Последний приказ

— Где ты его нашла? Он украдкой смотрит за темным силуэтом, без движения застывшим чуть поодаль за их спинами. Словно каменное изваяние, тот стоял, кажется, даже не дыша. Возможно, так оно и было. Ё Хан не знал, как работает физиология демонов похоти. Сломанных демонов похоти, чье сознание было перекручено в извращенную, изломанную систему управления, удобно подстроенную под нужды пользователя. Он вглядывается в безмолвную фигуру, изучающе, почти любопытно. С подобными заданиями экзорцист ранее не сталкивался. Это был интересный опыт как минимум. Как максимум – не подъемная даже для него задача. Но он любил вызовы. Монахиня тихо вздыхает, прослеживая за его взглядом. Смотрит на чужие, бездонные глаза, которые заволокло темной, мрачной пеленой пустоты. Абсолютная, бескрайняя бездна, уходящая глубоко в недры разрушенной души. Такой взгляд был у живых покойников. Ё Хан частенько сталкивался с таким на практике. Люди, одержимые, которых уже нельзя было спасти, за пару дней до полного поглощения отравленной, демонической энергией, превращались в нечто...такое. Почти полностью опустошенное и бессмысленное, отблеск прежней, живой, дышащей оболочки, которая ещё не была полностью мертва. Милосерднее всего было добить. До тех пор, пока демон не завладел телом полностью, получая полный контроль над разумом, захватывая удобный, заранее опорожненный сосуд-проводник для собственного проклятого дыхания. Это происходило быстро. Но иногда, за пару часов до отмирания последней клетки души, в глубине их взгляда появлялась тихая, глубокая и молчаливая печаль. Смирение, смешанное с горьким осознанием собственной обречённости. Остатки самосознания того, что некогда было цельным, единым, мыслящим разумом, ныне же даже не понимающего своего собственного существования. Лишь тоска по утерянному, тому, чего память, разорванная изнутри потусторонней отравой, уже не могла сохранить. Но то были одержимые. Существа, жизнь которых шла на дни, если не на часы. Ё Хан оказался не готов видеть подобное на лице живого. Того, кто смотрел. Того, кто реагировал на движения, отслеживая их едва уловимым изменением размера зрачков, кто слышал и понимал речь, отвечая. Коротко, по делу, и лишь когда спросят, но пугающе осознанно. Словно на дне этой бескрайней тьмы агонизирующего проклятия обжигающими цепями растекалось полное понимание всего происходящего. — Знаешь про белый культ? Голос Бхикхуни вырывает из размышлений. Ё Хан моргает пару раз, смещая фокус, и оборачивается к собеседнице. Та смотрит прямо перед собой, плавно перебирая пальцами рукава своей же монашеской рясы. — Слышал что-то пару раз, — он небрежно пожимает плечами, уводя взгляд в сторону. Не может видеть её лицо, выражающее такую бесконечную тоску, направленную на объект их общего интереса. Он не понимает ситуацию, однако количество боли, густой, тяжёлой тучей нависающее над ними едва ли не физическим ощущением тяжести, уже начинает нервировать. Ё Хан даже не знает, с чем вступает в борьбу, но, кажется, проигрывать начинает ещё до объявления начала. — Что-то вроде фанатиков, которые стремятся к идеальному миру путем уничтожения, ну и... Короче, я понял, да, — он неловко усмехается, потирая затылок, и всё же не сдерживается, посматривая краем глаза на таинственную фигуру вновь. Мужчина стоит у разросшегося дуба в тени его ветвей в том же положении, в котором был, когда Ё Хан только пришел. Ветер, колебавший длинные, криво остриженные пряди черных волос, ныряющий под ткань аккуратной, явно выглаженной Бхикхуни рубашки и длинного пиджака, был единственным признаком того, что тот не был ледяной фигурой, выточенной умелым мастером. Он красивый, отметил Ё Хан, неловко переминаясь с ноги на ногу. Был бы ещё хоть немного...живее. Такое пустое, мертвое, отсутствующее присутствие, сильно его нервировало. — Они занимаются незаконными вещами. Даже по меркам... — Бхикхуни не заканчивает, тихо вздыхая. Склоняет голову, обескураженно покачивая ею, и молча кивает в сторону того, кого они и обсуждали. Человека, ради которого Ё Хан явился сюда из Ватикана. — Ван, — тихо, почти ласково зовёт девушка. Её лицо на мгновение проясняется, когда тот быстро фокусирует на ней взгляд. В темноте бездны мелькает узнавание, и нечто отдаленно, едва уловимо похожее на слабое признание и облегчение. Он подходит. Молча, бесшумно, с идеально, неестественно выпрямленной спиной и покорно опущенной головой. Застывает прямо напротив, глядя себе под ноги. Ё Хан чувствует себя неловко. А ещё позорно игнорируемым. — Это...святой отец Иоанн, — Бхикхуни сбивается, и экзорцист видит, с каким трудом она подбирает слова. Мужчина, названный Ваном, молча поднимает на нее глаза, не смея вскинуть голову. Эта измученная, отработанная до идеала покорность Ё Хана начинает раздражать. Не в плохом смысле, нет – он не испытывает ничего негативного к своему новому знакомому, о котором кроме имени и привлекательной внешности не знает ровным счетом ничего. Он не привык к подобному спокойствию. Бездонное озеро безжизненной и бескрайней пустоты что-то медленно отравляло в нем самом. Ё Хан встряхивает головой, отбрасывая ненужные мысли. — Он будет... будешь помогать ему, ладно? — интонации у Бхикхуни мучительно ласковые, такие, словно она говорит с маленьким, несмышленным ребенком. Ё Хан слабо улыбается, нервно, криво, пытаясь подбодрить самого себя. Ему кажется, что он влезает в болото, из которого не сумеет вытянуть ни себя, ни того, кого его просили спасти. — Он мой хозяин? Вопрос, заданный так просто, прямолинейно и до дрожи легко и непринужденно, заставляет его содрогнуться. Ё Хан чувствует, как собственное дыхание встаёт поперек горла, и не пялится на Вана откровенно ошарашенно лишь от едва уловимого тычка в бок от Бхикхуни. Та даже не оборачивается, лишь давит из себя печальную, мягкую улыбку. — Да, — тихо говорит она, — да, Ван. Он твой новый хозяин. — У нас работорговлю вроде отменили, — с глупой улыбкой бормочет Ё Хан, пока его лёгкие оплетают глубокие, болезненные лозы холодного, удушающего ужаса. Он не знает, с чем сталкивается. А понимание того, что обряд экзорцизма не поможет ровным счетом никому, вытравливал душу из него самого. Монахиня снова тычет его локтем с тихим, сдавленным выдохом сквозь стиснутые зубы. Тянет его под руку поодаль, оставив Вану такой же слащаво-ласковый, но неумолимый приказ "ждать". Ё Хан смотрит, как тот безмолвно стоит в том же положении. Ждёт, как и было приказано, словно оставленный сторожевой пёс. Это зрелище, настолько неправильное, неестественное и сломанное, отдающее горечью и сладким запахом гнили на языке, вызывает где-то на подкорке скребущее ощущение отвращения. Ё Хан пока не определяется, к кому именно. *** В следующие дни он начинает ненавидеть одну определенную интонацию и одно не менее очевидное слово. Его утро начинается по новому. Чувствуя чужое, едва уловимое дыхание, проносящееся по комнате дрожащей рябью, он смотрит в потолок, по которому пробегают утренние лучи, рассеиваемые листвой за окном, пока в его голове в такт прыгающим солнечным зайчикам мечутся уже выученные наизусть слова. Бхикхуни говорила, что его растили как орудие. С самого детства, когда тот едва научился говорить. Лишившегося родителей ребенка насильно окунули в пропасть демонического проклятия, смешав нежную, незащищённую возрастом и накопленной аурой душу с самым темным ядом, жестоко вытянутым из потусторонней ямы, ход в которую должен был быть запечатан раз и навсегда. Демон похоти, сказала монахиня. Неполноценный, контролирующий себя. Имеющий свое собственное, подавленное сознание, понимающее абсолютно всё. Лучше бы в Белом культе ему выжгли разум, чтобы тот ничего не понимал, думает Ё Хан, кожей улавливая чужую вибрирующую энергию, тревожными волнами разрезавшую пространство. Вечером он «отдал приказ». — Вот тут, — новый матрас купить экзорцист не успел. Откопав пару лишних одеял, сложил их напротив своего спального места. Кинул туда найденную подушку, постелил старую простынь. Придирчиво осмотрел, довольно улыбнувшись, и обернулся к Вану. — Тут будешь спать, — продолжил Ё Хан, глядя на стоявшую у стены тень. Ван моргнул. Медленно, обрабатывая информацию со странной заторможенностью. — Я должен охранять. — Я тебе что, ребенок, чтобы меня охранять? — шутливо возмутился он, закатывая глаза со мнимым недовольством. Ван не реагирует, как и прежде не реагировал ни на одну из его шуток. Впрочем, они были и не для него. Ё Хану нужно было иметь свой собственный островок стабильности. Что-то, напоминающее ему о другом, настоящем и живом мире, не утопленном в этой ядовитой пустоте. — Я должен. Ван повторял упрямо и бесстрастно, глядя в пространство мимо него. Ё Хан на всякий случай, с глупой, по детски наивной надеждой, пару раз обернулся через собственное плечо в стену, в которую демон так упорно пялился пустым и обезличенным взором. Он бы обрадовался, если бы из стены вылез обезображенный чонёмгви. Даже угробленная на сражение ночь была лучше того, что он видел перед собой тогда. — Это приказ, — скрепя сердце, сжимая кулаки до боли, наконец, произнес он. Только тогда Ван слабо оживился. — Хозяин приказывает спать? Ё Хан кивнул и быстро отвернулся, сглатывая противный комок, скрутившийся в горле и после разросшийся под ребрами. Он не уснул до самого утра, ворочаясь под тонкой простынью, и мягкая ткань казалась пропитанной кислотой, обжигающей кожу. Ё Хан ненавидел приказывать. Он ненавидел всё, подразумевающее хоть какую то жестокость. Даже демонов ему всегда было жаль. Ослепленные собственной яростью, они казались ему потерянными и заблудшими душами, которых он просто не мог спасти. Изгнание он видел прекращением земных страданий. Вана никуда изгнать бы не получилось. Разве что из дома. И то, он пошел бы. Как побитая, покорная собака с разломанной и растоптанной гордостью, от безразличия и глубокой, тихой пустоты в покорном склонении головы которой у Ё Хана под кожей прожигало холодными иглами. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Лёжа на продавленном матрасе, он снова вспоминает их последний с Бхикхуни разговор. Её тихий, насквозь пропитанный глухой печалью голос оставляет на его разуме и душе глубокие ожоги, заставляющие вздрагивать от каждого невесомого прикосновения. — Его не изменить...духовно. Он контролирует себя, его демоническая сущность не влияет ни на что, — тихо шепчет она, глядя вдаль. Ё Хан поворачивается к ней лицом. Спиной к Вану, которого он не мог видеть уже тогда, в первый же день, что они познакомились. Потому что он знал, что скажет Бхикхуни, и эта правда, ядовитая и грубая, была настолько омерзительной, что Ё Хан предпочел обманываться, чем смотреть в глаза её подтверждению. — Спаси его. Я сделала всё, что смогла. Ё Хан слушает, как тихо шуршит простынь под телом демона, неловко рухнувшего вчера вечером на импровизированную постель и на всю ночь застывшего в том же неудобном положении. Думает о том, что было бы неплохо, будь у экзорцистов ещё и психологическое образование. Он не знает, почему Бхикхуни обратилась именно к нему. С той самой стороны повлиять не сумел бы ни он, ни любой другой, даже самый сильный священник, апостол, экзорцист, сын Божий, и миллионы других синонимов. С той стороны у Вана всё было в порядке. Изломанно, неправильно, но парадоксально нормально. Ё Хан умеет очищать души, но он не пробовал их лечить. То есть, пробовал, но слишком неосознанно, ограничиваясь базовой поддержкой, оставленной кому-то украдкой и между делом. Никогда ещё он не брал на себя ответственность за душу, лишённую самой себя. С разочарованным выдохом Ё Хан шумно переворачивается на бок, едва не сбрасывая на пол подушку, и тут же улавливает вздрагивание ауры демона. Тот не движется, но он знает, что Ван уже готов подорваться с места. Готов выполнить любой приказ, отданный даже под едва тронутыми рассветом солнечными узорами, мягко ложащимися на стены и пол комнаты. Ё Хан скрипит зубами и закрывает глаза, утыкаясь в подушку назло. Себе или Вану – он ещё не придумал. *** — Что ты любишь? Он стоит у плиты и борется с желанием запустить в демона сырое яйцо. Тот вряд ли отреагирует так, как должен в идеальной картинке их будущего, уже сформировавшейся в голове Ё Хана, но, как минимум, наверное на него посмотрит. Ему хочется немного, по дружески, придушить человека, распустившего стереотип о пугающих мурашках, бегающих вдоль позвоночника от чьего то пристального взгляда. Это ничто в сравнением с ощущением напряжения от осознания, что этот самый взгляд направлен пустоту, находящуюся даже не в тебе. Ё Хан высыпает в кипящую кастрюлю специи для рамёна быстрого приготовления, прислушиваясь к малейшим звукам. Демон за его спиной, кажется, даже не обернулся в ответ на его вопрос. Правильно, нервно усмехается экзорцист, зачем. Это ведь не приказ и не наказание. Он быстро понял, что всё остальное Ван игнорировал. — Всем же что-то нравится. Еда там... — задумчиво продолжает Ё Хан, вбивая в разваренную лапшу яйцо, — или музыка. Ты слушал музыку? Он наконец разворачивается. Прислоняется спиной к кухонной стойке, рассматривает неловко застывшего у стены демона. Тот не издает ни звука, смотря куда-то сквозь него. Экзорцист устало вздыхает. Можно было научить говорить того, кто не умеет этого. С тем, кого учили молчать, это будет намного сложнее. Он выключает плиту и снимает с нее кастрюлю. Быстрыми, отточенными движениями раскладывает еду по тарелкам. Ставит одну с противоположного края стола. — Садись сюда. Ван послушно движется к столу, и Ё Хан прикусывает язык, осознавая, что его фраза была воспринята как приказ. Это казалось хождением по минному полю. Бхикхуни, – да и теперь уже его собственная совесть, – просила не сменить холодную, колючую цепь и строгий ошейник на мягкую, но неумолимую привязь. Ё Хан знал, что он должен его отпустить. Но как отпустить того, кто не знает, что такое свобода? Это звучало как парадокс и одновременно с этим его странный, новый смысл жизни. В котором по злой иронии абсолютно никакого смысла не было. — Я не стал добавлять соус, если любишь острое, он на столе, — Ё Хан старается говорить непринужденно и позитивно. Так, будто всё в порядке. Будто его собеседник является чем-то большим, нежели бездушным инструментом. — Так вот, — энергично ковыряя палочками содержимое своей тарелки, продолжает он, — я вот например kpop люблю. Слушал когда-нибудь группу Astro? Глупый вопрос. Ё Хан знает, что ему не ответят. Он чувствует себя полнейшим идиотом, от одиночества разговаривающего со стеной. Возможно, в какой-то степени так оно и было. Ван, если бы умел, наверняка идентифицировал себя к чему то, что ближе к неживому объекту, нежели человеку. Ё Хан мог бы разрушить эту неловкую, одностороннюю беседу одним лишь словом. Он мог приказать говорить. И Ван заговорил бы. Неловко, неумело, но ответил. Возможно, даже послушал бы с ним эти проклятые песни. Но что это изменит, Ё Хан не знал. Наверное, это ни на что не повлияет. Поэтому он продолжает говорить в пустоту, глупо надеясь, что рано или поздно она хотя бы начнет его слушать. — Я обычно во время экзорцизма включаю. Через наушники хотя бы все эти вопли не слышно, — мягко усмехаясь, Ё Хан нерешительно поднимает глаза. Ван ест механически, тупо смотря прямо перед собой. Его пальцы слабо вздрагивают в попытках удержать палочки, которыми он не пользовался ранее. Ё Хан пару мгновений смотрит на всплывающие сами собой, участливо подсунутые собственным сознанием образы, и тянется к кухонному шкафчика. — На, так удобнее, — он всовывает вилку в чужую руку. Ван замирает, лишь на секунду, и в том, как вздрагивают его ресницы, Ё Хану чудится нечто похожее на удивление. Он молится, чтобы это было именно оно. Чтобы было хоть что-то, выходящее за четко очерченные границы безразличия. — Кстати, об этом... — он мнется, вспоминая прежнюю тему, размешивает в оставшемся в тарелке бульоне нерастворившиеся специи, — мне нужно съездить на вызов. Духи у кого то завелись, надо шугнуть. Ё Хан тянет очередную почти неуместную улыбку, ловя на себе пристальный взгляд. Ван смотрит, сосредоточенно, серьезно, без тени заинтересованности и любопытства. Лишь полная готовность в любой момент по приказу сорваться с места. Он оружие, вспоминает Ё Хан слова Бхикхуни. — Будь с ним помягче. Он не умеет ничего, кроме сражений, поэтому... будет лучше, если ты начнёшь использовать его. Не так...не так, как они, — грустно бросила она напоследок, прежде чем отстраниться от Вана, которому заботливо поправляла волосы. Тот безразлично смотрел вдаль, будто не понимая, что обсуждают его, как безучастную вещь или предмет интерьера. А может, он попросту не знал иного. Это было бы логично. В жизни Вана ничего не имелось и рос он с одной конкретной целью и единственным смыслом. Но что-то в глубине души Ё Хана отзывалось резкой, режущей болью, сжимающей спазмом желудок. Использовать его также, как и его прежние хозяева казалось кощунством несмотря на то, что Ван не способен ни на что другое. Неозвученное приглашение пойти с ним на обряд экзорцизма повисает в воздухе, и Ван напряжённо смотрит на него. Ё Хан наблюдает за тем, как тот чуть сильнее сжимает в тонких пальцах вилку. Приказ не был отдан в столь очевидной, давно отработанной им ситуации, и он видит, как Вана ломает изнутри. Впервые он видит в нем страх. Глубокий, животный ужас перед неизбежным. Ему кажется, если он двинется сейчас, Ван зажмется в угол, как загнанный зверь, уже не пытающийся сопротивляться. Желающий только избежать очередной боли которая была его извечным спутником. Он сглатывает горькую ненависть к тем, кто взрастил в нём это чувство. Убежденность в том, что несоответствие отпечатанным в его разуме шаблонам была его личной провинностью. — Будешь сидеть тут. Дома. Понял? — вместо этого наконец выдыхает Ё Хан. Рассеяно водит по краю тарелки металлическими палочками, слушая тихий скрежет, — помоешь посуду. Ты умеешь? Ван медленно моргает и смотрит почти растерянно. На его лице даже изменение взгляда отражается высшей степенью эмоциональности. — Да, точно. И приготовь обед, ладно? Неважно, что, я всё ем, — он улыбается, чувствуя как сердце сбивается с привычного ритма. Всё внутри вздрагивает от недоверия и хрупкой, едва ли оправданной надеждой. Правильно, думает Ё Хан. Он должен понять, что есть мир за пределами его клетки, из которой его вытащили физически, но всё ещё не могут достать морально. Он обещает себе, что никогда не даст ему вновь быть «использованным». — Хозяин, ты приказываешь? — Ван звучит бесстрастно, несмотря на то, что видел в глубине омутов его глаз Ё Хан. Он сжимает зубы, вставая, подавляя желание резко вскочить, пулей вылетев из кухни. Лишь бы не видеть этой пустоты, пропитавшей разорванную душу. Не слышать этого голоса. — Нет, — он отрывисто мотает головой, глядя вниз. Не зная, куда деть руки, машинально подвигает пустую тарелку к Вану, — нет, это просьба. Ты... можешь этого не делать. Но я бы... Я бы хотел. Ё Хан быстрым шагом уходит, чувствуя спиной взгляд. Он ощущает пустоту не только вокруг, но и внутри себя. Ему кажется, что пережитое страшнее и больнее любой, даже самой выматывающей схватки с самым сильным демоном. *** На вызовах ему часто попадаются дети. Наверное, чаще всего духи предпочитают именно их. Такой выбор кажется Ё Хану весьма логичным. Их души проще совратить и сломать. Обряды в таких ситуациях ощущаются для него самого сплошной болью, прошивающей его разум, сознание и всё самое сокровенное, что в нем есть. Он не переносил насилие ни в каком из его видов, но мучение тех, кто не был способен не то, что дать сдачи и защититься, но даже его понять, Ё Хана вводило в отчаяние, не дающее спать по ночам. Отражение страданий всех тех детей теперь он видит каждый день. Ван бродил по его дому беззвучной, неприкаянной тенью. Лишившись основной своей деятельности, демон, кажется, впервые был потерянным. У Ё Хана рвало на части душу, когда он, украдкой наблюдая за ним, видел вспыхивающее под плотным, толстым льдом равнодушия болезненную, какую-то мучительно беспомощную, детскую растерянность. — Выбери, — он подошёл к нему однажды с телефоном, ткнув экран с открытым на нём музыкальным плейлистом. Ван, сидящий на подоконнике, поднял глаза с глухим непониманием. — Хочу в доме прибраться, — непринужденно говорил Ё Хан, с улыбкой смотря на демона сверху вниз. Он кивнул через плечо в сторону разбросанных по гостиной вещей, — не люблю в тишине. Выбери, что включить. По названию, по обложке...как угодно. Суть была не в музыке. Ё Хану было плевать, что он включил бы. В его груди вместе с болезненно ударяющимся о ребра сердцем билась отчаянная надежда на то, что Ван в принципе сумеет сделать хоть какой-то собственный выбор. Тот колебался. Долго, встревоженно переводя взгляд с протянутого ему гаджета на своего хозяина, который давал ему слишком опасные и непонятные поручения. Ё Хан стоял без движения, и эти минуты ожидания были для него длиннее самой длинной службы. Когда чужой палец осторожно коснулся экрана, а из динамиков полился звук, Ё Хан чувствовал себя так, словно он только что сумел спасти от гибели уже почти утащенную бесами в ад душу. — Хорошая песня, — при всех его стараниях, его голос дрогнул. Он быстро поправился, отворачиваясь и продолжая говорить. Глупо, бессмысленно и в пустоту, пытаясь заполнить её собственной энергией, — давно её не слушал. Вот, возьми. Не глядя, он положил телефон на край подоконника, с противоположной от Вана стороны. — Включи что-то ещё, как закончится. Он ушел вглубь комнаты, стараясь не оборачиваться. Надеясь, что эта просьба, эта странная, извращённая в сознании демона форма приказа, сумеет изменить хоть что-то. Он всё ещё ходил по минному полю, но теперь оставалось пройти чуть больше середины. С наступлением осени работы прибавилось. Забавная закономерность, думает Ё Хан, рассматривая пустой холодильник, наполнять который у него не оставалось времени. Нечисть, как животные, имеет свой биологический ритм. Осенью и весной дуреют в край. На Ване, правда, это почти никак не отражается. А жаль. Ё Хан бы уж больше предпочел прятаться от взбесившегося демона по комнатам, пытаясь усмирить его словами, а не экзорцизмом, чем смотреть на его обезличенную оболочку, которая его мучительными стараниями заполнялась издевательски медленно. — А нам есть нечего, — задумчиво тянет он, привлекая чужое внимание. В его груди непроизвольно расцветает тепло, когда Ё Хан осознает изменения. Ван, вновь прильнувший к стеклу, оборачивается. — Давай пойдем в магазин. Не хочу заказывать доставку, надо же иногда гулять, — он усмехается, захлопнув холодильник, и разворачивается к нему, — а то я только по подвалам и чердакам ползаю, уже тошнит от этой пыли. — Там холодно. Ё Хан замирает, не веря в услышанное. Ван смотрит на него, и ему кажется, что в бездне впервые мелькает нечто, похожее на жизнь. Демон щурится, прежде чем отвернуться к окну, и в этом месте Ё Хан видит почти что живое, человеческое недовольство. — Ну что поделать, — он не подаёт виду. Усмехается, разводя руками, и отходит по направлению к гостиной, — кушать то всё равно хочется. Впервые он выводит Вана на улицу. Тот молча осматривается вокруг, следуя за ним неотступной тенью. Ё Хан замирает на пешеходном переходе, дожидаясь, пока тот поравняется с ним. — Я же сказал застегнуть до конца. Замёрзнешь, а я не умею лечить демонов, — он разворачивается к нему, протянув руку, и привычно медлит, давая Вану момент обработать происходящее. Понять, что прикосновение не повлечет за собой боль. Ван не двигается, сверля его взглядом, а Ё Хан благодарит Бога за то, что тот его ослушался. Он застегивает молнию куртки на нем до конца, придирчиво оглядывая результат, а затем, не сдерживаясь, на всякий случай натягивает на него капюшон. Ван еле слышно фыркает, закатив глаза под опущенными веками, и у Ё Хана мучительно сладко ноет сердце от счастья осознания их хрупкого прогресса. Они не доходят до магазина несколько десятков метров. Ван по инерции проходит дальше, когда Ё Хан останавливается, и оборачивается с едва видимым недоумением. — Смотри, — тихо, завороженно выдохнул экзорцист, поднимая голову, — снег пошел. Он почти не дышит, когда Ван прослеживает траекторию его взгляда. Ему кажется, что он слышит немой вопрос демона, который смотрит на него как на полного идиота. К чувству неловкости за собственные действия Ё Хан за эти месяцы уже слишком привык. Его дыхание перехватывает, когда он видит, как в бездонной глубине чужих зрачков, в которых звёздными искрами отражаются кружащиеся в воздухе снежинки, загорается слабый, почти невесомый интерес. Сердце вздрагивает, и проваливается куда то вниз, стоит только ладони демона подняться. Он аккуратно ловит на пальцы падающую снежинку, почти по звериному, с наивным, осторожны интересом принюхиваясь. Ё Хан не двигается, и ему приходится опустить веки, не давая слезам сорваться с ресниц. *** Ночью он снова просыпается от чужого, хриплого, сдавленного стона. Ё Хан научился не вскакивать с матраса, подрываясь к демону, окованному цепями кошмаров и ночной агонии. В первый раз он не сумел сдержать свою естественную реакцию, требовавшую помочь, защитить и уберечь. Сейчас он не позволяет себе такого, боясь напугать. Личность, которую Ван сумел для себя воссоздать, была слишком хрупкой, и Ё Хан думал, что, наверное, это ещё опаснее чем первый этап их отношений. Любой сдвиг сломает всё, что они выстраивали, и Ё Хан не уверен, что сумеют восстановить. Можно приучить сломленную душу к тому, что в мире есть не только боль. Он сомневается, что получится переубедить её дважды. Пока что ему есть, из чего восстанавливать. Он тихо переворачивается на бок. Смотрит на искаженное агонией и болью лицо метавшегося во сне Вана и медленно протягивает руку к его матрасу, который он сдвинул ближе к своему ещё месяц назад. Ё Хан никогда не касается его напрямую самостоятельно. Он может, проходя мимо, поправить на нем одежду. Протянуть еду или тарелку, прося помыть. Но никогда не притрагивается к его телу. Поэтому он кладет ладонь рядом с судорожно сжатыми кулаками демона. Расправляет пальцы, оставляя между их руками расстояние в пару сантиметров. Чувствует кожей холод, исходящий от Вана. Не тот мертвый и безжизненный, что окутывал его плотным саваном при их первой встрече. Живой. Холод, пробирающий до костей от жгучего, выжженного в подсознании страха. Ё Хан ненавидит себя за радость, но не может сдержать сворачивающееся в груди клубком тепло. Слезы, встающие на глазах Вана после каждого болезненного пробуждения, говорили о том, что он снова мог быть живым. Погруженный в свои мысли, Ё Хан не сразу замечает, как Ван открывает глаза. Он чувствует тепло, исходящее от экзорциста – не только простое, физическое, но и его теплую, мягкую ауру, нежно струившуюся между пальцев, покрывая его, словно защитный слой тяжёлого одеяла. Чужие пальцы нерешительно цепляются за его запястье. Он слабо улыбается, ерзая на покрывале, и смотрит прямо на демона. В ответном взоре не было отчаяния. Лишь глубокая, бездонная печаль и усталость. Раньше, после таких его кошмаров, Ё Хан долго говорил с ним. Осторожно укутывал в плед, чувствуя как мороз проходит по комнате, испускаемый поврежденной, израненной демонической душой, и беспрестанно что-то рассказывал. Об обнаглевших в край клиентах, которые затирают о каких-то льготах, выпрашивая скидку. О баснословных ценах на продукты, нереальных счетах за коммуналку, о дорогом транспортном проезде. Говорил обо всем, что не было связано с его прошлым. Обо всем, что показывало, что мир продолжает существовать, и он шире и просторнее его камеры заключения. Что в нем есть свои, простые и бытовые проблемы, мысли о которых вскоре вытеснят остальную, глубокую боль. Ё Хан хотел верить, что это возможно. Но в такие моменты он не думал настолько далеко. Он хотел сделать что угодно, чтобы вакуум развеялся и в глазах демона появилось хоть что-то, кроме пустого, отчаянного безразличия. Ван не шевелился после таких снов. Открывал глаза, разбуженный собственным стоном, и смотрел в потолок. Когда однажды по его вискам потекли слезы, Ё Хану показалось, что он выиграл самую тяжёлую и мучительную войну. Учитывая то, что было раньше, он не мог не радоваться немыслимому прогрессу. — Хозяин, — тихо, почти неслышно шепчет демон, и его глаза сверкают в полумраке. Ё Хан прикусывает язык, расслабляя ладонь, когда чувствует, что Ван осторожно, почти скромно тянет ее к себе. Он тычется холодным носом в его пальцы, прижимая их к своей щеке, и смотрит на него из под упавших на лицо волос с такой невыразимой тоской, что экзорциста вновь начинает тошнить. — Не отдавай меня им снова. Ё Хан не выдерживает. Осторожно, чтобы не спугнуть, он перебирается на его матрас, преодолевая расстояние в тридцать сантиметров. Ван смотрит на него снизу вверх, и на его лице, таком ужасающе наивном и по детски доверчивом сейчас, отражается почти животная мольба вместе с отчаянной надеждой. — Пожалуйста, хозяин, — оковы, в которых он был выращен, трескаются, когда Ё Хан впервые прижимает его к себе, ложась рядом поверх одеяла. Его руки трясутся, и ему едва удается выровнять дыхание, пока Ван глухо, надрывно плачет, уткнувшись в его грудь, — пожалуйста, я буду послушным. Не отдавай. Ё Хан должен сказать, что ему это не нужно. Он должен, и он хочет – слова сами рвутся наружу. Вместо этого он стискивает его в своих объятиях ещё крепче, впервые в полной мере осознавая хрупкость чужой души, скрытой в опасном, смертоносном теле. Теле, которое сейчас прижималось к нему в поисках защиты, незнакомой ему с рождения. — Не отдам, — шепчет он вместо этого, зарываясь лицом в влажные от холодного пота волосы, слушая надрывный вой забитого, измученного животного, — обещаю. Не отдам. *** Он рассеянно моет посуду, наблюдая, как струи воды стекают по его рукам, когда чужое тепло внезапно прижимается к спине. Ё Хан слабо улыбается, выключая кран, и тянется к полотенцу. — Ленивый обнаглевший чёрт, — усмехается он, вытирая руки, чтобы после мягко коснуться пушистых волос. Ван довольно мурлычет, потираясь щекой о его плечо, а после упирается носом в шею, с удовольствием вдыхая его запах. — Купи посудомоечную машину. Или как там... — сонно урчит он, щуря глаза на Ё Хана, и радостно вжимается в него, ныряя в объятия, когда тот разворачивается, чтобы притянуть демона ближе. — А деньги я, по твоему, откуда взять должен? — экзорцист шутливо закатывает глаза, и слегка морщится, когда Ван игриво прикусывает клыками изгиб его шеи. — А для чего ты шляешься каждый день по городу? — тот тычет его в бок, отстраняясь с издевательским смешком, — бросаешь меня и бежишь к своим этим...кого ты там изгоняешь. Ё Хан качает головой. — Ревнуешь? Ван, уже собиравшийся направиться в их общую спальню, застывает. У Ё Хана, у которого за годы борьбы за неустойчивое счастье выработался не один рефлекс и не одна собственная травма, сердце сжимается животной паникой, когда демон сохраняет прежнее положение дольше пары секунд. Но когда Ван оборачивается, на его лице играет хитрая улыбка. Он склоняется к нему, упираясь руками о столешницу позади него, и быстро, дразняще прижимается к его губам своими, едва не промахиваясь в попытке ретироваться сразу после этого. — Ревнуешь, — удовлетворённо тянет экзорцист, не позволяя сбежать. Перехватывает руками поперек живота, притягивает спиной к груди, вызывая тихий писк. — Прекрати, извращенец, — бурчит Ван, делая вид, что пытается вырваться. В противовес своим словам, склоняет голову набок, с дрожащим выдохом закрывая глаза, когда зубы Ё Хана осторожно цепляют нежную кожу на плече. Он откидывается к его груди, расслабляясь в его руках, и Ё Хан ловит его губы в поцелуе. Уже после, глубокой ночью, когда они оба лежали, переплетаясь между собой на узком матрасе, демон задумчиво смотрел в окно. В такие мгновения у Ё Хана перехватывало дыхание, когда он видел ненавистную ему пелену бездонного горя, туманившую взгляд. В такие мгновения он всегда прижимал его к себе ближе. Зарывался пальцами в мягкие пряди, обхватывал рукой обнаженное тело, невесомо скользя пальцами по многочисленным шрамам, историю которых он по прежнему не знал, и был готов никогда не узнавать. Вдыхал его запах, смешанный с ароматом их общего геля для душа, чувствовал пульсирующую под кожей энергию. Мрачную, демоническую, но живую. Энергию сломленной души, а не мерную пульсацию вышедшего из строя инструмента. — Эй, — Ван кладет голову ему на плечо, медленно моргая. Переводит взгляд, изучая его лицо некоторое время, прежде чем протянуть руку, касаясь кончиками пальцев чужой щеки. Ё Хан выдыхает, прикрывая глаза, поворачивается на бок, позволяя ему эту проверку. Убеждение, что он всё ещё жив. Что всё, чего они достигли, не было жестоким сном о недоступной счастливой реальности. — Если...что-то случится, — он пытается звучать спокойно и равнодушно, но Ё Хан слышит дрожь в голосе и пальцах, медленно скользящим по его лицу. Ван отслеживает взглядом собственные движения, проводя фалангами двух пальцев вдоль его щеки, спускаясь к подбородку. — Не знаю, головой ударюсь и с ума сойду, — Ван нервно усмехается, с преувеличенным вниманием и трепетом обводя кончиком пальца контур губ партнёра, чтобы снова обхватить его щеку ладонью, — да похуй, в общем то. Если я снова стану...таким. Он закрывает глаза на пару секунд, дрожаще выдыхая воздух, прежде чем снова посмотреть на Ё Хана. В его глазах застыла стеклянная завеса, и экзорцист едва сдержался, чтобы не прижаться к его губам, затыкая. Не обхватить его руками, заставляя замолчать. Не говорить то, что заставит его плакать. — Не позволяй мне жить. Я...не думаю, что выберусь во второй раз. Ё Хан смаргивает дымку, каплями пробежавшую по щекам, и поднимает руку к ладони Вана, всё ещё лежавшей на его лице. Переплетает их пальцы, чувствуя как уже ожившее тепло демона погружается в холод мрачной, тихой паники. — Этого не будет, — хриплым, надтреснутым голосом обещает он, — я этого не допущу. Ван криво, неловко улыбается, и тянется к нему, чтобы спрятать лицо на груди. — Спасибо, Ё Хан. Имя, сорвавшееся с языка демона мягким выдохом, обжигает нутро болезненной, щемящей нежностью. Ё Хан обнимает его, как в последний раз, отдавая бесчисленные клятвы хранить его покой даже ценой собственной жизни. *** Когда Белый культ приходит за своей игрушкой, Ё Хана не оказывается дома. Возможно, жестокое совпадение, а может, холодный расчет. Имеет ли это смысл? Он не знает. Он не хочет об этом думать. Когда он бежит к заброшенному складу на краю города, задыхаясь от режущей лёгкие боли, боясь потерять последний, рваный и едва уловимый след раненной, молящей о его спасении энергии Вана, Ё Хан думает лишь о глазах демона, в которых теперь всегда горела искра. О его руках, постоянно нагло забирающихся под рубашку. О теплом дыхании, опаляющем шею, когда тот спал, прижавшись к нему, закинув на него все конечности и подмяв под себя одеяло. О тихом смехе, который всё чаще вырывался из его груди, когда они сидели по вечерам, прижавшись друг к другу перед экраном телевизора, смотря какие-то глупые, бессмысленные дорамы. Он думает о том, что не переживет, если всё это потеряет. Он молится так, как никогда в жизни. Молится о том, чтобы его любовь, его смысл, его искупление всех возможных грехов, что он мог совершать, остался в живых. — Что ты с ним сделал?! — Ё Хан не узнает собственный голос, когда с силой ударяет незнакомца спиной о кирпичную кладку. Сжимает до боли в пальцах ворот его одежды, и вновь умоляет Бога дать ему сил сдержаться, чтобы не снести нахальную ухмылку с чужого лица кровью. Парень улыбается, его глаза сверкают из под белых волос. Он высвобождается из хватки, плавно, но твердо отцепляя трясущуюся ладонь от своего пиджака. — Можешь оставить его себе. Белому культу не нужны поломанные вещи. — Что ты сделал?! — тихо, с расстановкой шипит Ё Хан, пока его собственная аура кипит под кожей, желая вырваться наружу, аннигилируя всё на своём пути. Он хочет разорвать ублюдка, стоявшего перед ним, в клочья, сравнять его ошмётки с землёй, а затем развеять прахом всё, что может хотя бы на секунду напомнить Вану о пережитых им страданиях. — Ничего такого, — тянет тот, и Ё Хан едва не кричит от собственного бессилия, видя на его лице откровенную насмешку, — напомнил, кто он на самом деле. Ё Хан заходит в помещение на негнущихся ногах. Каждый шаг ощущается хождением по битому стеклу, осколки которого впиваются всё глубже. Ужас, которого он не испытывал ни разу за всю свою карьеру, прижигает нервы. Ё Хан знает, что не хочет видеть того, что было внутри. Спертый воздух, пропитанный вкусом крови, жженой плоти и немого, невысказанного отчаяния, въедается в лёгкие, оседая на них кислотным порошком. Свет сюда почти не попадает – только пара лучей падает из разбитого окна под самым потолком. Изогнутые, застывшие во времени осколки отражают солнечные отблески, разбрыгивающие по помещению свое мерцание. Ё Хан замирает посреди склада. Среди обломков, ненужных и забытых вещей, разломанных досок и прочего хлама, покрытого пылью и грязью, он безошибочно находит взглядом силуэт. Застывший, как каменное изваяние. — Ван, — хрипло зовёт он, и едва не задыхается от слез, подступающих к горлу. Демон поднимает глаза. Он стоит, прижавшись к стене, однако услышав оклик, отступает вперёд, едва не падая. Его одежда изорвана и покрыта кровью, сквозь висящие лохмотья Ё Хан видит обожженную святой водой кожу. Он беспорядочно скользит взглядом по телу того, кто ещё недавно безмятежно лип к нему, отбирая еду, боясь поднять глаза. Ё Хан не хочет видеть его лицо. — Ван, всё... всё хорошо, — он сглатывает липкий ком в горле, подступая ближе, стараясь сдерживать неконтролируемо бьющую его дрожь, — это я. Тебя больше никто не тронет... Экзорцист подходит вплотную. Наконец решается посмотреть в его глаза, и задыхается от стиснувшего лёгкие рыдания. В темной бездне отражается его собственное, заплаканное отражение. — Ван... — его рука дрожит, и он едва поднимает ее, чтобы коснуться чужой щеки. Демон смотрит в пустоту с безразличным ожиданием. — Пойдем...пойдем домой, Ван, — Ё Хан пытается. Пытается звучать как и прежде. Спокойно, уверенно, решительно. Так, словно всё под контролем. Словно достаточно поговорить, чтобы растопить этот лёд, намертво вмёрзший в осколки израненной души. Души, что развеяли прахом вместо всех членов культа, которых он мечтал уничтожить, прожигая их святой молитвой о справедливости. — Как прикажете, хозяин. Голос демона, хриплый, измученный, и тошнотворно равнодушный, надламывает в Ё Хане остатки его собственной, лживой надежды. Он обвивает его шею, прижимая к груди, прячет лицо на его плече, и глухо, отчаянно рыдает так, как не плакал никогда. Даже в детстве, когда, скрутившись в сугробе, он выл от непрекращающейся боли и молил о спасении. Ван не движется, и в его теле даже не появляется напряжения. Словно он уже не боится возможной боли. Словно он знает её неизбежность и лишь находится в вечном, смиренном ожидании. Ё Хан сжимает руки на его спине, и не узнает собственный, рыдающий хрип, измученный и пропитанный насквозь мучительным бессилием, от которого хотелось разбить голову о стену и выдрать из себя душу. — Пожалуйста, Ван, пожалуйста, — бессмысленно бормочет он, едва не сползая на пол. Ё Хан удерживается на ногах из последних сил, прижимается носом к холодной коже. Вдыхает сырой, металлический запах крови и страха, который ещё совсем недавно был пропитан его жизнью и теплом. — Обними меня, — его трясет, пока он тупо смотрит в противоположную стену. Ван не двигается ещё пару секунд, и Ё Хан так отчаянно надеется, что это колебание, живое, настоящее, естественное, что не сдерживает рыдание, эхом разносящееся по пустому помещению. Руки демона, холодные и безжизненные, ложатся на его спину. Без тени чувств или желания. Глухое, слепое и немое выполнение отданного приказа. — Хорошо, хозяин. Ё Хан не знает, сколько они так стоят. Он не выпускает Вана из объятий, вжимая в свое тело, словно желая слиться с ним воедино, отдать ему всю свою душу заместо той, что у него безжалостно отняли. Когда он наконец отстраняется, он чувствует себя пустым. Словно вместе с душой Вана, часть его умерла безвозвратно. — Закрой глаза, чертёнок, — ласково, дрожащим от слёз голосом просит он. Ждёт, пока демон безоговорочно повинуется, прежде чем бережно обхватить его голову ладонями. Скользит губами по его лицу, собирая кровь, засохшие слезы, пытаясь запомнить вкус его поцелуя, теперь совсем другого – холодного, безжизненного и абсолютно мертвого. Сжимает пальцы чуть сильнее, запуская их в спутавшиеся волосы, и закрывает глаза. Оглушительный хруст звучит как выстрел, направленный в его сердце.