в огне. Подмечает для себя, что какие-то из дров были сырыми, они иногда тихо шипят и свистят, а значит, что камин разожгли не так давно… И это — все мысли, которые сейчас есть в звенящей пустоте ее разума. Просто почти… лениво и даже сонно хлопает глазами, когда тихо протягивает: — Я поняла. Разве это — она? Разве это та Лали, которую вся семья знала и любила? Где та светловолосая девчушка с гипертрофированными эмоциями, с чувствами, льющимися через край, как кровь у больных гемофилией? И в моменте Глебу от этого становится даже жутко. Обычно в семье за более-менее холодный рассудок отвечала Адель. Серафим, как старший из всех детей, тоже старался, но эмоции были сильны и у него, а Лалька… Лалька всегда рыдала вот… Как в мультиках. Когда на пятую точку садятся, и просто фонтаны из глаз вверх херачат. Глеб и сам так умел иногда. А то, что младшая Плакса демонстрировала сейчас… Это был не холодный разум. Это была ледяная глыба. Или… бездна какая?.. Глубокая, темная, действительно бездонная настолько, что ты там лишь собственное эхо слышишь… и не находишь никаких признаков жизни. — Лаль, ты… — пытается хоть что-то сказать Викторов, но невольно аж ежится, когда она переводит на него… ну, вот этот кукольный взгляд. Мурашки по коже. Как там Андрюха бы про такое спел?.. Глядит хроническая тварь из ее кукольных глазниц?. Глебу приходится прочистить горло и крепче вцепиться в Серафима, чтобы звучать хоть самую малость уверенно и твердо: — Вам бы всем поспать… Лаль, там есть общественные бани, в которых осталась чистая вода и бойлеры для нагрева. Деля тебе покажет. А я… Меня Аня и Макс обещали сменить всего на час. Они весь день дежурили, потом ещё с вами ходили, а с утра снег чистили… Короче, мне надо на улицу, в патруль, да… — Я с тобой, — внезапно с повышенным энтузиазмом заявляет Серафим. — А девочки пусть красоту наводят. У Адель чисто рефлекторно брови вверх взлетают. При условии, что она смотрела на брата из-под чуть опущенных очков, взгляд получался действительно очень красноречивым, но Серафим только руки вверх поднимает, сдаваясь: — Что? Вдвоем точно веселее, чем одному. Тем более, спать я не хочу. В условиях постапокалипсиса о такой роскоши, как нейролептик, Серафим, официально диагностированный ПРЛщик, не мог и мечтать. Запасы закончились… давно. А при условии, что на пограничное расстройство личности наложился еще синдром дефицита внимания и гиперактивности, сон оставался больной темой старшего Плаксы до сих пор. Иногда на службе, конечно, выматывался так, что сил хватало только для того, чтобы упасть на кровать и вытянуть ноги, но… сегодня был не тот случай. Или дело было не только в этом. — Ну-ну, — хмыкает Адель. Ситуация — все еще катастрофа, у нее в груди так неприятно скребется и дерет все, но иногда помогало хотя бы ненадолго отвлечься на такие мелочи, вроде вот того, как эти два дурачка отрицают очевидное. — Чтобы наш Сима, и вдруг вместо того, чтобы заниматься ерундой, сам идет в патруль… Да еще и не в свой… — Дель, отъебись, — отмахивается от нее Серафим. Теперь уже средняя Плакса поднимает руки, сдаваясь. — Лаль, отдыхай. А мы с Глебушкой пиздуем работать, да, родной? Сам-то, интересно, слышит, что несет?.. И когда за Серафимом и Глебом закрывается дверь, сестры остаются наедине. И впервые в жизни это ощущается так… странно. Адель была так рада видеть Лали. Хотелось опять обнимать, зацеловать всю, не отпускать… косички там заплести, как раньше… Но вместе с тем так страшно было даже просто дотронуться снова. Но ее не было три месяца. Возможно, они действительно имели дело с амнезией. И тогда… спокойная обстановка ведь должна помогать вернуться к нормальной жизни? — Пойдем? — мягко предлагает Адель. — Голова сильно кружится? Не болит? Я могу посмотреть что-нибудь из лекарств… — Которых осталось очень немного. — А по дороге я тебе расскажу все, что произошло, давай? А то Сима, дурак, вывалил… — Я в порядке, — заверяет Лали на выдохе, поднимаясь с дивана следом за сестрой. На самом деле, она совершенно не успела отдохнуть до прихода Глеба, но отмыться от… своей же, наверное?.. крови казалось сейчас перспективой куда более приятной, чем сон. Сон — это маленькое небытие, а Лали… казалось, провела в нем не просто три месяца, а половину своей жизни — настолько туманным казалось прошлое. — Ничего не болит, правда. Веди и… расскажи, пожалуйста. Потому что… Как выяснилось, пропустила младшая Плакса действительно много. По пути они находят в комнату Адель в уцелевшем крыле второго этажа, чтобы сразу взять с собой свежую одежду и полотенца, а потом уже утепляются, чтобы пройти через городскую площадь до общественных бань. И Лали… даже в ночной тьме не может не признать, что Ротков красив. Он не казался таким вышколенным, как старый центр Москвы до Апокалипсиса, нет. Город был не менее старым, но… даже после катаклизмов в нем сохранилась некая аутентичность, которой не доставало ни мегаполисам прежде, ни разрушенной столице сейчас. И вечная зима словно… даже добавляла атмосферы? Словно… Лали вернулась во времена Российской Империи, в которую даже никогда и не жила. Ей нравился дух Роткова. Странно, но ее омертвевшая и ороговевшая душа будто бы… оставила место если не любви к людям, то хотя бы к чему-то более вечному и возвышенному?.. Пока Лали и не представляла, что скоро встретит на своем пути человека, буквально являющегося олицетворением духа Роткова… А пока она озирается по сторонам с вороватым восхищением — даже тень, что до этого лежала на ее лице томной вуалью, казалось, приподнялась от морозного дуновения мерзлоты маленького, но величественного Роткова. И лишь на подходе к баням Лали поняла, что… Адель с ней разговаривает. И что она не задала сестра ни одиного вопроса… а выжил ли кто-то ещё с базы?.. — Прости?.. — глухо переспрашивает младшая Плакса, тут же не скрывая стыда, что не слушала. — Прости, пожалуйста, я какая-то… рассеянная… — Ничего, — мягко улыбается Адель в ответ. — Ничего, Лаль, все хорошо. Я понимаю, правда. Не переживай. В их новом мире фразы уровня «не переживай», «все будет хорошо», «мы справимся» и все такое звучали, на самом деле, так абсурдно. С момента Апокалипсиса прошло уже три года. За это время они ни на шаг не приблизились к разгадке того, что произошло с человечеством и есть ли у них шанс начать новую жизнь на пепелище старой. Столько людей погибло… И все — зря. Но сейчас Адель все равно старается улыбаться. Не ради себя, а именно ради Лали. Бессмысленная попытка вселить в сестру уверенность, что все будет хорошо?.. А нужна ли ей эта уверенность сейчас? Адель не понимала. На нее смотрела Лали, но что-то в глубине зрачков заставляло быть уверенной в том, что это не совсем она. Лали была рядом, но вместе с тем как будто бесконечно далеко. Внешне она осталась собой, как будто и не было года разлуки, но вот внутри… Что произошло с ней за эти три месяца? Иногда Адель искренне жалела, что в мирные времена не отучилась хотя бы на психолога. В их семье, конечно, полезнее был бы психиатр, но так… она могла быть хоть сколько-нибудь полезной. А пока… если не можешь помочь душевно, то, возможно, получится физически? Горячая вода сейчас — на вес золота, поэтому в бане они проводят совсем немного времени. Но этого достаточно для того, чтобы даже сквозь клубы пара Адель успела удостовериться, что на теле Лали — ни царапинки. Ни малейшего намека на заражение или что-то подобное, и это одновременно вызывает и облегчение, и… еще больше непонимания. Как? Каким образом она выжила? Что вообще происходит с их семьей? Но Адель, как и обещала, рассказывает все, о чем знает сама — Лали больше слушала, изредка задавая уточняющие вопросы. О разумных титанах — по сути, одной из ключевых сил армии. О зараженных, о том, что они до сих пор не выяснили, как именно передается вирус. Адель предполагала, что один из способов — укус, но… не более. Об отродиях, о том, как обстоят дела в мире… А обстояли они плохо, на самом деле, потому что, по сути, люди просто боролись за выживание с силами, которых не понимали. И последней надеждой была… Книга Апокалипсиса. Та самая, переводом которой занималась Лали. Но напоминать о том, какая ответственная миссия лежала на сестре, которая буквально ничего не помнит, казалось отвратительно-кощунственным, и поэтому, когда они выходят из бань на морозный воздух, ежась от перепада температур, Адель переключается на тему, диаметрально противоположную тому, о чем они говорили все это время: — Кстати… Ты обалдеешь, наверное, но… У меня даже появился парень. И даже улыбается так… глупенько-глупенько, на самом деле. По-девчачьи и очень влюбленно. — И это было очень страшно, — вздыхает Адель, тут же тихо смеясь. Она все равно пыталась… ухватиться за их сестринскую связь. — Оказывается, наш Сима умеет быть таким страшным старшим братом. Устроил, блять, Андрею курс молодого бойца… И Лали честно пыталась вникать. Внутри что-то даже всколыхнулось… что-то похожее на радостью за сестру и… горечь за себя. Но и то, и другое было словно… лишь отголосками того, что Лали умела чувствовать раньше. И все же… У нее за всю жизнь был только один парень. И не мудрено — Лали всегда была принцессой-принцессой, мечтавшей… да не о немытом рыцаре. Она хотела такого же настоящего принца. Хотела верить в любовь, что она не всегда бывает такой, как у них родителей, что в мире есть… место реальным сказкам. Но по итогу вместо сладких ей обожаемых мультфильмов о Барби они попали в «Ходячих мертвецов» каких-то, да?.. Но только в три раза хуже, ведь у них в мире есть не только зараженные, но и отродья, и самые настоящие гиганты, разум которых, выходит, удалось частично подчинить. И Лали, та Лали, сейчас была бы рада за свою Делю, что та… нашла что-то теплое даже в нынешних условиях окружавшей их смерти. Но эта Лали… она все еще старается прощупать собственную личность, старается понять, куда из нее пропал какой-то очень важный недостающий кусок, делающий ее чувствительной и… настоящей. Вообще умеющей полноценно чувствовать. И потому она… вспоминает свои отношения. В школе младшая Плакса отгоняла от себя мальчиков сначала при помощи действительно пугающего малолеток Серафима, когда ещё даже малышкой была, потом — при помощи строгой и собранной Адель и временами абсолютно бешеного Глеба, а потом… Влада она встретила уже когда училась в университете. Они пробыли вместе целый год, и в самом начале Лали, может, за него ещё и цеплялась из какого-то страха одиночества, ведь главная красавица школы, которую всегда приглашали танцевать на зимнем балу едва ли не через драки, всегда оставалась одна. Ей никто не подходил. И дело было совсем не в какой-то надменности, а… напротив — в излишней ранимости. С Владом оказалось плохо. Он своим бытом и тем, как думал исключительно о себе и своих потребностях, не зная ни ее любимых цветов, ни любимого блюда, уничтожил ее веру в сказку. В сказку, в которой Лали могла бы быть красной девицей в шубке при… настоящем мужчине, что, возможно, даже владел бы похожим поместьем. Вот на то, к которому они сейчас подходили с сестрой… …в полном молчании. Лали даже не поняла, что ничего не ответила своей Деле. Раньше бы уже пищала, прыгала вокруг, а сейчас… отстраненно кивнула, ломано улыбнувшись, услышав такие важные новости. И вот — они вновь оказываются внутри гостиной. Серафим и Глеб явно ещё не вернулись, зато… их встречал тот самый Андрей. Довольно высокий, но тощий — неясно, как он вообще умудрился выжить в их новом мире. И этот выжженный блондин, у которого уже отрастали корни, что значило, что он до последнего умудрялся где-то добывать краску для волос, сейчас чуть неуклюже, собирая по пути все углы кресел и диванов несется через весь холл к старшей Плаксе. Конечно, Федорович уже слышал, что их с Серафимом младшая сестра чудесным образом обнаружилась у разлома… — Ты вкусно пахнешь, — ласково улыбается он, зарываясь носом в обледеневшие волосы своей девушки, потому что после купальни они с Лали смогли лишь подсушить их лишь полотенцами. — Все хорошо?.. И ведь видно же, что ему самому весьма неловко и не слишком комфортно из-за новой обрушившейся на них с появлением Лали загадки, но… — Андрей, — тепло представляется он, мгновенно почти по-братски положив ладонь ей на плечо. — Рад, что ты выжила, Лаль. За тебя все очень сильно переживали. — Спасибо?.. — лишь вопросительно звучит она в ответ, все так же рассеянно хлопая глазами. Со стороны — чисто кукла. Вероятно, полая внутри под своим идеальным пластиком… Но никто и не знал, что там, в бездне остатков ее души… все так отчаянно ныло. — Андрюша — наш геолог, — щебечет Адель, честно старающаяся обстановку разрядить. — А еще немного метеоролог. Ты видишь, что буря все-таки начинается, м? А говорил «у меня ничего не получится, у меня ничего не получится»… И самым ласковым образом смеется, когда, для начала, зацеловывает его в обе щеки, а потом, коротко, в губы — чтобы это не ощущалось чем-то совсем неловким в присутствии Лали. И все равно, Адель не сразу находит в себе силы от Федоровича отстраниться, ведь… В этом тотальном безумии он действительно был ее островком спокойствия и тепла. Самым забавным было то, что в мирные времена такие парни, как Андрей, были не во вкусе Адель. Но в момент, когда они встретились в отряде, она… иронично, но как будто бы именно она пропала первая. И как бы до него сначала не докапывался Серафим, каким бы безумием не казалось пытаться построить что-то хорошее в условиях разрушенного мира… Адель все равно вцепилась в Андрея всеми руками и ногами. Она так его любит. В жизни, наверное, никогда никого так не любила, как его. И пускай любой день мог стать фатальным… Он стоил того, ведь рядом был этот самый любимый дурачок. — Мы были в банях, — делится Адель очевидным. — Я вводила Лальку в курс дела, и… — В банях были — и без меня? Руслан появляется словно из ниоткуда. Конечно, в сложившихся условиях забирать сразу всех разумных титанов из Москвы было бы глупым, поэтому Перевозчик и Зубастый остались в городе. А вместе с ними отбыл… — Лаль, это Русик, — вздыхает Адель, пользуясь возможностью, чтобы уткнуться холодным носом Андрею в шею. — Он — Звероподобный Титан. Один из тех, про кого я говорила. — Попросту говоря, Титан-Бибизян, — невозмутимо откликается Тушенцов, протягивая младшей из сестер здоровенную лапищу для рукопожатия. — С воскрешением, получается? Лали смотрит на него хмуро, но не враждебно, а именно по-научному задумчиво. До Книги Апокалипсиса она много возилась с иными текстами, также пытаясь понять природу титанов под началом их отца. Весь мир прозвал их именно так, опираясь на греческую мифологию, но Лали смогла, углубившись в исследования, сообразила, что, на самом деле, у них гораздо больше общего со скандинавскими ётунами. Теми самыми, кто противостоял богам-асам, кого так же называли риси и, в более поздние времена, троллями. И сейчас было так… странно смотреть на одного из них лично, понимая, что перед ней… чисто внешне — простой человек. Молодой парень. Возможно, даже моложе Серафима. Но в нем течет явно не совсем простая кровь… и он способен контролировать собственное обращение?.. Слишком поздно и уже привычно заторможенно Лали понимает, что лапища этого Русика все еще висит в воздухе перед ней. Младшая Плакса чуть вяло протягивает свою руку в ответ, пожимая его ладонь, в которой ее буквально утопает. — Каково это?.. — немного невпопад спрашивает она, даже и не понимая, звучит этот вопрос нагло и некультурно или нет. Вместе с чувствами притупилась и ее прежняя деликатность. — Чувствовать и иметь это… в себе?.. Она из того мира, что затормозил три месяца назад. Лали титанов видела лишь на тех редких записях, что удавалось сделать тем, кто покидал стены. И уж точно не думала, что… будет пожимать руку одному из них. Андрей чуть неловко кашляет в кулак, свободной рукой приобнимая Адель за талию, пока Лали все ещё достаточно безучастно пялится на Руслана, медленно моргая. — Да нормально, — пожимает плечами Русик. И в этом был его плюс — его-то, блять, вот эта отстраненность Лали не трогала никак, потому что он не знал, какой она была раньше, а потому мог общаться с ней, как ни в чем не бывало. — Эксперименты — такое себе. И момент, когда мы учились превращаться. Типа… ты буквально наращиваешь титана на себя, как мясной костюмчик. Такая супергероика в масштабах постапокалипсиса. И… По сути, все это время носитель сидел внутри титана как, действительно, какой-нибудь Железный Человек в своей броне. Поэтому в моменты, когда они не могли покинуть костюмчик самостоятельно… Их буквально вырезали из шей титанов. О том, что костюмчик разрушался сразу, когда носитель его покидал, но при этом так же легко восстанавливался, когда надо обратиться снова, Русик умалчивает — государственная тайна, епта. Он не должен был слишком сильно болтать о Звероподобном, но Русик на деле — такое трепло. — Я еще, блять, хотя бы симпатичный, — смеется Тушенцов. — Ты бы видела, в какую страхоебину превращается Виола. Ну, Перевозчик. Такая срань… Русик в форме титана передвигался на двух ногах, Санек — опционально, а вот Виола могла только ходить, как собачка. Она была самой выносливой из всех, из-за чего на ней часто перетаскивали всякие боевые установки, а в пасти могла при желании спрятаться целая рота солдат. Короче, Перевозчик, да. Но как же Виола, мнящая себя Афродитой, выла, когда впервые смогла обратиться!.. — Один минус, я — самый медленный, — продолжает Руслан. — Вот Санек скачет, а я… Он осекается. Пока они находятся в особняке, дрожь земли ощущается слабее из-за расстояния и фасада здания в целом, но… они все равно чувствуют. Гул повторяется через равные промежутки времени, но Адель все равно так глупенько спрашивает, прижимаясь к Андрею: — Это ведь… землетрясение, да?.. Но по одному взгляду на помрачневшего Русика становится понятно, что это не оно вовсе. И Федорович, крепче обвивая талию своей девушки, подтверждает именно его догадки: — Здесь практически невозможна сейсмическая активность из-за вполне стабильной плиты, в основном равнинной местности, болот и отсутствия полноценных гор, и поэтому я был так поражен тому, что разлом с отродьями образовался именно в местных холмах… Но это… это не землетрясение… И он принимается в ужасе озираться по сторонам, понимая, что… укрытия им не найти. В Роткове практически не осталось полноценных бункеров, и даже спрятаться в подвале — не вариант, их просто завалит… А толчки ощущаются слишком дробно для простого землетрясения. То, что осталось от неработающей люстры, раскачивается все сильнее по мерк приближения живой махины… — Русик!.. — просит Андрей, буквально вцепляясь в Адель. — Ты сможешь его победить?.. А Лали… Лали, что слишком поздно наконец отпустила его руку, тоже… ощущает некую вибрацию, но, в отличие от остальных… внутреннюю. Ее тело странно, не свойственно ей, реагирует на возможную опасность, пока разум остается непривычно чистым и холодным. Она медленно, крадучись как кошка, отступает обратно к резным дверям, инстинкты вопят бежать, но внутри… внутри бурлит ранее неведомая ей сила, пока… Пока она кое-что не осознает. Кое-что, что впервые за всю ночь вызывает у нее реальный эмоциональный проблеск. — Там Сима и Глеб!.. *** За дверями особняка их традиционно встречают завывания ветра и куча снега в ебало. И вокруг все — белым-бело. Традиционная картина их постапокалиптичного мира, но… Серафим, чисто летний ребенок, все равно иногда мечтал увидеть какой-нибудь хоть самый всратенький, но все-таки росточек. Да, в Москве их Данечка, тоже один из ученых, запилил целые плантации, чтобы людям оставалось, что жрать, но… это все равно — не то. От белизны в глазах рябит, от снега приходится отфыркиваться, но Серафим даже выдавливает из себя улыбку, когда чисто машинально натягивает Глебу шарф так, чтобы одни глаза торчали. И как будто бы внутри даже тепло становится от вот этого совершенно растерянного взгляда, как будто бы даже ледышки внутри тают… И как будто бы даже все тревоги остаются в доме и происходят где-то там, не с ними. — Ловушки проверим и обратно, — командует Плакса в итоге. — Сега распиздится, пусть на меня пиздит. А то еще, блять, не хватало… Дорогу заметет, ветрище такой, заблудится еще… А там — мало ли что, а у Серафима навыки выживания уже на максимум выкрутились. Даже на незнакомой местности в непогоду не терялся. В отряде еще шутка ходила, что если Серафима оставить в лесу, полном титанов, он еще их всех покромсает и наделает с них шашлыков… А в Роткове все-таки был один плюс. Черт знает, как они это делали, но ни разу с момента Апокалипсиса сюда не ступала титанская лапища. Казалось, что глупые гиганты маленький городишко просто не видели, обходя его за много километров по дуге. Для зараженных здесь было слишком холодно, и именно в Роткове, кстати, Адель и находила одного несчастного, который стал ледяной глыбой, пока шел с желанием кого-нибудь сожрать. Оставались лишь отродья, но их держали ловушки, работу которых шли проверить Серафим и Глеб. Поэтому у них с собой были только самые банальные огнестрелы. Поэтому отряд, отправляясь в Ротков, не взял с собой ни единого громового копья — прекрасной штуки, которую надо было всего лишь вонзить в шею титана, чтобы ему разнесло башку. Твари умели отращивать себе любую конечность, но вот без головы было грустно даже им. Поэтому они не знали, что обычный патруль закончится… очень плохо. — Это ведь не она, — вдруг срывается с губ Серафима. Из-за воя ветра надо было почти кричать, но Плакса выбрал тактику более приятную — идти максимально близко друг к другу. — Это ведь… это ведь не наша Лали. Тебе так не показалось? Он с сестрами, вообще-то, всегда был максимально откровенен, но с Глебом — это было… другое. И Викторов как будто… это всегда чувствовал сам?.. Он никогда не чувствовал в семье Плакс лишним или задвинутым на задний план, хоть и был приемным ребенком. С ним хорошо обращались — насколько это возможно со стороны Архипа. Агафоклия и вовсе полюбила как своего, а ее дети… Были именно ее, а не отца. И Глеб стал одним из них. Прекрасно ладил и с такой эмоциональной, пусть иногда и странноватой малышкой Лали, и с Адель, с которой они буквально стали учиться в одном классе… Но всегда больше всех тянулся именно к Серафиму. И если в детстве это можно было обосновать примером старшего брата, пусть и названного, то теперь… Викторов был так искренне счастлив, что он — именно названный. Но пусть сейчас все в нем тянулось доверием на доверие, откровением на откровение… Глеба тоже очень волновал вопрос, заданный Серафимом. Дыхалка у него ни к черту, пусть и получше, чем у Андрея, потому он заметно запыхался, пока продирался в лес через плотные сугробы, стараясь освещать обоим с помощью ХИСа — светового стика с химическими реактивами, но все равно жаждал продолжить разговор и поделиться опасениями за… ту, кого, как и Адель, действительно считал настоящей сестрой: — Знаешь, это чудо, что Лалька выбралась… Я очень сильно скучал и счастлив, что она снова с нами, но… Это именно чудо, понимаешь?.. Меня не покидает вопрос… Как она выжила?.. И это, наверное, нормально, что она так изменилась, возможно, у нее настоящая амнезия типа… Как защитная реакция психики на что-то… плохое, да?.. Глеб ведь отлично понимал, что это такое. У него в обычном мире успели диагностировать биполярное расстройство. И сейчас у него так же, как и у Серафима, не было никаких медикаментов. В нормальном мире его бы в жизни не взяли в армию, но… люди, что жили за великими стенами, не слишком желали пополнять ряды военных. Человеческий фактор вызывал дефицита кадров, а тот — спрос, и когда служить пошел Серафим… Глеб бы никогда не бросил его одного. И сейчас, блять, не догадывался даже, как хорошо, что они… придираются сквозь заснеженный лес вдвоем. — Я, наверное, просто разучился верить в чудеса, — криво усмехнувшись, признается Серафим в итоге. Снежинки путались в торчащих кудряшках, а у него самого при этом… как будто тяжеленный груз на плечах. Аж сгорбился сильнее обычного. — Типа знаешь… У меня не получается полноценно поверить, что все может быть хорошо. Постоянно какое-то… ощущение наебки для уебка, короче. Даже вот сейчас. Сестра вернулась, можно сказать, из мертвых воскресла — радуйся, блять, не хочу. А у него не получалось. Даже вот то, что реакции Лали сейчас — это защитный механизм психики, который уберегал ее от чего-то плохого. А что могло произойти такое, что Лали буквально стала… другим человеком? Да, они не виделись и год перед этим. Но невозможно за год перемениться так! Это определенно было то, что произошло с ней за последние три месяца. А у него, блять, ни единой мысли не было. — Я, наверное, хуевый старший брат, — вдруг на выдохе признается Плакса. Закурил бы, да сиги теперь тоже на вес золота. Приходилось очень сильно себя сдерживать, обычно куря одну максимально долго, что огонь уже начинал жечь пальцы. — Но знаешь, я… Может, это была реакция на то, что они нашли Лали — мозг избавился от того, за что переживал последние три месяца, и сейчас был в шоке. Может, он просто… не успел осознать. Черт знает, что щелкнуло в голове в этот момент, но Серафим все равно говорит: — Я рад, что тебе я все-таки не брат. Я ведь… И осекается так, что буквально прикусывает себе язык до крови. Они успели отойти достаточно далеко от города, углубившись в лес. До первой из ловушек оставалось всего ничего, но в этот момент… Вибрация. Такой низкий гул, отдающийся замогильным холодком по спине. Серафим замирает, прислушиваясь, и… этот звук снова повторяется. И тогда Плакса снова вцепляется в руку Викторова, тормозя его, и предательски севшим голосом спрашивает: — Ты слышишь? Он был бы рад, если бы это оказалось одним из глюков его больной головы, но… Снова. К несчастью, Серафим хорошо знал этот звук. С ним огромные, блять, ступни соприкасались с землей, пока к ним медленно-медленно приближался… Титан. И пускай пока его не было видно… — Метров десять ростом, судя по звуку, — шепчет Серафим, напряженно вглядываясь в темноту. А у них, блять, все еще только блядский огнестрел с собой. И Глеб буквально… каменеет. Он уже видел титанов на других вылазках не так уж давно сформированного отряда, но никогда не подходил к ним близко и никогда не был в эти моменты безоружен. А сейчас… земля сотрясалась все ближе и ближе, а сердце от первобытного ужаса ухало так, что его, казалось, уже должно было метать из стороны в сторону с каждым ударом. Серафим пытался сказать ему что-то важное. Он уже начал… и ведь… вероятно… признаваться?.. Глебу давно хотелось верить, что его чувства ответны, но он бы ни за что не решился сказать что-то об этом сам… А теперь… теперь они умрут?.. Вот так глупо?.. Глеба захлестывает паника. Он теперь и сам хватает Серафима обеими руками, буквально вцепляется в него, старается утащить его за какой-то огромный заснеженный, должно быть, куст — хвала смешанному лесу!.. — в надежде, что они смогут просто спрятаться и переждать, пока неразумный титан, которого здесь быть не должно, пройдет мимо, но… делает все слишком шумно. Он цепляется одеждой за ветки. Паникует ещё сильнее, боясь порвать дорогой сердцу шарф, и если его спасает, освобождая из пут, то эполет для крепления погон на шинели… лысые черные ветки трещат, ломаясь, ткань рвется… Шумно. Шумно-шумно-шумно… — Сима… — хрипит он, стараясь освободиться. — Сима… беги… — Куда, блять?! — едва не рычит Серафим. Он буквально одним рывком тащит Глеба на себя, поднимая такой знатный шум, что их услышал бы даже самый глухой титан, но ему в этот момент так поебать, блять. Потому что, как только Викторов освобождается, Плакса просто… в порыве чувств прижимает его к себе так крепко, как только может. Буквально, блять, до хруста в ребрах, до сведенных рук, чтобы вот просто… — Я тебя не брошу, дурак ты этакий! Я ведь… я же… А сам-то и задыхается буквально. Сказать самое важное не может. Он убивал титанов, да. Маленьких. Десять метров — это уже внушительно, блять. И тогда у Серафима были громовые копья. Главное — попасть в шею, а он всегда был достаточно метким, а потом… срываешь механизм, и случается большой бум. Все, дело сделано. А сейчас у них нихуя нет. За спинами — город, полный мирных. Ебнутых, но мирных людей, которые ни в чем не виноваты и точно не заслуживают стать обедом загулявшего гиганта. И чем дольше они стоят, тем более очевидным становится то, что неразумный идет четко на них. Падают снесенные деревья, крошатся под мощью огромных лапищ, а Серафим просто… В этот момент он не задумывается над тем, какого хуя монстр не обошел город, как делали все остальные. Сейчас Плакса просто… — Отдадим свои сердца, — глухо повторяет Серафим клятву, которую они давали уже непосредственно Сеге на присяге. Главнокомандующим-то он ведь стал совсем недавно — как раз три месяца, заменив на этом посту их с Аней отца. Серафим никогда не мнил себя героем. На самом деле, скорее даже… прямо наоборот. Но сейчас мозг работал буквально на своей пиковой скорости, признавая очевидное. В условиях недостатка оружия, их главной мощью становится Русик. Но Русик остался в Роткове. Подпускать десятиметрового к городу опасно — он может не только покалечить мирных, но и посносить, блять, их ловушки, которые хуй потом восстановишь. Часть, скорее всего, уже пострадала, но они должны были уберечь те, что окружали непосредственно Ротков… А еще в городе Деля и Лалька. А у него — Глеб. Глеб, блять, который… Он же… У Серафима предательски трясутся губы в этот момент. Нужно предупредить своих. Гул земли раздавался все ближе. Шум становился оглушительным. Если побегут вдвоем, не успеют. Скорее всего, оба сдохнут. И очевидно, что пока один несется в город, второй должен… задержать титана. Отвлечь внимание на себя. И Серафим для себя роли распределил. Она действительно была очень высокой. У титанов отсутствовали половые органы, из-за чего Адель сделала вывод, что они не размножаются стандартным для людей образом, но здесь явно угадывалась женщина. У нее были соломенного цвета волосы по плечи… И ослепительная, блять, улыбка. Ебучая титанша демонстрировала весь ряд зубов, созданных для тщательного перемалывания человечишек. И сейчас с высоты своего роста, продолжая сиять улыбкой с вывернутыми в обратную сторону губами, она опускает голову… Серафим не понимает, что смотрит она четко на него. Понимает только, как рывком отталкивает Глеба от себя и почти умоляет: — Беги! Я следом! И возводит винтовку, чтобы тишину разрезало два точных выстрела. Титанша ревет от боли, ведь Серафим пробил ей глаза. Из них потоком валит горячий пар, что прямым текстом говорит о уже начавшейся регенерации, а Плакса, не опуская оружие, рычит на Викторова, чтобы мчал. Сам — реально следом, спиной вперед, чтобы не выпускать гигантиху из виду, но… На деле Серафим просто понимал, что совсем без него Глеб не пойдет. И сейчас, хотя и делал вид, что идет, все равно… почти полз, чтобы полностью отвлечь внимание на себя, пока Глеб хоть на сколько-нибудь вырывается вперед. Снова звучат выстрелы — поочередно в обе коленные чашечки, но для титанши это… как укус комара, не более. Серафим стреляет снова, но по глазам, драконя ее мелкими выстрелами. Спина Глеба скрывается за деревьями, и Плакса выдыхает, но совсем ненадолго. Ведь когда он проходит еще чуть вперед… Стоит, блять. Окаменел буквально. Допер? Зовет его, зовет, вцепиться пытается, но Серафим отмахивается так, что Глеб валится в снег. Звучит новый выстрел. На этот раз — мимо. Серафим оборачивается, пытаясь достучаться: — Беги, блять, пожалуйста! Я не… Ты… Ты выживешь, понял?! Ты… ты выживешь! Он хотел бы сказать, что все будет хорошо, что просто отвлечет на себя внимание и все, пока Глеб приведет помощь. Потому что ему важно было, чтобы Глеб шел. Бежал, блять. Мчал. А Серафим — живучий, он был уверен, что… Пуля нового выстрела пробивает пальцы одной руки, но у титанши все еще функционировала вторая. Серафим чертыхается, рычит, инстинктивно тянется, сам не зная, зачем, потому что Глеба бы не поднял, потому что у него винтовка, и… Огромные пальцы смыкаются поперек туловища Плаксы, и ноги теряют опору, когда его поднимают в воздух. Он пытается выстрелить снова, но не может — тело зажато. Серафим заторможенно слышит выстрел — Глеб пытается, блять, пытается, но… Она поймала добычу. И Плаксу мутит в моменте, когда он чувствует зловонное дыхание из стремительно раскрывающейся огромной пасти. Вот… и все, блять?.. Вот так вот… вот так вот глупо?.. Когда даже… не успел… сказать?.. И ему бы орать, блять, чтобы успеть, но… В этот момент горло спирает. Только рука до последнего тянется к свету. Рука, которая с влажным звуком падает на землю, когда огромные зубы клацают, отсекая ее от остального тела. Улыбающаяся титанша сглатывает, проглатывая Серафима, и… Становится очень тихо. И только… в этой самой ночной тиши вдруг раздается отчаянный вопли такой агонии, что… Глеб и не понимает, что во все горло, так и лежа лицом в снегу, орет именно он. По щекам катятся горячие слезы, и на таком морозе соленые дорожки тотчас превращаются в ожоги. Но он просто… он не может, блять. Он лежит, кричит, бьет кулаком по промозглой земле, будучи даже не в силах дотянуться до своей затерявшейся в сугробе винтовки. Серафим… Он же его, блять, любит. Любит всей душой, всем своим ебанутым сердечком, не менее отбитой башкой, вот только… телом познать не успел ничего большего, чем братские объятия. И сейчас Глеб понимает так отчетливо, что… сопротивляться он не будет. Только не теперь. Всего мгновение назад он ещё тянулся за оружием, но сейчас… подняться и не пытается. Так и лежа, вопит: — Ну давай!.. Давай, мерзкая тварь!.. Хавай, блять, давай!.. Потому что Серафим был его всем. Буквально смыслом, чтобы пытаться бороться за это абсолютно жалкое и ничтожное существование в постапокалипсисе. Без него… Без него он не будет даже пытаться барахтаться, без него… лучше сразу все… прекратить… А ебучая хтонь просто смотрит и… улыбается, блять. Своими слишком мелкими для такой титанши глазами как у поросенка пырит, а огромное ебало лыбится и лыбится, как намертво приклеенное. Ряды зубов… А впереди… откушенная рука. Глеб в каком-то абсолютно неадекватном порыве ползет по снегу к ней, пытается коснуться мертвых кончиков пальцев своими, рыдает в голос, воет буквально, но тут… Внутри этой дряни начинается… бурление?.. Ведь в этот момент четко в ее желудке разворачивалась, блять, своя драма. В него ткнулась голова медведя. Огромного, бурого мишки, который уже начал познавать на себе, насколько губителен желудочный сок титанов. С одной стороны его разъело до белых костей, а другая была еще покрыта мясом и густой шерстью. Пасть раскрывается, из нее вываливается вздувшийся язык… Серафим орет. В желудке титанши все кроваво-красное. Он может различить очертания и других мелких животных, типа очаровательных зайчиков, и можно понять, что… она была очень голодна, потому что не ела людей. Над ним — тусклый луч света, и Серафим понимает, что это… Горло. Он, блять, в желудке титана. Желудочный сок разъедает его, но больнее всего отдает в… Его глаза округляются, а изо рта вырывается полузадушенный хрип, когда Серафим медленно-медленно поднимает… обрубок руки. Плоть уже начала поджариваться, желудочный сок пузырился на ней, и… — Нет… — хрипит Серафим. — Нет, блять, нет!!! Он не умрет. Он не умрет так просто! Он не умрет от мелкой паскудной твари, которая только и умеет, что лыбиться и жрать людей. Эти монстры… они омерзительные, они недостойны жизни, они… Он хотел, блять, уничтожить всех, он хотел быть полезным, убить каждого гиганта, потому что это было ему под силу… С зараженными бы разобралась Адель… А Лали, получается, останутся отродья? Гениальный, сука, план, надежный, как швейцарские часы… Он не может, он не может умереть, он не… Серафим бестолково мечется, пытается броситься к стенкам желудка, но… Пищеварение делает свое дело, блять, и его начинает утягивать… ниже. Зловонная жидкость поднимается до уровня горла, а попытки выплыть только… тянут его еще ниже… И тогда его вдруг прошибает осознанием. Желудочный сок идет рябью, и Серафим понимает, что титанша… идет. Она идет, чтобы доесть. — Нет!!! — орет Плакса, срывая глотку. — Нет!!! Грязная сука, ты его не заберешь, ты не… Красная жидкость подступает к губам. — Я убью тебя!!! Убью всех… всех тварей… истреблю… Бульк. Кудрявая макушка скрывается в желудочном соке. Но в это же время… Бурление все набирает обороты. С шумным хрустом ломается позвоночник, заставляя титаншу завалиться назад. Ее живот становится все больше, начинает буквально ходить ходуном, его распирает, пока из него не вырывается… Сжатая в кулак огромная рука. Раздается рев, который ошибочно можно было принять за звук, издаваемый самой титаншей, пока не становится понятно, что звучит он слишком глухо. И тогда… Секунда, в которую Глеб успевает закрыть глаза. Ведь титаншу просто разрывает изнутри. Куски мяса разлетаются по сторонам, шмат кожи повисает на ветках четко над головой Глеба, пачкая его дымящейся титанской кровью, но Викторов это не замечает. Потому что в этот момент… Он выпрямляется. Этот титан был выше улыбающейся — в районе пятнадцати метров. В нем угадывались, очевидно, мужские черты. Зубастые челюсти раскрываются, и титан снова издает рев, который Глеб слышал и раньше. Он весь в крови, которая дымится, и улыбающаяся титанша могла бы начать регенерировать уже сейчас. Однако… появившийся титан начинает с людской жестокостью топтать ее голову. Гул проходится по земле каждый раз, когда он наступает. Крошатся кости, с влажным хлюпаньем лопаются глаза, вываливается язык, а титан все ревет, топчет, топчет, пока от головы титанши не остается раскатанный шмат мяса. С ним она точно не может регенерировать. А ее убийца вдруг… оборачивается на Глеба. Голубые и вполне разумные глаза сверкают инфернальными огнями. И волосы… волосы-то, блять, вьются, хотя сейчас не кудрявятся так сильно, потому что они длиннее… Они смотрят друг на друга, а потом… Глебу приходится уворачиваться. Он буквально успевает перекатиться в сторону, как неизвестный титан вдруг валится, как подкошенный. Он падает, поднимая вокруг себя тучу снега, который мешается… с горячим паром. И тогда… Четко из его шеи вываливается бессознательный Серафим. С обеими, блять, руками. *** К моменту, когда они возвращаются в город, у особняка их уже встречают с распростертыми объятиями, блять. — Плакса, Викторов! — едва не рычит взбешенный генерал. — Доложить обстановку! Вместе с ним — Макс, официальный заместитель главы отряда, и… Васек, которого, для его душевного успокоения, называли «самым главным заместителем», потому что иначе он, гора мышц, начинал страшно нервничать и буквально рвать на себе одежду. А в их время, между прочим, это тоже дорогое удовольствие… Здесь же — Аня, младшая сестра генерала, в бою — та еще дикая страшная пума. Куда же без Федоса? Длинного, блять, что любой титан за своего посчитает. И, конечно, тут же Русик. В небе слышались хлопки крыльев Депо, так что… Весь их немногочисленный отряд сейчас выжидающе уставился на них. А Серафим на Глебе буквально повис — ноги, блять, не держали. Руку с татуировками он закинул Викторову на шею, а вторая, с отсутствующим рукавом, просто болталась вдоль тела абсолютно безвольно. Конечно. Мышцам и нервам нужно было восстановить чувствительность. — Два неразумных титана, — хрипит Серафим, почему-то даже не поднимая головы. — Десятиметровый и… метров пятнадцать, на глаз. Хотели нас сожрать, но в итоге сцепились друг с другом… Еле удрали от них… Ему же нужно было как-то объяснить второй титанский трупак. — Депо, на разведку! — громко командует Сега. Сам их Каин не появляется — в небе слышно только шумные хлопки крыльев, когда он срывается с места. Тогда генерал обращается к Руслану: — Русик, справишься? — Да как нехуй делать, — пожимает плечами Тушенцов. — Разойдетесь подальше, чтобы я превратиться мог, да все будет. Главное, что они не идут к городу. Но… Что-то его смущало, блять. Возможно, слишком зеленый и явно с трудом стоящий на ногах Серафим. Возможно, отсутствие рукава, который можно было, с натяжкой, принять за оторванный, если бы линия отреза не была такой… идеально ровной. Возможно, слишком розовая кожа на руке. Как будто только что наросла. А возможно, и то, что вечно жаркий Серафим, готовый и в бурю расхаживать чуть ли не раздетым, вдруг замотался в шарф Глеба так, что одни глаза торчали. Глаза, в которых светилось что-то… непередаваемое. Русик в свое первое обращение глядел на мир примерно так же. И все же… — Сега, пусть отдохнут, — неопределенно машет рукой Тушенцов. Не то что бы ему не хотелось разобраться прямо здесь и сейчас, но очевидно было, что никаких ответов они пока что не получат. — Мы и сами разберемся, да? Взгляд Круппова мажет по ним, особенно задерживаясь на, действительно, странно ведущем себя Серафиме. Но в итоге генерал кивком позволяет им уйти, и надо было видеть, как Глеб, все еще волоча на себе Плаксу, едва ли не галопом сорвался с места. Что-то было не так. Что-то определенно, блять, было не так. Но вот такое «не так» ни великий и ужасный генерал, ни сам Руслан даже не могли предположить. И едва они входят в отведенный им особняк, как по ушам больно долбит… визг. Ближе всего стоящая к двери Адель первой сшибает и Серафима, и Глеба с ног, сгребая в объятия. Даже зацеловывать успевает, пока верещит: — Вы два дурака! Боже, мы тут чуть с ума не сошли! Но живые! Живые, боже, вы просто… — Не трогай! — вдруг очень страшно рычит Серафим, но было уже поздно. Адель потянула с него шарф, чтобы помочь раздеться, безошибочно поняв, что именно он здесь стал самым травмированным. Только вот даже не подозревала, насколько. И когда она стягивает шарф, становится понятно, почему именно старший Плакса скрывал лицо. Адель видела такое у Руслана. Когда он покидал свой титанский костюмчик, на лице оставались отметины. Как ожоги в тех местах, где мышцы огромного гиганта соединялись с человеком, давая ему управление. И сейчас… По шесть кровавых черточек под глазами, четко под косточкой. И все бы ничего, если бы речь сейчас не шла о лице их старшего брата, блять. От этих следов шли тонкие струйки пара — самый яркий признак именно титанской регенерации, и… Адель инстинктивно отшатывается назад, вжимаясь спиной в Андрея. И так же инстинктивно вцепляется в плечо Лали, не давая ей сорваться с места. Это ведь… реально, чистый инстинкт. Потому что людям положено бояться огромных гигантов. — Это… это что такое?.. — глухо вопрошает Адель. Тогда ее совершенно потерянный взгляд обращается к Глебу, который в этот момент как будто только сильнее в Серафима вцепился. И Викторов только рот, как рыба, открывает и закрывает, хватает воздух… понятия, блять, не имея, что именно произошло, и как это объяснить. — В чем дело? — хмуро недоумевает Лали, потом все же выступая вперед, чтобы тоже и Серафима, и Глеба обнять, даже выдыхая в попытке горько отшутиться: — Было бы очень неприятно потерять вас в ту же ночь, в которую я только обнаружилась… — Лаль, Лаль… — но Андрей всё равно тянет за ней свободную руку, которой не обнимает напуганную Адель, чтобы утянуть обратно к ним. — Да что вы оба с ним как с монстром?!.. — вспыхивает Глеб. — Это же наш Сима!.. Лали неоткуда было знать, о чем идет речь — она прежде не видела вживую ни неразумных титанов, ни… разумных. И оттого и не понимала, почему все так пугаются ссадин на лице их брата. Но… Холодный рассудок тем и хорошо, пусть и непривычен — он дает возможность быстрее и спокойнее анализировать информацию. И сейчас она просто… Серафим, как и Руслан, один из них, да? Но Адель не упоминала, что брат тоже участвовал в эксперименте… впрочем, как и он сам. Тогда как он мог стать… таким?.. И все равно опасности от него Лали не чувствует — как и от Русика до этого. Что-то внутри нее начинало нещадно вопить, если появлялась угроза, но здесь ее не было. Или… она просто сошла с ума, а? Ведь у разлома ела подавила странное желание коснуться отродья, будучи отчего-то уверенной, что ее оно не тронет. — Нам лучше не говорить здесь, — суетится Андрей. Ему тоже страшно, тоже ничего не понятно, но… Он все равно оберегает Серафима, как часть той семьи, к которой отныне хотел бы себя относить и сам. — Пойдемте в комнату Адель… — и теперь и Лали? — Она самая дальняя по коридору, нас… Не смогут подслушать. Так они и плетутся своей весьма… неоднозначной компанией в комнату девочек. Едва они переступают порог, Адель, выглянув в коридор, чтобы удостовериться, что рядом точно никого нет, с грохотом закрывает дверь сразу на ключ. И в моменте даже кажется, что каждый оборот в замке звучит… как смертный приговор. Потому что уже через секунду, бросаясь закрыть шторы, Адель все хлопочет: — Вы меня с ума сведете!.. Нет, вы точно сведете меня с ума!.. Просто вот… Одним днем. Да, они все еще жили в условиях разрушенного мира, в котором каждый день мог стать последним, но… это было стабильно. Своеобразно, но стабильно. А теперь одним днем к Адель возвращается сестра, которую считали погибшей при крушении базы, и при этом она даже не помнит, что выпала из жизни на три месяца, а старший брат вдруг оказывается одним из разумных титанов, что, очевидно, могло произойти только в ходе экспериментов… в которых он не участвовал, блять! Адель точно знала, она не позволила в первый раз, не позволила бы и во второй, но… А как тогда? Как, блять, Лали выжила зимой одна на протяжении трех месяцев, вернувшись без царапинки? Как Серафим вдруг обрел дар к превращениям, если не участвовал в эксперименте? — И что дальше? — нервно суетится средняя Плакса, оборачиваясь к пока не замеченным ни в чем подозрительном Глебу и Андрею. — Глеб — сосуд для Люцифера, как в «Сверхъестественном»? А Андрюша у нас человеческое воплощение Бога? Или как там его крылатые называли… Шепфа, да? У нее просто в голове не укладывалось. Ну да, Адель всегда знала, что у нее что брат, что сестра — те еще кадры. Но не настолько, чтобы вот так ультануть буквально одним днем!.. — Рассказывай, блин! — в итоге на повышенных тонах требует Адель у Серафима. — Как это вообще? Куда ты успел вляпаться? Да, он мог не участвовать в официальных экспериментах, но… А если влез в какую-то подпольщину? Адель знала, что существуют в их мире сейчас разные умельцы, и как будто бы появление неизвестного официальной науке титана можно было объяснить именно ими?.. И ей в моменте аж дурно становится, когда она видит эти медленно заживающие царапины на лице Серафима… — Дель, не ори, — хрипло просит старший Плакса. — И так, блять, хуево… Ему правда было… никак, блять. Это было вполне себе объяснимо, ведь его только что сожрал титан, но единственное, чего сейчас хотелось — как придурку, вцепиться в Глеба, завалиться с ним в кровать и не отпускать от себя ни на шаг в ближайшую вечность. Они же ведь могли… так ничего и не сказав друг другу… помереть, блять!.. Самым серьезным образом помереть… — Нет, я буду орать! — взвивается на него Адель. — Я правда с вами с ума сойду! Я не понимаю, что с Лали, а теперь ты еще… — Дель. Извини, но закрой, блять, рот. Средняя Плакса осекается на полуслове. И вот сейчас… становится еще более жутко. На Лали посмотришь — и в тебя как будто бездна в ответ пялится. Словно даже замогильным холодом пробирает. На Симу взглянешь — а из него… монстр глядит. Страшный, агрессивный монстр, который жрет людей. И она сейчас… она, буквально, не узнавала своих брата и сестру. — Мы напоролись на титана, — глухо выдыхает старший Плакса после недолгого молчания, — и он меня сожрал. Я, сука, поплавал у титана в желудке, а потом сам превратился в эту тварь. И я похож, блять, на человека, который ебет, что происходит?.. — Титаны обходят Ротков, — спокойно подает голос Лали, озвучивая еще одну неразгаданную загадку. — Тот генерал… Который до этого Сергея был, постоянно говорил об этой аномалии. Он не понимал, почему, по его мнению, маленький и хилый городок не трогают, а другие оставшиеся в мире крупные постоянно падают под их натиском. Он собирался связаться с Нюбергом и Замаем, чтобы как-то изучить этот вопрос, чтобы понять, чем Ротков такой особенный, чтобы то же самое можно было то же самое применить к Москве. Я знаю это, потому что мое рабочее место было рядом. Значит, этот титан… пришел сюда не случайно. И как будто бы… даже о чем-то таком Круппов-старший, очевидно, отец этих Сергея и Анны, говорил тогда?.. В последнем… доступном Лали воспоминании?.. И эксперименты… речь, кажется, точно шла об экспериментах… Но любые остатки дымчатых флэшбеков растворялись, подобно молоку в чае. Когда заливаешь его в полупрозрачный чай, смешиваясь, оно всегда действительно напоминает клубы дыма… И теперь Лали никак не может ухватиться за остатки верных воспоминаний. Сжимает пальцами пульсирующие виски, пока Андрей, обняв Адель за плечи, протестует: — А давайте вместо того, чтобы затыкать Делю, — едва не огрызается он. — И подкидывать новые проблемы… Мы постараемся решить те, что у нас есть. По порядку. — Начиная с того, что мы здесь застряли, пожалуйста, — решает вставить свои пять копеек и Глеб. — Кое-кто не сразу разобрался с бурей, а теперь выясняется, что сюда могут пройти титаны. Мы без оружия против них. И… Андрей только тяжело вздыхает, проводя ладонью по лицу. — Ты вот серьезно сейчас, Глеб?! — А Адель аж на месте подскакивает, уцепившись за этот слишком очевидный намек. — А как Андрей должен был разобраться с бурей? Развернуть ее в обратную сторону? Или он титанов приманил? Или… А Серафим только шумно выдыхает, головой качая. Нет, ну… порыв благородный. Он именно поэтому и Андрюху заебывал, когда они с Делей только встречаться начинали. Маменькиного пирожочка Деля, скорее всего, сожрала бы и не подавилась, поэтому то, что Андрюха умел огрызнуться, когда надо, было важным. Прямо даже… загордился будущим родственничком. Немного. И про то, что проблемы надо решать, тоже правильно сказал. Но Серафим вдруг так ярко почувствовал, как между ними с Лалькой и жмущейся к Андрюхе Адель прямо… черта пролегает. Такая вот, что хлеще любых великих стен. Черта, разделяющая нормальную часть семьи и тех, кто, блять, как раз подкидывает новые проблемы. И потому сейчас Серафим за рукав тянет Глеба к себе, чтобы не продолжал эту бессмысленную ругань, а потом… К Лальке поворачивается. — Как говорится, добро пожаловать домой, малая, — чуть болезненно усмехается Серафим. — Я скучал по нашему вайбу самых проблемных Плакс. И кулачок ей протягивает, в надежде, что отобьет. И она отбивает, вот только улыбка ответная… механическая такая. В душе на мгновение поднимается буря, похожая на ту, что грозила разверзнуть плотно усаженные черными тучами небеса за окном, ведь Лали… не создавала проблем никогда. Да, не всегда была паинькой — факт, но чтобы прям проблемы… И разве она виновата в случившемся?.. Но так же быстро, как огонь вспыхнул, он и потух. Откуда в ней это берется — Лали не понимает. Не понимает сути своих эмоций, что, если и пробуждались, то принадлежали словно вовсе не ей. Ведь она всегда была плаксивой, сентиментальной, какой угодно, но… не гневливой. — Филигранно к словам придираешься, — бурчит Глеб на Адель. — Я из твоего метеоролога Шторм из «Людей Икс». и не делаю. Я всего лишь говорил про то, что он пораньше обнаружить информацию и донести ее до Сеги, чтобы мы здесь, блять, не застряли. Лали задумчиво смотрит и на него, даже не понимая, что сидит на кровати хоть и неподвижно, слишком агрессивно кусая пухлые губы. Только что было выяснено, что ее старший брат может обращаться в титана, между ее последними оставшимися членами семьи наблюдается натуральный такой раскол, она по-прежнему понятия не имеет, где были последние три месяца, но… Вместо нормальных переживаний Лали думает об одном. Ей нужна Книга Апокалипсиса.