Та, что принесла смерть

Глава первая. Под яблоней “Всё, что не похоже на нас, пугает больше всего.” Весна в том году пришла особенно светлая. Казалось, даже небо стало выше, чем обычно, и деревья, что тянулись к нему, были ближе к вечности, чем к земле. Деревня бессмертных жила, как всегда: размеренно, спокойно, без страха и без перемен. Люди здесь рождались беловолосыми, с глазами чистыми, как вода в источнике, — голубыми, прозрачными. И так веками: никто не умирал, никто не старел. Они жили в уверенности, что так будет всегда. Поэтому, когда Савватий нашёл под яблоней колыбель с ребёнком, вся деревня собралась на площадь. — Где он её взял? — спрашивали женщины, переглядываясь. — Нашёл, говорит, под яблоней, — отвечали мужчины, качая головами. — Но у нас ведь не рождаются такие. И это «такие» они произносили с особым холодом. В колыбели лежала девочка с волосами цвета воронова крыла и глазами — красными, как пламя. Она смотрела на них спокойно, и в этом спокойствии было нечто такое, что заставляло их отступать. — Это не наша, — сказал кто-то. — Не бессмертная, — добавил другой. — Посмотрите на её глаза, — заметила старуха. — Голубые — это знак нашей крови. А эта… чужая. Смертная. Эти слова прошли по толпе, как холодный ветер. — Смертная, — повторяли одни. — Опасная, — вторили другие. — Она нарушит наш порядок, — сказал кто-то громче остальных. — Если она смертная, её смерть однажды принесёт смерть и нам. — Да! — отозвался другой. — Мы веками жили без конца, без ухода, без болезни. А теперь она принесёт гниль в нашу землю. — Убейте её, — сказал чей-то резкий голос. — Пока она мала. Пока не принесла беду. Толпа загудела. Слова звучали всё громче, и уже было видно, как в глазах людей, привыкших к вечной жизни, рождается страх. А страх легко превращается в жестокость. Савватий стоял у края площади, держа колыбель. Он молчал. Лицо его было сурово и спокойно, и только глаза — усталые, прожившие больше, чем остальные, — смотрели прямо в толпу. — Вы говорите, убить? — тихо произнёс он. — Убить того, кого вы даже не знаете? — Она не наша! — крикнула женщина с белыми волосами, такими длинными, что они сверкали в лучах солнца, как лёд. — Она не из нашего рода. — И потому вы хотите крови? — спросил Савватий. — Разве в ваших сердцах, живших сотни лет, не осталось ни капли жалости к младенцу? — Жалость — не спасёт, — отозвался старейшина, белобородый, но с лицом молодым, как у юноши. — Мы храним вечность. Мы не имеем права рисковать. Толпа снова зашумела. «Убить», — звучало всё чаще. «Смертная», — повторяли в унисон. Тогда Савватий поднял руку. Его голос прозвучал твёрдо и резко, как удар. — Не троньте её. Все замолчали. Он сделал шаг вперёд, глядя прямо в глаза старейшине. — Она будет жить со мной. И если хоть один из вас осмелится коснуться её, — он говорил спокойно, но каждое слово резало воздух, — сначала придётся коснуться меня. В толпе поднялся ропот, но никто не решился сделать шаг. Савватий был из тех, чьё слово не спорили. — Ты губишь себя, — сказал старейшина. — Она принесёт смерть в наш мир. — Смерть придёт тогда, когда вы перестанете быть людьми, — ответил Савватий. — А не от ребёнка в колыбели. И он унёс её к себе. ⸻ С тех пор девочка росла среди них — чужая и своя. Деревня смотрела на неё настороженно. Никто не приближался без нужды, никто не звал в игры своих детей. Она была «та самая» — смертная, чужая. И всё же росла она спокойно, не плакала, не жаловалась, и казалось, будто сама её сдержанность защищает её лучше любых слов Савватия. Только яблоня, под которой её нашли, каждый год цвела так пышно, как не цвела никогда прежде.