Полуночный визит

Воланд неожиданно материализуется в кабинете, где за столом дремлет грузный человек в мундире, положив ноги на папку с надписью «Срочно. Секретно». — Фагот… Вы не находите, что этот трудяга слишком уж усердно охраняет покой своего кресла? Фагот появляется из тени шкафа, раскланиваясь с мнимой грацией. — Ах, мессир, он просто опережает эпоху! Уже освоил сон на рабочем месте — главное достижение будущего коммунизма! О, и ещё изобрёл новую форму документа: пустоту в трёх экземплярах! — Порадуем его… Творческим пробуждением. Фагот потирает руки и достаёт из кармана колоду карт. — Вариант первый: его сны становятся протоколами заседаний, которые тут же подписывает явившийся призрак Ленина. Вариант второй… — карты превращаются в веер из доносов —…он просыпается и обнаруживает, что все его портреты в кабинете, что то горячо обсуждают. Воланд одобрительно поднимает бровь. — Начинайте. Но… Без фанатизма. И через пару секунд Воланд исчезает, оставив после себя лишь слабо покачивающиеся шторы, как единственное напоминание с своем присутствии. Фагот вздыхает и бросая последний взгляд на чиновника появляется рядом с Воландом, придерживая котелок. — Мессир, вы уже разочаровались в моих скромных талантах? А я ведь приготовил для того болвана ещё три варианта пробуждения! Например... — Снисходительно вздыхает, — мог бы устроить ему совещание с призраками всех взятых им взяток. Походка Воланда не замедляется, но уголок его рта дёргается — и Фагот тут же оживляется. — А-а, понимаю! Вам не по вкусу мелкая месть. Тогда, может, обратим внимание на вон того молодого человека? — Указывает на стройного прохожего в кепке, лихорадочно сочиняющего что-то в блокноте. — Бедняга пишет донос на собственную тень. Очень усердствует. Достойный кандидат для... Вдохновения. Но не замечая никакой реакции со стороны Воланда продолжает, серьезнее: — Или... Просто пройдёмся, мессир? Москва ведь сама подбрасывает сюжеты — стоит лишь не мешать ей лгать. Воланд чуть замедляет шаг. — Да. Фагот подстраивая шаг под ритм Воланда, но не в силах удержаться от комментариев: — «Да»— это ведь так многогранно! То ли вы согласны насчёт доносчика, то ли просто наслаждаетесь очарованием московского мощения… — Прыгает через трещину в асфальте. Рыцарь неожиданно хватает Воланда за рукав, указывая на старушку, которая яростно крестит трамвай. — О-о, живая легенда! Анна Тихоновна, семь раз очевидец, дважды пострадавшая от «необъяснимых явлений»… Может, чуть-чуть пошалим? Хотя бы …Ненавязчиво? Воланд останавливается у горящего фонаря, холодный свет подчёркивает его улыбку и острые черты лица: — «Ненавязчиво» — это единственное, чего ты не умеешь, дорогой Фагот. Тяжёлые шаги Воланда отдаются тихим эхом на пустой ночной улице Москвы, а его тень плавно скользит за ним, моментами отставая, но почти сразу же догоняя своего хозяина. Фагот идёт шаркая следом, но так, чтобы не заступать на тень Воланда. — Забавно… Ваша тень сегодня особенно нервничает. То ли дело моя — смотрит под ноги,— …ах, точно, я же забыл её в буфете «Варьете» приколотой ножом к стулу. — Москва, мессир, сама играет с нами. Может, просто… Поддадимся? — Сначала зайдём за вашей тенью, а там посмотрим. Фагот оживляется, но тут же делает вид, что смущён: — О, мой повелитель, вы заботитесь! — Прикрывает лицо рукавом, изображая умиление. — Хотя… Возможно, моя тень уже самоорганизовалась. В прошлый раз она пыталась сдать меня в партком. Но если она опять пристаёт к буфетчику с вопросами я вежливо напомню ей, кто здесь главный. — Уж потрудитесь. Голос Воланда по прежнему холодный, но в нем чувствуется намек на улыбку, которая сразу же попадает как только они выходят из под света фонаря. — Потружусь, конечно… — Фагот вдруг резко оборачивается к зданию «Варьете» и кричит: — Эй, ты там! Заканчивай терроризировать порядочных граждан — марш ко мне! Из-под двери буфета выползает плоская чёрная фигура и нехотя плетётся к ним, волоча за собой прилипший нож для рыбы. — Вот же неблагодарная тварь! — Хватает её за «воротник» и трясёт.— Я тебе — свободу самовыражения, а ты?! Тень брыкается, но тут Воланд всего лишь поворачивает голову — и она мгновенно сливается с Фаготом, становясь обычной тенью. — …спасибо, мессир. Воланд немного кивает, разворачивается обратно и продолжает неспешно идти вперёд. — Ну вот, теперь всё как положено… Хотя, если честно, она всё равно немножко дуется. Впереди на тротуаре луна вытягивает тени прохожих в неестественно длинные фигуры. — Хотя… — вдруг оживляясь,— может, она просто предчувствует, что мы ещё не закончили вечер? — Ваша тень, вам виднее. Отвечает он, не оборачиваясь, в то время, как его тень становится более резкой и угловатой, не совсем соответствуя общему силуэту, но все так же покорно продолжает следовать за хозяином.. — Ах, если бы все проблемы решались так просто… — Хотя… — подмигивает собственной тени,— может, нам тоже добавить немного… драмы? …но позже. Когда мессир не видит. Воланд делает вид, что не слышит слов Фагота и продолжает идти дальше, чуть замедляя шаг. Воланд, не оборачиваясь, но голос звучит чуть суше: — Фагот. Коровьев поворачивает голову в сторону, невинно насвистывая на ходу придуманную мелодию. Они доходит до конца Садовой улицы останавливаясь у дома 302 и поднимаются в "нехорошую квартиру", необычно пустующую. — Ах, родные стены. Воланд проходит к окну, опираясь рукой о подоконник и глядя на Москву. — Вы слишком привязались к этому месту, Фагот. — Но ведь и хаос нуждается в уютной квартире, мессир... — Привязанность — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. — Увы, вы как всегда беспощадно правы, мессир. Впрочем… Отсутствие привязанности тоже требует известной… Театральности. — Театральность — да. Но роскошь — нет. Бросает взгляд на тень Фагота, которая замерла с бутылкой абсента у губ. — Вы забываете, что мы здесь не гости. — Разумеется, мессир! Мы — ревизоры. Всего навсего проверяем москвичей на... Гибкость восприятия. А это место — всего лишь... Временное пристанище. Без намёка на уют. Честное слово. — Ваша театральность сегодня граничит с сентиментальностью, мой дорогой. — Смотрит на Фагота, и в его взгляде — вся тяжесть невозможности привязанностей во всех смыслах этих слов. Коровьев прикладывает руку к груди в полу поклоне, но уже без обычного пафоса — почти искренне. — Виноват, мессир. Он молчит несколько секунд, а затем продолжает чуть тише: — Просто… Иногда хочется сыграть хоть одну сцену без исчезающих декораций. …Но я исправлюсь. — Не исправляйтесь. Это лишит вас... очарования. — холодно, но без упрека отвечает князь, оборачиваясь. Фагот застывает с полуулыбкой, будто пойманный между «спасибо» и «я недостоин» — Тогда… Позвольте очаровывать вас далее. ...Ведь Москва так любит повторения, а мы так любим Москву... — Любовь... Слишком громкое слово, Фагот. Мы лишь наблюдатели с правом редактирования. Впрочем... Иногда стоит позволять себе незначительные поправки.— И вдруг добавляет с улыбкой:— А вы... Продолжайте очаровывать.