Слабость

Сынмин ненавидел его зависимость к курению, и Чонин знал это, почти что бросил ради Кима одного, однако теперь в этом не было смысла. Огонёк из зажигалки появляется перед глазами, он подносит её к губам, чтобы сигарета, зажатая между зубов, наконец начала тлеть. И вот Чонин вновь возвращается к тому, что находит утешение в никотине, находит краткосрочное чувство спокойствия и некого счастья из-за выработки дофамина до той поры, пока снова не захочется закурить. А в последние дни он нуждается в этом слишком часто. Он затуманенным взглядом неотрывно смотрит на мигающий фонарь до тех пор, пока тот не потухает, позволяя тьме ночи поглотить тот участок, в который попадал Ян. Слабак. И думая об этом, Чонин имеет в виду себя. Его светом, согревающим изнутри, был Сынмин, однако именно он стал причиной того, что парень потух. Он был во всём виноват. Он осознал собственные чувства слишком поздно, когда это уже не имело значения для Кима. Он опоздал. Он всё испортил. – Так значит, ты отказываешься от меня? – вновь всплыло в голове, ранив осколком стекла и без того воспалённое сердце. – Да. Чонин не винил Сынмина в том, что сейчас ему было так больно. Он винил себя, потому что понимал – Киму было гораздо больнее. И гораздо дольше. Так кто же из них был слабым? Он жил иллюзиями, жил вечной игрой с масками, скрывающими настоящее лицо. Думал, построенный им образ за столько лет приживётся, однако маска, которую он так часто носил, с каждым днём лишь глубже впивалась в нежную кожу, уродуя настоящую личину. На лице его остались шрамы. Иллюзорные, конечно. Только Чонин видел их, видел каждый день в зеркале в качестве напоминания о том, что Сынмина рядом больше нет. Раньше именно Ким ежедневно залечивал раны от маски одним лишь своим присутствием и разговорами, не позволяя образоваться шрамам. Ян разрешал Сынмину раздеть себя, не боялся показать свою душу, позволял парню увидеть себя настоящего, увидеть ребёнка, мечтавшего о родительской любви, но не получившего её сполна. Ким его всего целиком принимал, с тьмой его внутренней мирился, он заполнял пустоту в его груди, а взамен Ян пытался отплатить тем же, пытался защитить нежное сердце друга от боли и жестокости мира, не осознавая, что самая большая рана на сердце Кима была от его рук. Сынмин вырос. Сынмин был сильнее него в тысячу раз, пусть и не понимал этого сам до конца. Он был сильнее, потому что вовремя сказал Чонину «нет». А Ян был слабым, потому что выкуривал уже вторую сигарету, стоя на балконе. На улице шёл дождь. Как же Сынмин всё это время справлялся без никотина? Больше всего на свете Чонин боялся Кима потерять. И в попытках сохранить то, что у них было, он отрицал, что они уже давно не дети, давно уже не те, кем были в прошлом, за которое он так отчаянно цеплялся, давно уже не друзья друг для друга. Яну стоило перестать бояться собственных чувств гораздо раньше, стоило осознать и принять их в себе, стоило увидеть в Сынмине взаимность, а не называть чужие чувства обыкновенной тактильностью, не осознавая, как дерьмого поступал. Стоило в нужный момент разрушить замок под названием «дружба», чтобы построить новый, более значимый и подходящий. Но нет же, он сбегал от реальности, как и всегда делал, он искал отговорки, искал оправдания, искал…Он уже не знает, что именно он так усердно пытался найти. Да и какая теперь разница, когда глаза некогда полюбившиеся отныне сияют не для него. Губы в улыбке расплываются уже для кого-то другого. Для того, кто был лучше него гораздо, кто на Сынмина глазами влюбленными смотрел, наверняка по утрам в одной кровати видел, завтраки вместе с младшим готовил, целовал на прощание в губы трепетно. И Чонин правда был за Кима рад, даже если больно было невыносимо от мысли, что на месте того счастливчика он мог оказаться, однако сам себя этого шанса лишил. Сынмин был неземным. Он был недосягаемым, и Ян был невообразимо счастлив быть друзьями так долго с кем-то вроде Кима. И при всём при этом ужасно сожалел о том, что не замечал очевидного, заставляя парня его избегать, заставляя чувствовать себя ужасно от страха быть отвергнутым, от страха увидеть в глазах Чонина отвращение и разочарование. Чонин делал всё, чтобы сохранить их дружбу, однако это не то, что нужно было Киму. Сынмин давно уже не считал его другом. – Чонин, я устал. Сынмин устал, и он прекрасно понимал почему. Ян не заслуживал очередного шанса, которых и так было предостаточно ему Кимом дано. Кажется, он не воспользовался ни одним из них. Если быть честным, Чонина уже от самого себя тошнило. А может дело было в том, что он доставал уже третью сигарету из пачки и снова щелкал зажигалкой. Никотин почему-то больше не помогал. Он не чувствовал себя лучше. С каждой затяжкой наоборот только хуже. Чонин чувствовал, как сигареты медленно убивают его. А может дело было вовсе не в них. Он выпускает из пальцев сигарету, и та очерчивает в воздухе дугу, прежде чем гаснет на мокром асфальте, оставляя после себя лишь горький запах табака и жженой бумаги. Сжимает холодные железные перила до боли в побелевших костяшках, когда взгляд его падает на свой рукав. На нём подаренный Сынмином розовый свитшот, раньше пахнувший Кимом, а не пылью и одиночеством, а на ногах – красные, но уже не такие яркие, как несколько лет назад, кеды. Вот только ему по-прежнему было холодно, хотя раньше эти вещи согревали в самые холодные дни. С уходом Сынмина они явно потеряли свои волшебные свойства, но Чонин знал, что никогда в жизни не сможет их выбросить. Раньше он боялся эти вещи износить, однако теперь хотелось носить постоянно, даже если понимал, что это ничем не поможет. Это как налепить потерявший клейкость пластырь на серьезную рану, сделав вид, что это защитит от инфекции и продлит жизнь. Любой другой давно бы от вещей избавился, чтобы не трогать старые раны, швы безжалостно заставляя расходиться. Но Ян сколько раз не пытался, всё равно каждый день видел розовое пятно среди других тёмных в шкафу, каждый раз при выборе обуви находил красные кеды. Он заходит внутрь, думая, что зажжённый свет спасёт его от внутренней тьмы. Взгляд падает на зеркало, и он видит: видит уродливые шрамы, прежде чем те вновь не исчезают, напоминая о своей иллюзорности. Почему-то от этого легче не стало. В голове постоянно мелькали воспоминания о проведенных вместе днях, обо всех пройденных ими ещё в детстве площадках, о граффити на стенах заброшенных зданий, о разговорах на крыше по вечерам, о встреченных рассветах и закатах, обо всех просмотренных вместе фильмах и совместных ночевках. – Сынмин, я скучаю, – шепчет он разбито. Чонин ведь так и не сумел сказать всё то, что на сердце было. Не сказал о чувствах своих, не сказал о том, как Ким ему нужен был. Потому что глаза чужие раньше светлые и любимые, потеряли своё сияние, отныне смотря на него опустошенно. В то мгновение он осознал, что его признание ничего не изменит. Осознал, что любые его слова об этом только боль Сынмину причинят, потому снова маску надел, притворился непонимающим правды. Ким первым его отпустил, Ким первый от него отказался. Чонин уважал решение парня, Чонин не пытался запрыгнуть на стремительно уезжающий поезд, Чонин позволил Сынмину отдалиться, позволил по окончании десятого класса в другой город уехать, оставив Яна один на один со своими демонами. Позволил темноте завладеть собой и навечно засесть внутри без шанса на исцеление. – Ты дорог мне, Чонин, но я так больше не могу. Ян думал, что спустя столько лет ему станет легче, он научится жить с чувством вины, а боль на сердце утихнет. Он думал так, но время залечило раны совсем неумело, создало очередную иллюзию, что он в порядке. Однако впредь каждый ноябрь воспоминания одолевали его снова и снова в кошмарах, за чашкой чая, на прогулках, на которых он неосознанно возвращался в отправную точку, возвращался в прошлое, в день их встречи, в тот двор, даже если жил теперь совершенно в другом месте. Сынмин на целый месяц вновь в голове поселялся, его убивая, сигареты в руки подсовывая, шрамы на лице оголяя, во снах ни на день не оставляя. Он видел младшего брата Кима на некогда самой любимой площадке Сынмина. Её, правда, перестроили, и Чонину совсем не нравилось как. Этот пятилетний мальчишка содрал коленки и плакал, но Яну не хотелось тому помогать, не хотелось ранки обрабатывать стащенной из дома тёти перекесью, потому что вокруг мальчика и так кружилась мама, в то время как пятнадцать лет назад на зов Кима пришёл только он. Если прямо сейчас Чонин слёзно начнёт просить Сынмина вернуться, на его мольбу хоть кто-нибудь придёт? Почему-то Ян был уверен, что нет. Чонин учился жить с этим, старался отпустить, однако в конце осени постоянно находил себя сидящим на полу в углу комнаты без света и листающим ленту некогда самого важного друга в Инстаграм. Подолгу разглядывал фотографии чужие с грустной улыбкой, видя совместные снимки Сынмина с кем-то другим, и злился на себя за то, что когда-то не справился с единственным обещанием уберечь парня от боли. Потому теперь он мысленно благодарил этого незнакомца за то, что глаза больше не его нежного мальчика снова сверкали. – Может быть когда-нибудь ты поймёшь, что я чувствовал все эти годы. Чонин запредельно плохо помнил собственное детство, все хорошие воспоминания вместе с родителями постепенно стирались, как бы не пытался это предотвратить. Зато Ян отчётливо помнил, как всю сознательную жизнь провёл в мире, где ему не были рады. Он не знал, как ощущается любовь. Он не знал, как ощущается любить. И Чонин прекрасно понимал, что это не оправдание тому, каким эгоистом он был. Теперь, когда каждую осень сердце его изнывало тихой болью, он глядел на себя в зеркало и думал лишь о том, что заслужил. Чонин обещал Сынмина ото всех бед защищать, но слишком поздно понял, что защищать младшего следовало от самого себя. Можно было подумать, что теперь это станет для него уроком, чтобы в следующий раз не опоздать, однако никакого следующего раза не будет. Ян в каждом человеке будет искать Сынмина. Чонин в каждом будет пытаться отыскать хотя бы крупицу того света, коим Ким был наделен, и он никогда не найдет, потому что спокойствием его был лишь один человек. И этот человек давно отпустил его, давно забыл, начав всё с чистого листа, в то время как Чонин продолжал держаться за прошлое, как и всегда делал, даже если было больно. Он никогда не найдет кого-то такого же чистого, как Сынмин. Он ни в ком не найдёт успокоение, мог бы тусить с друзьями, напиваться до беспамятства, чтобы забыться, встречаться с кем угодно, но это не будет сравнимо с тем, что чувствовал он только к одному единственному человеку. Он не будет счастлив. Это не будет любовью. Потому что нежный мальчик, пробудивший в нём эти чувства, был один на всём белом свете. И больше никто не заставит его сердце трепетать так же, как в старшей школе. Мальчик, плачущий под дождём, навсегда останется в воспоминаниях Чонина нежностью. И навсегда останется его главной слабостью солёными слезами, которые так ненавидел, на собственных щеках.