Реинкарнация Временного Шинигами

Утренний воздух в деревне Буэно был свеж и прозрачен, пах влажной землёй, дымком из печных труб и сладковатым ароматом созревающих яблок. Солнце ещё только поднималось над крышами, отбрасывая длинные тени, и мир казался умиротворённым, почти идиллическим. В этой идиллии, посреди двора, раздавался сухой, яростный стук дерева о дерево. Не мелодичный, а рубящий, отрывистый, похожий на треск ломающихся костей. Пол Грейрат, с лицом, покрасневшим не от выпивки, а от здорового напряжения, атаковал. Его деревянный меч со свистом рассекал воздух, описывая короткие, мощные дуги. Каждое движение, лишённое прежней алкогольной расплывчатости, дышало грубой, животной силой. Он был сосредоточен, даже вдохновлён — трезвый Пол обнаружил в себе неожиданную страсть к преподаванию. — Корпус держи ниже, сын! — его голос гремел, заглушая стук клинков. — Не горбаться, а осесть, как камень в ручье! Ноги! Ставь ближе, чувствуй опору! Так будешь быстрее, пружиннее! Удар не от плеча, Руди, забудь этот дурацкий размах! От бедра и кистью! Чувствуй, как сила идёт из самой земли! Ичиго парировал, его детское тело уже не было таким неуклюжим. Мышечная память синигами, скованная пятью годами беспомощности, медленно, но верно пробивалась наружу. Его блоки становились точнее, ответные выпады — резче. Но внутри бушевало море чёрной, липкой ярости. Каждое слово Пола, каждое одобрительное кряхтение било по нервам больнее, чем самый сильный удар. Он видел перед собой не Пола. Он видел Иссина. Своего отца. Того, кто никогда не опустился бы до такого. Кто своей силой защищал, а не предавал. Кто своей любовью оберегал, а не ранил. А этот мужлан, этот пьяница с лицом его отца… он смел учить его? Смел касаться его, хлопать по плечу, пахнуть потом и элью, смешанными в омерзительный коктейль фальшивого отцовства? — Да, слушай своего нового папашу, Король, — в его сознании, словно из самой глубины преисподней, проскрежетал знакомый сиплый голос. — Учись правильно держать палку. Это очень пригодится, когда будешь отбиваться от мух. А потом беги к мамочке, она, наверное, пирог испекла. Ичиго стиснул зубы так, что заныли челюсти. Его пальцы побелели на рукояти тренировочного меча. — Сильнее! — рявкнул Пол, нанося очередной рубящий удар, который Ичиго едва успел принять на клинок. Древесина жалобно заскрипела. — Не останавливайся! Врага жалеть нельзя! Вкладывайся в каждый удар! — СНЕСИ ЕМУ БАШКУ! — взревел внутренний голос, и это уже был не шёпот, а оглушительный вопль, от которого заложило уши. — РАЗРУБИ ЭТУ ЖАЛКУЮ ПАРОДИЮ НАСКВОЗЬ! ПОКАЖИ ЕМУ, КАК СРАЖАЕТСЯ НАСТОЯЩИЙ ВОИН! Ярость, кипевшая в нём неделями — на себя, на этот мир, на судьбу, на Пола — достигла пика. Он собрался для ответного удара, готовый выпустить всю накопленную ненависть, весь свой гнев, вложив его в это тело, в деревяшку, в этого человека… И в этот миг его взгляд, острый как бритва, метнулся за спину Пола, к калитке, ведущей в деревню. Там, в тени забора, кучкой стояли трое. Те самые. С тупыми, самодовольными лицами, перешёптывающиеся и покатывающиеся со смеху. Их позы, их жесты — всё кричало о том, что они снова что-то задумали. Ичиго мысленно прочертил траекторию от них до покосившейся лачуги на окраине. К Сильфиэтте. Всё замерло. Голос Дзанпакуто стих. Крики Пола превратились в далёкий, бессмысленный шум. Вся ярость, вся ненависть мгновенно переплавились во что-то холодное, острое и абсолютно чёткое. Приказ. Он не просто остановился. Он замер, как гончая, учуявшая дичь. Затем его пальцы разжались. Деревянный меч с глухим стуком упал на утоптанную землю. — Руди? — голос Пола прозвучал озадаченно. Он опустил своё оружие, с недоумением глядя на сына. — Эй, ты куда? Урок не окончен! Ещё десяток подходов! Ичиго уже развернулся и направился к выходу со двора. Его походка была не детской — целеустремлённой и энергичной, как у капитана, ведущего отряд на задание. Он даже не обернулся. — У меня есть дела поважнее, — бросил он через плечо. Его голос, обычно старательно подстраивающийся под детский тембр, на мгновение стал низким, плоским и безэмоциональным. В нём не было ни каприза, ни непослушания. Лишь констатация факта, не терпящая возражений. Пол застыл с открытым ртом, его преподавательский пыл разбился о ледяную стену этого тона. Он видел лишь спину своего пятилетнего сына, уходящего прочь с осанкой полководца. И впервые за всё время трезвой жизни не нашёл слов, чтобы его остановить. Ичиго не бежал — он преследовал. Его шаги по пыльной дороге были быстрыми и беззвучными, как у хищника, крадущегося за добычей. Сердце стучало не от усилия, а от холодной, сконцентрированной ярости, вытеснившей все остальные чувства. Он обогнул последний дом на окраине, и перед ним открылось маковое поле, алое, как пролитая кровь под палящим солнцем. Картина, предстающая его глазам, вогнала в жилы лёд, который тут же испепелился адским пламенем. Те же трое. Тот же трусливый круг. Но теперь в их руках плескались мутные, собранные на скорую руку шары из воды и грязи. Они не просто кидались — они целились, стараясь попасть в лицо, в грудь. Их жертва, Сильфиэтта, прижалась к старому покосившемуся забору, закрывая собой что-то маленькое и белое — то ли птенца, то ли подобранный цветок. Её худенькая спина вздрагивала от каждого грязного всплеска, а тихие всхлипывания разрывали тишину куда сильнее, чем визг хулиганов. — Демоническое отродье! — орал самый крупный из них, швыряя очередной комок. Грязь размазалась по её щеке, смешавшись со слезами. — Смотри-ка, зеленоволосая! Глаза, как у змеи! Где твой камень, а? Прячешь? Ичиго помнил слова Рокси. Спёрды. Опаснейшие из демонов. Но у этой девочки не было ни камня во лбу, ни мощи. Были только страх и беззащитность. И эти ублюдки, эти ничтожества, травили её за цвет волос. Внутри него что-то сорвалось с цепи. Не ярость, не гнев — нечто большее. Слепая, всепоглощающая жажда разрушения. Воздух вокруг затрещал от напряжения. — ЭЙ! Его крик прозвучал не как детский визг, а как скрежет стали. Он вышел на дорогу, и трое обернулись. На мгновение в их глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся злобной насмешкой. — А, это кто к нам приплелся? — фыркнул заводила. — Защитник демонов нашёлся? Ну зря, рыжик. Сегодня и тебе влетит! — Пацаны, давайте покажем этому выскочке, как портят шкуру магглам! — завопил другой, и тут же в его ладонях заплескался водяной шар, налитый грязной водой из лужи. Но Ичиго уже не видел их. Он видел только Сильфиэтту. Её испуганное, перепачканное грязью лицо. И в его сознании, поверх их криков, нарастал иной голос — низкий, сиплый, опьянённый властью. «Вот они, король. Черви, которые смеют поднимать глаза. Сотри их. Сотри в пыль. ДАЙ ИМ УВИДЕТЬ НАСТОЯЩУЮ СИЛУ!» Ичиго не произносил заклинаний. Он даже не поднял руку. Он просто взорвался изнутри. По его правой руке, от плеча и до кончиков пальцев, пробежала судорога, и по коже прочертились жилки багрово-чёрной энергии, с треском испепелявшие ткань рукава. Они бились, как молнии, сгущаясь вокруг сжатого кулака. Небо над ними, ещё секунду назад ясное, почернело. Тучи сбились в гнетущую, вращающуюся свинцовую массу, и первый удар грома прокатился над полем, заставляя содрогнуться землю под ногами. От этого внезапного мрака и грохота хулиганы остолбенели, их водяные шары расплескались у их же ног. «ГЭЦУГА ТЭНСЁ!» Голос Дзанпакуто проревел не извне, а из самых глубин его существа, сливаясь с рёвом надвигающейся бури. Что-то чёрное и алое, сгусток чистой, неконтролируемой ненависти, рванулось из его кулака. Это не был луч и не шар. Это был кнут из тьмы, опоясанный багровым сиянием, рвущий саму ткань реальности с оглушительным, противоестественным визгом. Он жаждал уничтожения, рвался вперёд, чтобы смести этих жалких муравьёв с лица земли. Ичиго, ценой невероятного усилия воли, лишь на микросекунду сохранивший контроль, дёрнул головой вверх. Вывернутая наизнанку душа «Гэцуги», лишённая цели, рванула в небо. Ударная волна отшвырнула Ичиго на землю. Ослепительная вспышка озарила поле, и раскатистый грохот, в тысячу раз громче грома, ударил по ушам, оглушая всё вокруг. Над головами хулиганов, в самой гуще туч, на миг зияла чёрная, беззвёздная дыра, всасывающая в себя свет и звук, прежде чем сомкнуться с оглушительным хлопком. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Пахло озоном, пеплом и страхом. Хулиганы стояли, обмочившись, их лица были масками первобытного, животного ужаса. Они не кричали. Они не могли издать ни звука. Затем, с визгом, больше похожим на предсмертный хрип, они развернулись и бросились бежать, спотыкаясь и падая, не оглядываясь, унося с собой свой смрадный испуг. Ичиго, тяжело дыша, поднялся на колени. Голова гудела, в ушах звенело, рука дымилась и страшно горела. Он повернулся к Сильфиэтте. И замер. Она не убежала. Она смотрела на него. Больше не на хулиганов, не на небо — только на него. Весь её страх, вся боль, казалось, ушли, вытесненные чем-то гораздо более мощным. Её огромные, цвета весенней листвы глаза были широко раскрыты. В них не было ужаса перед ним. Вернее, был, но это был не страх перед опасностью. Это был трепет. Благоговейный, почти религиозный ужас перед явлением чуда. Или демона. Или бога разрушения. Она смотрела на того, кто призвал бурю и разорвал небо. На того, чья рука всё ещё дымилась тьмой. На её лице, залитом слезами и грязью, читалась не просто благодарность. Читалось преклонение. И в самой глубине её взгляда, за всей этой смесью эмоций, таился немой, всепоглощающий вопрос, который она боялась задать. Кто ты? Тишина после бури была густой, звенящей. Воздух всё ещё пах грозой и пеплом. Ичиго, всё ещё пытаясь отдышаться после выброса неконтролируемой силы, смотрел на девушку, а она — на него. Её взгляд, полный благоговейного ужаса, заставлял его кожу покрываться мурашками. Ему нужно было разрядить ситуацию. Вернуть всё в какое-то подобие нормальности. Сделать первый шаг. Он сделал глубокий вдох, заставляя дрожь в коленях утихнуть, и произнёс самое простое и очевидное, что пришло в голову. —Я Рудеус Грейрат. Его голос прозвучал хрипло, но уже без зловещего эха. Это был просто голос мальчика. Зелёные глаза Сильфиэтты широко распахнулись. Она кивнула, быстро-быстро, словно птичка. — Ты ведь Сильфиэтта? — продолжил он, стараясь говорить мягко. Его взгляд упал на её платье, испачканное грязью и следами от магических «снарядов». — Хочешь, я помогу избавиться от этого? Хоть немного. Она снова кивнула, на сей раз чуть увереннее. Ичиго поднял руку. Рукав его одежды был обуглен, кожа на предплечье красная и болезненная, но он игнорировал боль. Он сконцентрировался. Не на ярости, не на разрушении. На чём-то противоположном. На чистоте. На потоке. «Жалкое зрелище, не находишь, а, Король?» — в его сознании прозвучал язвительный шёпот. «Царь духов, повелитель бури… чистит платье сопливой девчонке. Как низко ты пал». «Уймись», — мысленно, но с такой железной волей, что внутренний голос на мгновение стих, приказал Ичиго. Он не понимал, почему Дзанпакуто стал таким агрессивным, таким… ядовитым. Раньше его насмешки были частью их динамики, почти что братскими подначками. Теперь в них сквозила чистая, неразбавленная ненависть ко всему вокруг. Неужели переход между мирами исказил и его? Тонкая струйка чистой воды, вызванная его волей, заструилась из его ладони. Он аккуратно направлял её, смывая грязь с её волос, щёк, платья. Пыль и ил сбегали на землю, оставляя после себя чистую кожу и ткань. Он использовал крошечные крупинки земли, как абсорбент, чтобы убрать остатки влаги. Это была ювелирная работа, требующая куда большего контроля, чем грубый разрыв пространства. — Ну, всё, Сильфиэтта, я закончил, — сказал он, опуская руку. Она посмотрела на своё чистое платье, потом на него. Её губы дрогнули. —Сильфи… — прошептала она так тихо, что он почти не расслышал. — А? —Пожалуйста, — она сделала усилие, чтобы говорить громче, и её голосок, чистый и мелодичный, прозвучал неуверенно, но твёрдо. — Называй меня Сильфи. Ичиго почувствовал, как в его груди что-то смягчилось. —А, Хорошо. Как скажешь. Сильфи, — он кивнул, и на его лице появилось что-то отдалённо напоминающее улыбку. — Скажи, а что это ты так яростно защищала? Там, у забора. Она потянулась к кармашку своего передника и осторожно вынула небольшой свёрток из чистой, но потёртой ткани. —Обед, — прошептала она. — Для папы. Ролза. — Тебе помочь отнести ему? — предложил Ичиго. На этот раз её кивок был почти уверенным. Они пошли по дороге к деревенской заставе — небольшому дозорному посту на краю Буэно. Днём там дежурил Ролз, отец Сильфи, а ночью — Пол. Ролз, мужчина с усталым, но добрым лицом и такими же, как у дочери, зелёными волосами, собранными в короткий хвост, при их приближении поднял голову. Увидев Рудеуса рядом с дочерью, он удивлённо поднял бровь. — Сильфи? А это кто у нас? — спросил он, и в его голосе не было и тени презрения, лишь лёгкое любопытство. — Это Рудеус, папа, — сказала Сильфи, протягивая ему свёрток. — Он… он помог. Ролз внимательно посмотрел на Ичиго, и его глаза узнающе блеснули. —А, так ты и есть сын Пола! Рудеус! Наконец-то знакомлюсь лицом к лицу. Твой отец много говорит о тебе. Ичиго почувствовал, как в нём что-то напряглось. Он приготовился услышать рассказы о пьяных выходках. —И что же? — спросил он нейтрально. — Он гордится тобой, — просто сказал Ролз, разворачивая свёрток. — Говорит, растёт сын умнее и сильнее его. И что это… это хорошо. От этих простых слов у Ичиго что-то ёкнуло внутри. Небольшая, но трещина в стене его ненависти. Гордится? Пол? Эгоистичный, грубый пьяница? Может, он и правда сожалеет? — промелькнула мысль, быстрая и опасная, как молния. Он тут же отогнал её. Попрощавшись с Ролзом, они пошли обратно. Ичиго решил проводить Сильфи до самого дома, до крайней хижины на окраине. Они шли молча, но это молчание уже не было неловким. Внезапно Сильфи остановилась и посмотрела на него, её большие глаза были полны робкой надежды. —Можно… — она запинаясь начала. — Можно я буду называть тебя Руди? Ичиго ответил без малейшего промедления, сам удивившись своей искренности. —Конечно. Мы же теперь друзья. Слово «друзья» повисло в воздухе. Лицо Сильфи сначала залилось ярким румянцем, от которого её веснушки стали ещё заметнее, а затем озарилось улыбкой. Это была её первая настоящая улыбка — робкая, сияющая, преображающая всё её лицо. Она сделала стремительный шаг вперёд и обняла его, крепко-крепко, прижавшись щекой к его плечу. — Спасибо, Руди, — её голос прозвучал приглушённо, прямо в ткань его рубашки. Он замер, на мгновение ошарашенный этим порывом. Затем его руки медленно поднялись и легли ей на спину, неуверенно похлопывая. — И… — она оторвалась от него, её взгляд стал серьёзным, полным безграничного доверия. — Ты будешь меня защищать? Ичиго посмотрел на неё — на эту хрупкую, затравленную девочку с лицом самой сильной девушки из его прошлого. Он видел в её глазах не просьбу, а обретение веры. И он понял, что это — его новая миссия. Его искупление. — Не только, — сказал он твёрдо. — Я научу тебя защищаться самой. Начиная с завтра. Вечер спускался на деревню Буэно, окрашивая небо в мягкие персиковые и лиловые тона. Воздух остывал, наполняясь ароматом дымка и готовящегося ужина. Ичиго возвращался домой, и странное, непривычное чувство лёгкой тяжести висело у него в груди. Не ярость, не ненависть — нечто более сложное и неуловимое. Образ сияющей улыбки Сильфи смешивался с усталым, но добрым лицом Ролза и его словами: «Он гордится тобой». Этот настрой мгновенно испарился, как только он увидел фигуру на крыльце своего дома. Пол сидел на верхней ступеньке, его мощная спина была сгорблена, а не развёрнута плечами, как обычно. Он не чистил оружие и не пил эль. Он просто сидел, уставившись в пространство между своими тяжёлыми сапогами, и его лицо в последних лучах заходящего солнца казалось неожиданно серьёзным, даже уставшим. Озабоченным. «Тц», — мысленно щёлкнул Ичиго. Теперь он только больше похож на Иссина. И это бесит в тысячу раз сильнее. Мысль пронеслась острой, колючей занозой. Гораздо проще было ненавидеть шумного, пьяного хама. Этот тихий, задумчивый мужлан с лицом его отца вызывал куда более сложную и неудобную бурю чувств. Он попытался было бесшумно пройти мимо, но голос Пола остановил его. Твёрдый, низкий, без обычной грубоватой веселости. —Сын. Надо поговорить. Ичиго медленно повернулся, принимая оборонительную позу, хотя его руки были пусты. —Говори. Пол поднял на него взгляд. В его глазах не было гнева, лишь тяжёлая, вымученная серьёзность. —Приходила мама Хьюго. Сказала, вы подрались. Это правда? Ичиго почувствовал, как по спине пробежали знакомые стальные иглы гнева. Он ожидал жалоб, ожидал криков. Он готов был к бою. —И что, если да? — его голос прозвучал вызывающе, по-взрослому холодно. Но Пол не взорвался. Он не полез за ремнём. Он лишь внимательнее посмотрел на него. —Разве я учил тебя применять силу на тех, кто слабее? — спросил он, и в его вопросе слышалась не упрёк, а попытка докопаться до сути. Ичиго фыркнул. Вот оно. Стандартная отцовская проповедь. —Я применил её, чтобы защитить того, кто слабее, — отрезал он, вкладывая в каждое слово лезвие ледяной стали. — От троих балванов, что напали на одну девочку. Троих, отец. С магией. На безоружную. Он видел, как изменилось выражение лица Пола. Напряжение с его плеч ушло, суровые складки вокруг рта разгладились. В его глазах, внимательно изучавших сына, мелькнуло что-то новое. Не одобрение — нечто большее. — Их было трое? — переспросил Пол, и его голос стал на полтона тише. И тут Ичиго увидел это. То, о чём говорил Ролз. Не просто гордость. Не самодовольное «ах, какой у меня сын молодец». Это было сложное, взрослое чувство — признание. Признание в своём сыне человека, поступившего по кодексу, который Пол сам для себя провозглашал, но так часто нарушал. Гордость, смешанная с уважением и, возможно, даже с лёгкой завистью. Она светилась в его взгляде, отражалась в лёгкой, почти невесомой улыбке, тронувшей его обычно напряжённые губы. — Молодец, Руди, — произнёс Пол, и в этих двух словах был целый мир. Прости, что сомневался в тебе. Он сделал паузу, словно подбирая слова, дающиеся ему с невероятным трудом. —Знаю, ты не гордишься мной, — выдохнул он, смотря куда-то мимо Ичиго, на темнеющие поля. — Но… я тобой очень горжусь. Этого Ичиго точно не ожидал. Не оправданий, не крика, не попыток отшутиться. А этого… этого искреннего, голого признания. Оно обрушилось на него, как удар тараном по крепостным воротам его ненависти. Внутри что-то дрогнуло, затрещало. Возможно, я поспешил с выводом. Он пытается. Он действительно пытается стать лучше. Но… Но память была сильнее. Перед его внутренним взором встало заплаканное лицо Зенит, её сломленная поза, гробовая тишина в доме и его собственное, всепоглощающее отвращение к этому человеку. Но это не значит, что я тебя простил. — Буду знать, — выдавил Ичиго, и его собственный голос прозвучал чужим, нарочито плоским и холодным, каким он никогда не говорил с Иссином. Он видел, как тень пробежала по лицу Пола, как погас тот редкий огонёк в его глазах. Он уже повернулся, чтобы уйти, но остановился на пороге. Не оборачиваясь, бросил через плечо финальные слова, отточенные и острые, как клинок: —Ты всё ещё виновен в том, что заставил маму плакать. И этого я не готов тебе простить. Он не стал ждать ответа. Он вошёл в дом, захлопнув за собой дверь, и оставил Пола одного в сгущающихся сумерках. Сидящего на крыльце с поникшими плечами, с чувством гордости, которое его сын только что разбил вдребезги о каменную стену своей памяти. Комната погрузилась в густые сумерки. Ичиго лежал на спине, уставившись в потолок, но видел не тёмные балки над головой, а целую вереницу сегодняшних образов. Искажённые злобой лица хулиганов. Бездонный ужас в глазах Сильфи. Багрово-чёрный вихрь, рвущий небо. Сияющая улыбка, сменившая её страх. И, наконец, — сломленная, гордая фигура отца на крыльце. Он ворочался, не в силах найти покой. Его разум, привыкший к действию, не мог переварить эту гремучую смесь из ярости, гордости, стыда и какой-то новой, непонятной теплоты. Он встал и подошёл к окну, распахнул ставни. Ночной воздух, холодный и чистый, пахший полынью и сырой землёй, ворвался в комнату, словно пытаясь смыть тяжесть дня. «Сильфи… — мысль крутилась на одном и том же месте. — Почему я так хочу увидеть её снова? Почему её улыбка… успокаивает эту бурю внутри?» Он ждал язвительного комментария, насмешки, яда. Но из глубин его сознания доносилась лишь гнетущая, зловещая тишина. Дзанпакуто молчал. И эта тишина пугала куда больше его криков. Она была похожа на затишье перед самой свирепой бурей. Внезапно, краем глаза, он уловил едва заметное движение на самом краю участка, там, где тень от сарая сливалась с мраком ночи. На старом, покосившемся заборе, словно материализовавшись из самой тьмы, сидела кошка. Она была чернее самой чёрной ночи — такой чёрной, что казалось, это не существо, а дыра в форме кошки, вырезанная в реальности. Её силуэт едва угадывался в сумерках, лишь лёгкое движение хвоста, плавное и бесшумное, выдавало в ней живое создание. Ичиго замер, затаив дыхание. Что-то в её осанке, в этой невероятной, хищной грации, заставило его сердце бешено заколотиться. Каждое её движение было бесшумным, точным, полным скрытой силы. Она ступала по узкому забору с таким невозмутимым спокойствием, словно шла по широкой дороге. Эта абсолютная власть над своим телом, это царственное изящество… Оно напоминало ему только одно существо во всех трёх мирах. И в этот момент кошка остановилась. Медленно, очень медленно, она повернула голову. Два узких прореза — и в них вспыхнули два ярких пятна холодного янтарного света. Её глаза. Они были не просто глазами животного. В них была глубина, осознанность, пронзительный, почти человеческий интеллект. И они смотрели прямо на него. Прямо в него. Словно она не просто заметила его в окне, а ждала этого момента. Ледяная волна пронеслась по спине Ичиго. Инстинкты синигами, дремавшие все эти годы, взревели в один голос, опознавая угрозу, силу, нечто абсолютно потустороннее. — Что за… — его собственный голос прозвучал хриплым шёпотом, полным неподдельного изумления и зарождающейся, безумной надежды. — Йоруити? Это… вы?! Янтарные глаза продолжили смотреть на него, не мигая. Казалось, в них мелькнула тень чего-то знакомого — насмешливого, вечного и невероятно быстрого. Затем, с лёгким, почти призрачным движением головы, кошка отвернулась. Она издала короткий, тихий звук. Не мяуканье, а скорее нежное, вопросительное «Мрр?», которое прозвучало как эхо из другого измерения. И затем, одним плавным, невесомым прыжком, она спрыгнула с забора и растворилась в глубоких тенях под кустом сирени, словно её и не было. Ичиго продолжал стоять у окна, вцепившись в подоконник побелевшими пальцами. Его разум лихорадочно работал, пытаясь осмыслить увиденное. Галлюцинация? Плод усталости и перегруженной психики? Или… или знак? Весточка? Призрак из прошлой жизни, явившийся, чтобы напомнить, что он не забыт? Он не получил ответа. Лишь ночной ветерок шелестел листьями в саду, да где-то вдалеке кричала сова. Но впервые за долгое время ледяная пустота внутри него была не такой абсолютной. В ней появилась крошечная, едва теплящаяся трещина. И звалась она — надежда.