Магическая зона.

День был не просто плохим. Он был каким-то вымотанно-тоскливым. Не было громких скандалов, пожаров или попыток побега. Был бесконечный, монотонный поток бумажной волокиты, никому не нужных отчётов, которые проводил какой-то приезжий чиновник с глазами, как у мокрицы. Пик провёл весь день, водя этого чиновника по коридорам, отвечая на его дурацкие вопросы с ледяной вежливостью и чувствуя, как его собственная душа медленно превращается в пыль. Ничто не раздражало больше, чем бюрократический идиотизм, возведённый в абсолют. К вечеру он дополз до своей каморки, чувствуя себя выжатым лимоном. Не физически — морально. Он сидел на краю койки, уставившись в стену, и не находил в себе сил даже снять униформу. В голове стоял гул от бессмысленных цитат из правил и протоколов. Он сидел так, может, час, может, два. Потом медленно поднялся и, не включая свет, побрёл по знакомому маршруту. К камере Джокера. Охранник у его двери, уже привыкший к таким визитам, лишь кивнул и отошёл в сторону. Джокер сидел на кровати, что-то чертя пальцем на пыльном полу. Он поднял голову, увидел Пика в дверном проёме, и его лицо привычно напряглось, готовясь к очередному раунду грубого отчаяния. — Что, опять начальство мозги вынесло? — спросил он, поднимаясь. — Или Вару опять Зонтика до слёз довёл? Давай, разделаемся быстрее, а то я как раз интересную мысль про распределение энергопотоков… — Нет, — тихо прервал его Пик. Он не входил, стоя на пороге, его фигура казалась усталой и какой-то… меньше́й. — Не сегодня. Джокер нахмурился. —Что «не сегодня»? Не сегодня что? Не сегодня бить друг друга об стену? Пик сделал шаг вперёд и закрыл за собой дверь. В камере было тихо, только их дыхание и далёкий гул генератора. —Сегодня не надо жёстко, — сказал он, не глядя на Джокера. — Ладно? Джокер замер. Это было ново. Странно. Он привык к demands, к язвительности, к отчаянной грубости. Но не к этой тихой, почти неуверенной просьбе. — Ладно… как? — осторожно переспросил он. Пик наконец поднял на него глаза. В них не было привычного огня. Только усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость. —Просто… нежно. Если ты, конечно, ещё помнишь, как это. Он сказал это с такой лёгкой, самоуничижительной иронией, что у Джокера сжалось сердце. Он видел этого человека сломленным, злым, язвительным, даже напуганным. Но таким… уязвимым… он видел его лишь раз, и то давно. — Я… — Джокер запнулся, чувствуя себя не в своей тарелке. — Я не очень… с нежностью. — Никто из нас не очень, — Пик медленно снял свою куртку, бросил её на стул. — Но сегодня попробуем. Как эксперимент. Протокол… «Нежность», блять. — Он усмехнулся сам себе, но в усмешке не было веселья. Джокер подошёл к нему. Медленно, неуверенно. Он поднял руку и прикоснулся к его щеке. Кожа была прохладной. Пик закрыл глаза и слегка наклонился в это прикосновение, как котёнок, ищущий тепла. Этот простой жест растрогал Джокера больше, чем всё остальное. Он провёл пальцем по скуле, вдоль линии челюсти, к основанию рога. Он почувствовал, как Пик вздрогнул, но не отстранился. — Холодные, — прошептал Джокер. — Опять. — Всегда, — так же тихо ответил Пик. Джокер наклонился и прикоснулся губами не к рогу, а к его лбу. Легко, почти неслышно. Потом к веку. К уголку рта. Его поцелуи были неуверенными, вопросительными, будто он боялся сломать что-то. Пик стоял неподвижно, его дыхание стало глубже, ровнее. Он, казалось, растворялся в этих редких, осторожных прикосновениях. Джокер повёл его к кровати. Они легли, не раздеваясь полностью, лишь расстегнув то, что мешало. На этот раз не было спешки, нетерпения, ярости. Была какая-то странная, немой договорённость. Джокер касался его так, как будто боялся оставить синяки. Его пальцы скользили по рёбрам, по спине, по бёдрам, не требуя, а спрашивая разрешения. Его губы исследовали каждую родинку, каждый шрам, каждый сантиметр кожи, как будто пытаясь запомнить. Пик лежал с закрытыми глазами, и по его лицу текли слёзы. Тихие, беззвучные. Не от боли. Не от горя. А от чего-то другого. От того, что он забыл, как это — когда к нему прикасаются не чтобы взять, а чтобы дать. Не чтобы сломать, а чтобы… просто быть. Когда Джокер вошёл в него, это было медленно, плавно, с такой бесконечной осторожностью, что Пик снова ахнул, но на этот раз от невыносимой нежности. Он обвил его руками и ногами, притянул ближе, зарылся лицом в его шею. Они двигались в унисон, не спеша, растягивая каждый момент, каждый вздох. Это не было диким животным соединением. Это было чем-то гораздо более интимным. Признанием. Молитвой. Просьбой о прощении и обещанием, данным без слов. Джокер шептал ему на ухо что-то бессвязное — не похабное, а какое-то глупое, ласковое. Называл его своим «колючим уродцем», своим «холодным Рогаликом», и от этих слов, произнесённых таким тихим, хриплым голосом, слёз текли ещё сильнее. Пик кончил беззвучно, просто затрясшись в его объятиях, его тело выгнулось в немой кульминации. Джокер последовал за ним сразу же, прижавшись к нему всем телом, как бы стараясь защитить, укрыть. Они лежали, сплетённые, тяжёлые и мокрые, и слушали, как бьётся сердца друг друга. Гул генератора за стенами казался далёким и неважным. Первым нарушил тишину Пик. —Чёрт, — выдохнул он, и в его голосе снова появились нотки привычного сарказма, но смягчённые, усталые. — Кажется, я сейчас расплачусь, как героиня дурацкой мелодрамы. Джокер фыркнул, не отпуская его. —Давай. Только на меня не сморкайся. Униформа и так едва живая. Пик слабо ткнул его кулаком в бок, но не отстранился. Они лежали молча ещё несколько минут. — Почему? — наконец спросил Джокер. — Почему сегодня… так? Пик вздохнул. —Потому что сегодня… меня так много трогали. Все эти идиоты… чиновник… они лезли, трогали меня своими взглядами, своими дурацкими вопросами… — он замолчал, подбирая слова. — Мне нужно было… чтобы в конце дня меня прикоснулся кто-то, кто не хочет от меня ничего, кроме… этого. Чтобы стереть их прикосновения. Джокер понял. Это было не про секс. Это было про очищение. Про то, чтобы его тело снова принадлежало ему, а не этой системе, не этой Зоне. — Ладно, — он притянул его ещё ближе. — Считай, стёр. До следующего идиота. Пик слабо улыбнулся в его плечо. —Спасибо. За… нежность. Для первого раза было… сносно. — Не за что, — Джокер поцеловал его в макушку. — В следующий раз будет ещё лучше. Натренируемся. Они снова замолчали. За стеной послышались шаги — смена охранников. Пришло время. Пик с неохотой отстранился и начал одеваться. Его движения были медленными, ленивыми. Он чувствовал себя… очищенным. Пустым, но в хорошем смысле. Как после грозы. Джокер смотрел на него, опершись на локоть. —Эй, Пик. —М? —Ты… — он запнулся. — Если ещё раз будет такой день… приходи. Ладно? Просто приходи. Пик остановился, застёгивая куртку. Он посмотрел на Джокера, и в его глазах было что-то сложное, что Джокер не мог прочитать. —Не вошло в привычку, — сказал он наконец. — Один раз — эксперимент. Два раза — шаблон. А я не люблю шаблоны. Он повернулся и ушёл, оставив дверь приоткрытой. Джокер остался лежать на кровати, чувствуя на коже тепло другого тела и лёгкий, едва уловимый запах его кожи. И понимал, что они пересекли какую-то невидимую черту. И что пути назад уже нет. А Пик, выйдя в коридор, прошёл несколько метров и прислонился к стене, закрыв глаза. Его сердце бешено колотилось. Он чувствовал себя голым, обнажённым не физически, а эмоционально. Он показал ему свою самую уязвимую часть. И тот… не воспользовался этим. Не высмеял. Не сломал. Это было страшнее любой грубости. Потому что это означало, что у них теперь есть что-то настоящее. Что-то, что можно потерять. Он выпрямился, поправил униформу и снова надел маску холодного, невозмутимого работника. Но внутри всё ещё теплилось то самое, тихое, нежное тепло, которое подарил ему тот, кого он всё ещё боялся назвать по имени. И он понимал, что, чёрт возьми, возможно, шаблоны — не такая уж и плохая штука.